- Нет, господин.

- Так знай. Я, как и ты, был в Абдере рабом.

Демокрит выкупил меня: - О!.. - удивленно вырвалось у рабыни.

- А ты его наложница?

Демо густо покраснела, потупилась, потом ответила тихо: - Да, господин.

- Он не был женат?

- Нет, господин.

- Можешь не добавлять каждый раз это слово. И детей не имел?

- Нет, - ответила она с грустью. - Он считает, что жена и дети отвлекли бы его от науки.

- Он прав, - сурово согласился Диагор, и Демо не сказала ему того, что ей вдруг так захотелось сказать: о своей любви к Демокриту и преклонении перед его мудростью, его большим сердцем; о том, как гнетет ее, что она его наложница, а не жена; как хотелось бы ей иметь от него хотя бы дочь; как, наконец, тоскливо ей думать, что он вскоре опять уедет на несколько лет, и одни боги знают, вернется ли; хоть он и здоров, "как ассирийский каменный бык" (так он сам шутит), но все-таки ему уже шестьдесят пять...

А Диагора интересовало свое. Он с удовлетворением отметил, что Демо неизвестно ни его рабское прошлое, ни, по-видимому, настоящее. Но Демо молода, ей около тридцати, и она необразованна. А вот старичишки вроде Дамаста... Что скажут они, когда узнают, кто объявился в их городе? Бывший раб, да еще знаменитый на всю Элладу безбожник! Уж кто-кто, а Диагор знает абдеритян. И он принялся осторожно выспрашивать Демо об Абдере. Кто сейчас наиболее влиятелен в ней? Каковы порядки к нравы? Так же ли набожны люди? Как относятся к науке, к софистам? К Демокриту как?

Демо рассказала все, что знала. Но охотнее всего, понятно, говорила о Демокрите. Начала рассказывать его биографию с детства, когда он, еще десятилетним мальчиком, видел в отцовском доме персидского царя Ксеркса, захватившего Абдеру, н брал уроки у сопровождавших его магов. Но Диагор ее прервал:

- Это все я знаю. И как он потом учился у Левкиппа и Анаксагора и как попросил братьев выделить ему его долю наследства деньгами, получил сто талантов и уехал за мудростью в чужие страны. А как его хотели здесь объявить безумцем за то, что он растратил отцовское наследство в путешествиях и вернулся нищим, об этом я тебе могу рассказать побольше, чем ты слышала. Все это ведь у меня на глазах происходило. Ловко он проучил тогда этих гусаков! Знаешь историю с маслом?

- Еще бы не знать!

- Ее все знают, это правда.

Действительно, эта история давно уже стала ходячим анекдотом во всей Элладе. В год, когда абдеритяне чуть не предали Демокрита атимии за мотовство и лишь заступничество его друга, врача Гиппократа, спасло его от опеки, случился небывалый урожай маслин. Масло подешевело вдвое. Абдеритяне были уверены, что в будущем году повторится такой же урожай и цена упадет еще ниже. И изумились, когда Демокрит, заняв денег, вдруг стал скупать масло у всего города. Над ним потешались, называли его полоумным. Но перестали смеяться, когда урожай следующего года почти весь погиб, а цена на масло утроилась. Изучивший законы природы, Демокрит, единственный из всех, предвидел это и теперь, продав свои запасы втридорога, выручил огромные деньги. Но что он сделал потом!

Вместо того чтобы обогащаться дальше, как поступил бы на его месте любой другой абдеритянин, вернул не только долги, но и выручку всем, на ком нажился, сам же только зычно хохотал над попавшими впросак согражданами. Он доказал им, что без труда мог бы разбогатеть, если б захотел, но не считает деньги более достойной целью в жизни, чем духовное богатство.

После такого случая некоторые, разумеется, окончательно стали считать его опасным безумцем. Но, боясь демоса, которому он полюбился за это, пока прикусили языки.

На сорок третьем году жизни Демокрита абдеритяне избрали его одним из правителей республики, и он несколько лет с честью выполнял общественные и военные обязанности. Рассказ Демо об этом Диагор выслушал с интересом: он уже покинул в ту пору Абдеру и не знал многих подробностей. Демо сокрушалась: как это можно было, достигнув таких почестей и славы, вдруг отказаться от них и снова уехать на много лет в чужие страны, чтобы вернуться оттуда нищим!

