- Хотя бы помочь нам, - говорит Илья.

- Чем помочь?

- Знаниями.

- Мы не можем вмешиваться в чужую жизнь. Рано или поздно это кончается столкновением, иногда гибелью всей планеты. Но мы не хотим завоевывать планеты. Жестокость - не наша цель.

- Вы ничего не нашли?

- Планет много. Мы можем выбирать.

- Земля кажется вам хорошей? - спросила Аня.

Видимо, Лиа не так поняла вопрос. То, что произошло дальше, не могло быть ответом. После уже Аня говорила, что хотела спросить, красива ли наша Земля - ее океаны, материки. С минуту Лиа не отвечала. Потом подняла руки к голове и повернула брошь, которой были украшены ее волосы, какою-то гранью к нам. Все вдруг исчезло: тундра, багровый закат. Перед нами встала толпа с перекошенными от крика лицами. Крик оглушил нас, будто рядом включен динамик или мы сами были в толпе. Люди потрясали кулаками, плакатами, на которых черным были написаны какие-то иероглифы, там и тут по-английски - "NO!" Картина чуть отодвинулась: коренастые полицейские, с потными лицами, отжимали толпу от набережной в улицы, запруженные людьми. Картина еще отодвинулась, открылся залив, продолговатое хищное тело подводной лодки под флагом с полосами и звездами...

Все это продолжалось секунду и сменилось другим. Мы увидели улицу, стиснутую скалами многоэтажных домов; окна огромные, но они казались слепыми. И люди на улице - тоже слепые от ужаса: несколько молодцов, с рукавами, закатанными по локоть, били негра. Они били изощренно и деловито, поднимали его с асфальта, залитого кровью, и били, били, серая безжизненная голова негра, как резиновая груша, моталась из стороны в сторону. Слышалось сосредоточенное сопенье - убийцы занимались привычной работой. А кругом стояла толпа, с пустыми, насквозь пронизанными страхом глазами... Я слышу, как тяжело дышит Аня, скрипит зубами Илья, меня почти рвет от этой жестокости. Когда же все кончится?.. И картина, словно щадя нас, гаснет.

Лиа отняла пальцы от черной броши и, не глядя ни на кого, спросила:

- Почему вы такие?

Диалог третий

Поставив этот вопрос, Лиа уходит. А мы готовы кри-, чать от стыда и отчаяния из-за всего плохого, что творится на нашей планете.

Лиа идет, не оглядываясь, склонив голову. Может, она жалеет нас, может быть, презирает, что одинаково обидно для нас, жестоко.

Мне кажется, что больше мы ее не увидим.

- Я пойду за ней!

Сядь! - говорит Илья.

Но я не могу сидеть. Илья хватает меня за плащ, тянет вниз:

- Сядь! Что будешь делать? Молиться на шар?

Аня тоже не на моей стороне:

- Виталий, ничего ты не сделаешь...

И опять мы сидим. Шуршит по брезенту дождик. Не хочется говорить, думать. Но не думать нельзя.

- Не может быть, - возмущается вслух Илья, - чтобы она не видела ничего хорошего, наших городов, гидростанций? Зачем она показала такую муть?

- Но ведь это же есть! - жестко сказала Аня. - Куда от этого спрячешься?

С минуту она молчит, борется с собой, чтобы не говорить резко, но побороть себя не может:

- И нечего прятаться: она видела все! Гидростанциями ее не удивишь, а жестокости у нашего времени хватает. Может быть, гуманизм у них - высший критерий. Да и как иначе? Мы не знаем, насколько они ушли вперед, но у себя на планете они давно пережили наш период истории.

- Тем более должны быть снисходительными, - спорил Илья.

- К мерзости? Видел, как били негра?

- Не везде же так!

- Не везде, конечно, я согласна,- потому что живу на Земле. Но Лиа не может делить человечество на плохих и хороших. Она видит планету в целом!

- Ее надо разубедить.

- Как разубедить?

- Виталий, садись к передатчику!..

Пять часов я сидел на ключе, вызывал Нордвик и Диксон, пытался наткнуться на корабли, идущие по Северному морскому пути. В минуты затишья, когда все океаны слушали "SOS", хотелось бреоить в эфир: "Помогите!" Но кто поверит бедствию на сухопутных координатах? Скажут - хулиганье...

- База Травкина! - взывал я. - Башин, Владимир Башин! Срывается контакт с представителями другой планеты... Прилетайте немедленно!..

Это и еще многое бросал я в эфир. Просил соединить пеня с Красноярском, вызвать инженеров, ученых.

Наконец мне удалось связаться с поисковой группой нашего треста, работавшей на берегу Хатаяги.

- Витька, ты? - спросил радист Андреев. - Что у вас там стряслось? Живы?..

Минуту слушал, как мне показалось, рассеянно.

- Что-то ты говоришь не то... - перебил. - Свяжу тебя с Башиным. Через тридцать минут мой сеанс. Жди.