- Ты не понимаешь этого, женщина, - сказал Диагор, - потому что глупа. Бог Демокрита - познание, а все остальное ему в тягость.

Не смея спорить, Демо потупилась и продолжала коротко рассказывать о последующих годах жизни Демокрита.

Где только он не был! Говорят, у египтян и вавилонян был, у персов и у тех неведомых народов, что живут дальше владений персидского царя. Вернулся окончательно обнищавшим и первое время жил из милости у Дамаста. Тут снова подняли голову те, кого он когда-то высмеял и кому не угодил за время своего пребывания у власти. Опять пошли толки о его безумии и о том, чтобы не только предать его бесчестию, но и лишить права на погребение, что в Абдере считается наитягчайшим наказанием.

Тогда он попросил граждан Абдеры прослушать его сочинение "Великий Диакосмос" и "О том, что после смерти". Абдеритяне, народ любопытный, согласились, заранее предвкушая позорный провал "непутевого". Однако мудрейшие сочинения Демокрита произвели на них такое ошеломляющее впечатление, что они, хотя и не всё поняли и не со всем согласились, устроили ему овацию. А когда он им сказал, что израсходовал сто отцовских талантов в конечном счете на прославление своими сочинениями имени Абдеры, постановили наградить его из казны тремястами талантами и, сверх того, поднесли ему для украшения дома несколько бронзовых статуй.

С тех пор Демокрит зажил спокойно. Приобрел дом, развел сад. Открыл свою философскую школу.

Неустанно занимается наукой. И Демо с увлечением стала рассказывать Диагору то, что его интересовало больше всего: о новых, неизвестных еще ему проявлениях мудрости его учителя.

- Позапрошлый год гостил у нас Гиппократ. Один раз они долго разговаривали, потом господин позвал меня и велит: "Принеси молока и хлеба". Я принесла. А господин посмотрел на молоко и говорит: "От черной козы?" Я говорю: "Да". - "Первый раз окотилась?" Я так и раскрыла рот. Откуда он может знать? "Да, господин. Как ты узнал?" И Гиппократ удивился тоже. "Как ты мог это узнать? - спрашивает. - По каким признакам?" А господин только улыбается.

- Интересно, - сказал Диагор.

- А с тыквенными семечками! Это недавно было. Он очень их любит. Однажды грыз их, и вдруг одно семечко показалось ему очень сладким. Зовет меня: "У кого ты их купила?" Я говорю: "У кривой Симониды". А он: "Сейчас же веди меня к ней! Я должен узнать, где растут тыквы с такими сладкими семенами". Я рассмеялась, говорю: "Господин, никуда тебе не надо ходить; семена оттого "ладкие, что я их положила в крынку, где раньше был мед..." А он как крикнет на меня: "Ты что же, дура, думаешь, что я не могу отличить вкус меда от вкуса семян?! Веди сейчас же к Симониде!" Пришли мы. Он осмотрел место, где у нее растут тыквы, взял землю Симонидину...

- Много?

- Корзин пять. Смешал ее с нашей. И вывел такие самые тыквы, даже еще слаще. Вот ведь какая мудрость!

- Да... - согласился Диагор. - А сейчас чем он занят?

Демо пожала плечами.

- Откуда мне знать? Разве он говорит мне? - Немного подумала и добавила: - Кажется, погодой. А может, и другим чем-нибудь. Не знаю, господин.

- Демо! - вдруг раздался снизу сердитый голос Дамаста.

- Я здесь, господин! Иду! - испуганно отозвалась рабыня и, растерянно улыбнувшись гостю, убежала.

Диагор встал, расправил впалую, чахоточную грудь и плечи, подошел к столу Демокрита и с жадным любопытством склонился над растянутым на нем свитком. Но .древнеегипетский язык был незнаком ему, и лишь по чертежам он догадался, что это математическое сочинение. А в математике Диагор тоже не был силен. Его познания ограничивались логикой, историей, филологией и этикой. Вздохнув, мелосец стал просматривать заголовки других свитков, находившихся на столе, потом направился к полкам.