Еще около часа сидим у рации. Лица Ильи и Ани каменеют от ожидания. Может, Андреев забыл? Или вовсе махнул рукой? Тогда идти через тундру на океан, сигналить кораблям с берега. До океана пятьдесят километров - два дня пути через болота... А что подумает Лиа, когда увидит, что кто-то из нас ушел? Не усмотрит ли в этом опасности для себя?

Но вот в наушниках запела морзянка:

- Главный радист Таймырской георазведки Башин слушает!

- Володька! - воспрянул я. - У нее складывается мнение, что мы на Земле почти дикари. Чем мы разубедим ее? Рассказами?.. Она принимает на шар изображение любой точки планеты, видит такое, что нам не снилось. В любую минуту она может покинуть Землю. Понимаешь ты - навсегда!.. Умоляю тебя, Володя, позови к аппарату начальника, иначе - не знаю! - разобью себе голову от отчаяния!

Башин ответил:

- Дурак!

И прекратил прием.

С минуту мы сидим ошеломленные.

- А черт! - вскочил вдруг Илья. - С твоим Башиным!.. Ведь она может сейчас улететь! Я пойду!

Сбросил плащ, зашагал к шару.

- Илья! - крикнула Аня.

Брагин не обернулся. Мы встали и пошли за ним. Мы не знали, чего хочет Илья, но вспомнили слова Лии о том, как трудно цивилизации разных планет вступают в контакт. Столкнулись две маленькие частицы разных миров, - и вот уже налицо непонимание, почти конфликт... Трудные были эти полкилометра. Конечно, Лиа видела нас, - после встречи мы подходили к шару впервые. Чего мы хотели? Этого не понимали мы сами, не знали, что сделает Илья через минуту Лиа может прочесть его мысли, но мы с Аней этого не могли. Что у него на уме? Дойдем ли мы вообще до шара?..

Но мы дошли. Теперь мы увидели все втроем, - возможно, потому, что чувства наши были обострены, - как раздвинулись стенки шара и Лиа вышла навстречу. Она смотрела в глаза Илье, остановившемуся в трех шагах от нее. Илья не опустил взгляда.

- Я хочу рассказать, - произнес он, - как было.

Тут только мы поняли Илью и его порыв. Каким бы могуществом ни владела Лиа, она могла видеть Землю такой, какова она в данный момент, сейчас. Надо было показать ей историю, пусть не планеты, - нашей страны.

- Какие у тебя есть возможности? - спросила Лиа.

- Память! - сказал Илья.

- Хочешь отдать мне память? Это опасно!.. - На ее лице отразилось смятение. - Процесс отдачи необратим. Ты умрешь от истощения нервных клеток.

- Люди Земли - не трусы! - сказал Илья.

- Что же движет тобой? - с любопытством спросила Лиа.

- Правда!

- О чем?

- О нашей стране.

- Земле?..

- О Земле - тоже.

Лиа раздумывала, колебалась.

- Что же вы?!. - почти крикнул Илья.

- Не могу согласиться, - сказала Лиа. - Ты погибнешь.

- Илья! - Аня испуганно тронула его за плечо.

Но остановить Брагина было невозможно. Он воевал на фронтах Великой Отечественной войны, ходил в атаку. И сейчас Илья шел в атаку. Он чувствовал себя солдатом на передовой линии всех землян.

Лиа видела решимость Ильи. Понимала ли она его правильно? Может быть, приняла его резкость за вызов ее миру. Посчитала, что отступать нельзя, и приняла вызов?..

- Говори, - сказала она. - Вспоминай!.. - Повернула вкруг запястья браслет. Шар вспыхнул белой чистой поверхностью.

Илья рассказывал образами. Все, что он видел в жизни, знал по книгам и кинофильмам, сейчас проносилось, как вихрь, на белом экране. Никакие слова не могли бы успеть за полетом мысли: плыли истощенные нивы царской России, дымы заводов, первые забастовки... Бесконечная лестница, по которой бегут и падают люди, и коляска с ребенком катится, катится по ступеням... А вот другая лестница... с оружием в руках рвутся кронштадтцы; шалаш из ветвей, человек, склонившийся над листками бумаги: "Промедление - смерти подобно..."

- Ленин! - сказал Илья.

- Ленин?.. - переспросила Лиа, словно хотела запомнить, как звучит имя.

А на шаре уже картины гражданской войны, строительство, потом медленно, будто Илья нарочно сдержал рассказ, чтобы убедить Лию, поплыли картины нашей Земли - Волга в среднем ее течении. Жигули. Илья родился на Волге и знал то, о чем теперь рассказывал. Лиа видела Землю в картинах, принятых шаром, - коралловые острова, сельву Южной Америки, клены Канады. Но видеть так, как хотел показать и показывал Илья, она не могла. Аня, Виталий знали Илью - ели с ним хлеб и соль, - но и они не предполагали, что в душе Илья был поэтом. Только поэт мог показать нежность утреннего тумана, и серебро на траве, и неописуемую синь июльского дня, и сахарную мякоть арбуза; лодчонку, прикорнувшую на лимане, всплеск осетра, крестьянский праздник в волжском селе... Любовь к Земле сделала поэтом Илью, и та же любовь показала его глазами первые бомбовые удары по этой Земле, пыльные шеренги солдат, и как умирали солдаты, стояли насмерть за землю и выстояли.

Илья не боялся показывать смерть. Он верил, что эта смерть во имя любви к Земле, и заставлял верить пришелицу.

Аня, Виталий видели торжество в рассказе Ильи. "Понимаете?.." - спрашивал гостью Илья, показывая рейхстаг, набитый солдатами...

Шар погас. Лиа глядела на Брагина. Потом медленно и молча кивнула ему - словно поклонилась землянину.

В лагерь мы возвращались втроем. Из того, что рассказал Лие Илья, он ничего не помнил.

Диалог четвертый

Лиа пришла на следующее утро. Села к костру. Молчали все четверо. Не потому, что не о чем было говорить: каждый из нас готов был отстаивать Землю до последнего вздоха. Лиа сказала:

- Я не могу обвинять вас. И помочь не могу. У вас большой путь, и вы обязаны пройти его сами. Так - везде. Одни страдают меньше, другие больше. У вас трудная планета, и ваш путь - трудный. Но мы будем помнить о вас... - Она взглянула на Илью. - О вашей стране.

Тогда неожиданно для всех Аня сказала:

- Покажите нам свой мир. Умеете ли вы смеяться, ласкать детей? Что любите и что ненавидите?..

Мы переводили глаза с Ани на гостью.

- Какие вы есть? - добивалась Аня.

- Хотите все это знать? - спросила наконец Лиа.

- Хотим! - в голосе Ани было еще больше решимости.

- Для чего?

- Если ваш мир хороший - покажите нам!

Наступило молчание. Лиа о чем-то думала. Мы ждали.

- Нашей планеты скоро не будет, - сказала она. - Но какая она сейчас, я покажу... - подняла руки к агатовой броши.

Сумеречный свет тундры померк, как будто спустилась ночь. Но тут же, раздвинув тьму, брызнули солнечные лучи, расплавили тундру, озера. От яркого света мы прикрыли глаза рукой. Когда же осмелились глянуть, - ничего привычного перед нами не было. Летела навстречу даль, - и горы, и между ними равнина, как распахнутые ворота: входите! Но это ощущение продолжалось секунду: горы стояли на месте, равнина была под нами, - мы летели над незнакомой страной. Она вся была в зелени, покрытая лесом. Но тут мы ошиблись: в пущах деревьев мелькали невысокие здания, нити тропинок. Это был сад - бесконечный парк, выращенный заботливыми руками. Мы плыли над ним бесшумно, как на воздушном шаре. И снова ошиблись, мы воспринимали все слишком по-земному... Навстречу нам попадались небольшие диски светлых тонов: оранжевые, желтые, голубые, - самолеты, вернее сказать, - дисколеты. В каждом сквозь полупрозрачную сферу можно было увидеть одного-двух пассажиров. Встречались группы машин - по пять-шесть дисколетов. Они летели так плотно один к другому, точно были связаны невидимой нитью. Все вместе, как стая скворцов, они меняли направление полета, будто управляемые одной рукой. Так оно, наверно, и было на самом деле: всю группу вел кто-то один, машины управлялись синхронно.

То, что проплывало внизу, нельзя было назвать ни селом, ни городом. Не было административных зданий, кварталов и площадей, не было полей - ни распаханных, ни засеянных. Не видно было машин. Может быть, люди получали все от деревьев?..

Дисколет начал снижаться, почти коснулся вершин и сел на поляне, против светло-синего дома. Открытая терраса ступенями сбегала к земле. Земля была такая же, как у нас: серая, утоптанная ногами; там, где часто ходили, трава была примята... В глубине террасы открылась стеклянная дверь, ведущая из внутренних комнат. Вышел мужчина, пожилой, в светлой одежде. За руку он держал девочку. Тотчас она вырвалась от него и, прыгая по ступеням, устремилась навстречу, как показалось, - нам. Была она тонкая, хрупкая, большелобая, темноглазая, похожая на Лию, бежала со всех ног и кричала что-то веселое. Вот она близко, рядом, приникает глазами к лицу, к нашим глазам...

Вдруг что-то с шелестом развернулось над нами, словно упругий воздух наполнял парус. Исчезли только что светившие нам глаза. Померк свет незнакомой планеты. Прихлынула темнота, взревел ветер - вой урагана. Закачались кругом дымные смерчи, все в молниях, в светящейся электричеством бахроме. Пыль шла стеной, кажется, обжигала и царапала нам лица. Сквозь нее, как фонарь, просвечивал белый шар, такой же, как тот, что стоит против нашей палатки. Облако дыма накрыло его, сдвинуло, покатило на скалы.

- Уго!.. - крикнула Лиа.

Мы вскочили на ноги. В темноте, в буре, бушевавшей вокруг, мы не видели Лии, - чувствовали, что она поднялась во весь рост. Еще раз мелькнул перед нами шар, уже не катившийся, - прыгавший с камня на камень, - и картина исчезла.

- Уго!.. - Лиа кинулась к своему шару.