Полки занимали целую стену, до потолка, и были тесно уставлены сотнями цилиндрических футляров с папирусными свитками. Пергаментные, деревянные, плетеные, матерчатые, изредка металлические, футляры были разных размеров и окрашены в разные цвета, с преобладанием красного. К каждому футляру или же к круглой палке, на которую накручивался свиток, приклеен был. ярлык с именем автора и названием сочинения. Немало было рукописей и без футляров, просто свернутых в трубку и перевязанных .ленточками. А на самом видном месте красовалась длинная шеренга изящных расписных глиняных цилиндров, которые Демокрит заказал художнику-гончару для собственных произведений. Названия трудов художник вплел в орнаментировку, украшающую сосуды.

Сердце Диагора забилось. Вот она, святая святых самого мудрого человека из живущих сейчас на земле, пока еще не полный, но уже такой огромный итог его славной жизни! С жадным интересом он переводил взор с одной надписи на другую.

"Великий Диакосмос". "Малый Диакосмос".

"Космография". "О планетах". "Мировой год или астрономия, с приложением астрономического календаря". "Описание неба".

"О природе". "О теле". "Об уме". "Об ощущениях". "О вкусах". "О цветах". "О различии форм или об атомах". "О взаимно изменчивых формах".

"О провидении".

Вот, в одном сосуде, три свитка "О законах логики", а рядом несколько свитков под общим названием "Спорное".

Дальше стоят "Причины небесных явлений", "Причины воздушных явлений", "Причины земных явлений", "Причины, относящиеся к огню и явлениям в нем", "Причины, относящиеся к звукам", "Причины, относящиеся к семенам, растениям и плодам", три свитка под общим названием "Причины, относящиеся к животным", "Причины смешанного рода". И, наконец, "О камне".

За ними математика: "Числа", "О касании круга и шара", две книги "Об иррациональных линиях и телах", "О геометрии", "О перспективе", "Состязание в настройке водяных часов". Тут же "География", "Описание полюсов", "Учение о лучах".

Казалось бы, довольно для одного человека! Но нет. У Демокрита это лишь несколько граней необъятного комплекса его исследований и познаний.

Чего только он не касался! Техника, филология, медицина, военное дело, история, этика, эстетика. Тут и "О цели и хорошем расположении духа" и знаменитое "О том, что после смерти"; и "О живописи", "О земледелии и землемерии"; "Военная тактика" и "Об искусстве сражаться в тяжелом вооружении"; "Врачебная наука", "Об образе жизни, или диэтетика", "О лихорадке и кашле"; "О поэзии", "О ритмах и гармонии", "О благозвучных и неблагозвучных звуках", "О Гомере или правильном произношении в непонятных словах", "О глаголах", "Об именах". А дальше еще: "О священных книгах в Вавилоне", "О священных книгах в Мёроэ", "Об истории", "Халдейское учение", "Фригийское учение"...

Прочтя последнюю надпись, Диагор порывисто протянул руку к свитку. Такое самое сочинение, под одинаковым названием, есть и у него! Рукопись Демокрита была ему известна, и он, когда писал, немало заимствовал оттуда с ссылкою на источник.

Но достаточно внес и своего, добытого собственными исследованиями. Поступил ли учитель так же? Пополнил ли свой труд ссылками на Диагора? Нет. Это оказалась та самая старая работа, которую Диагор использовал. Без дополнений. Вздохнув, мелосец поставил свиток на место.

Все? Далеко нет еще! "Причины, касающиеся законов". "О пении". "Об идеях". "Об идолах". "Рог изобилия". "О душевном состоянии мудреца". "Тритогенейя" - о трех основаниях человечности. "Пифагор". "Плавание по Океану".

- Поистине, - взволнованно воскликнул Диагор, - ты сам Океан, а плавание по Океану - это познание того, что познано тобой!

Он достал из расписного сосуда книгу "О цели и хорошем расположении духа", развернул свиток и стал читать.

"Мерой полезного и вредного служат радость или ее отсутствие... Самое лучшее для человека проводить жизнь в наивозможно более радостном расположении духа и наивозможно меньшей печали, а этого можно достигнуть, если не искать удовольствия в ничтожном и преходящем... Усвой эту мысль, и ты будешь всегда в добром расположении духа и изгонишь из души ее проклятых спутников: зависть, честолюбие и раздражение..." Углубившись в чтение, Диагор не заметил, как опять вошла Демо, и, только услышав ее голос, оторвался от свитка.

- Господин велел тебя спросить, будешь ли ты ужинать сейчас или позже. Если позже - просит, чтобы ты пришел к нему туда, где он сидит.

- Ужинать? - переспросил Диагор. - Что ты, Демо, что ты! После такого обильного обеда я смогу поужинать только через два или три часа, не раньше.

- Тогда пойдем, я провожу тебя.

- Идем!

Диагор поставил на место свиток, и они вышли.

Быстро сгущался розовый сумрак. Таинственные тени копились в темных кронах смоковниц и яблонь, делали непроницаемо-черными высокие кипарисы и тополя. А сквозь силуэты деревьев сада мрачно рдела полоса гаснущего заката, которую то и дело перечеркивали мечущиеся между деревьями нетопыри. От бесшумности и стремительности их полета становилось тревожно на душе.

Иная картина открылась, когда Диагор и Демо вышли к морскому берегу. Огромный туманный простор тихого моря, цвет которого был скорее белесовато-розовым, чем голубым, засыпал под тусклым отсветом зари. Угасали, таяли дымно-розовые блики на распушенных ветром облачных барашках.

Лишь одно небольшое, похожее на рыбу, лимонно-золотое облако в вышине было еще насквозь пронизано солнцем. Но постепенно гасло и оно, а вокруг него меркла пустая, зеленоватая голубизна.

Вдруг сильно зашумели, закачались ветви деревьев. С далеких гор подул свежий, порывистый бриз. Погнал в море пряные запахи земли, разузорил его темными дорожками.

В отдалении, у плоского дымчато-голубого мыса, поднялись над водой тысячи дремавших на ней чаек, беспокойно зареяли, закружились. Криков не слышно было - их относил ветер.

Где же Демокрит? На камне нет его.

- Вон он, внизу! - указала Демо.

Демокрит стоял, опершись на посох, у самой воды и внимательнейше всматривался в выброшенные морем в несколько рядов остро пахучие коричневые и зеленые водоросли. В их спутанных прядях белело множество останков: рыбьих костей, ракушек, щитков и лапок крабов и креветок. Настоящее кладбище. И тут же, на кладбище, мириадами резвилась шустрая креветочья и крабья молодь. Ликада азартно гонялась за крабами покрупнее, иногда вбегала за ними в воду. Заметив пришедших, Демокрит выпрямился во весь свой завидный рост, помахал рукой и с удивительной для его лет легкостью и быстротой стал подниматься по откосу.

- Как он еще крепок и здоров! - сказал Диагор Демо.

- Он собирается жить до ста лет, - ответила она. - Говорит, что умрет тогда, когда захочет этого сам или когда жизнь станет ему в тягость, а до этого далеко еще, слава богам.

От упоминания о богах Диагор покривился иронически и обратился к приближающемуся Демокриту:

- Что ты рассматривал там так внимательно?

- Жизнь и смерть, - ответил тот и с ласковой насмешливостью взглянулна Демо. - Море как жизнь. Всегда кто-нибудь оказывается прибитым к берегу, выброшенным волнами. Всегда кто-то рождается, побеждает, наслаждается молодостью и здоровьем. Не тот же ли накат и откат волн - бытие и небытие? Без одного нет другого. И разве страшна поэтому смерть капли? Она умирает, как микрокосм, но вновь становится частью моря, целого. Что в этом страшного? Так же не видят страшного в своей судьбе и креветки. Поглядите, как их новые поколения наслаждаются своей жизнью, своей молодостью, своим бытием!

Диагор покосился на него с удивлением.

- Только ради этого не слишком нового вывода ты и рассматривал их? спросил он с иронией.

- Это я говорил Демо, - ответил Демокрит. - А меня интересует, как ведут себя разные твари при перемене погоды. К утру будет ветер и волна, вот что предсказывают обитатели водорослей.

- Неужто? - поразился Диагор. - Такая тишина!

- Увидишь.

Демо покачала головой не то восторженно, не то укоризненно и скромно удалилась, чтобы не мешать мужчинам. Они уселись на любимом камне Демокрита. У их ног улеглась Ликада, уставшая от беготни за крабами.

- Тебе я скажу другое, - задумчиво произнес Демокрит, вглядываясь в потемневшее небо. - Жизнь, Диагор, подобна прекрасной, чистой вазе, которая вручается человеку при рождении.

- Кем? - с усмешкой спросил Диагор.

Вместо ответа Демокрит воскликнул, смотря вверх: - Начинается!

- Что?

- Дождь.

- Капнуло? Я не вижу ни единого облака.

- Золотой дождь, огненный. Вон! Вон еще! Видишь? И там! Сегодня он будет особенно обильным.

- Откуда ты знаешь?

- Так бызает каждый год в это число. Но ты что-то спросил у меня?

- Я спросил тебя: кем вручается человеку ваза, о которой ты начал говорить?

- Ах, кем! - Демокрит хлопнул собеседника по плечу и рассмеялся. - Я же не сказал: богами! Скажем: судьбой, другими словами - случайностью, вызвавшей нас к жизни. Все мы дети случайности. Сойдись мой отец с другой женщиной, и меня, такого, как я есть, не было бы. Не так ли? Не случайно ли, что ты родился рабом, а я свободным и богатым? Не случайно ли, что на твоем пути повстречался именно я и освободил тебя? Разумеется, случайность - это еще не познанная нами причинность. Но в том-то, друг, и беда, что мы еще долго, очень долго вынуждены будем пользоваться этим неприятным словом... Так вот я говорю: каждому из нас вручается при рождении прекрасная, чистая ваза возможности, и мы должны донести ее такою же чистой и прекрасной до самой могилы. А многие Ли доносят, скажи? Сколько ваз - и свою и чужие разбивают случайно, небрежно! Сколько их наполняют мутью, грязью, кровью, превращают в мерзкие урыльники! Знаешь ли ты хоть одного человека, который донес бы свою вазу чистой и неповрежденной до конца?

- Знаю, - сказал Диагор твердо. - Ты!

Демокрит молчал. Но не оттого, что его смутили слова ученика. Он вновь загляделся на падающие звезды, сверкавшие по небосводу то тут, то там почти ежеминутно. Какое удивительное явление! Если проследить направление, откуда вылетают эти таинственные огни, можно подумать, что это стрелы, пущенные в разные стороны из одного лука. Стрелок находится, несомненно, в созвездии Персея, правее Большой и Малой Медведиц, на уровне Полярной звезды. Вот оно, это созвездие, с его странной главной звездой, иногда кажущейся больше, иногда меньше. Отсюда золотой дождь истекает в конце лета. В другое время таинственный стрелок перемещается то в созвездие Лиры, то Дракона, то Льва, то Ориона. Что бы это могло быть? Демокрита так остро волновала эта загадка, что, наблюдая все возрастающее великолепие золотого дождя, он совсем позабыл о Диагоре и о том, что говооил ему.

Закат угас. Мир окутала ночь, теплая, тревожная от часто падающих огней, пугающая чьими-то осторожными шорохами в траве и кустах, пронизанная минорным стрекотом цикад.

Стал таинственным берег. Еле виден край обрыва в смутном свечении неба. Чуть слышен плеск тихих волн внизу, где тень густа до черноты. Неисчислимы звезды. От самых ярких из них колеблются на водной глади светлые дорожки. И гигантской петлей уходит в неведомое Галактика.

От проникшей в души звездной полутьмы оба некоторое время молчали. Но вот Демокрит встряхнул головой, ласково положил руку на плечо Диагору и сказал:

- Я очень тебе рад, Диагор. В Абдере, ты знаешь, трудно найти собеседника, если хочешь поговорить не о ценах на зерно и масло, не о баловстве почтенных старцев с мальчиками или неверности жен. Bqepa спросил Демо, что она думает об этом золотом дожде.

- Демо? - удивился Диагор.

- Друг мой, когда не с кем поговорить, заговоришь со стеной.

- Ну и что же она думает?

- Я ей позавидовал, клянусь Зевсом!

-Которого нет.

- Разумеется. Ей все ясно. Жаль, ты не слышал, как бедняжка старалась мне внушить, что этот золотой дождь каждый год падает в память того дождя, которым Зевсу угодно было покрыть Данаю, чтобы сделать ее матерью Персея. И о той вон светлой звезде ей все известно: это Андромеда, возлюбленная Персея. И о Большой Медведице: это нимфа Каллисто, которую все тот же злодей Зевс превратил в медведицу, чтобы защитить от ревности еще большей злодейки Геры. Каллисто тоже ведь родила ему сына.