С такими мыслями возвращался Мулярчик с работы. С ними и спать укладывался. Казалось, что не уснет. Но на удивление заснул быстро. Да и спалось хорошо. Снилось, что редактором стал, а Шумаков у него в подчинении… Ибо перестройка закончилась, и все такие молодые и ушлые, как Мулярчик, наверху оказались. И вот он, Мулярчик, сидя в огромном редакторском кабинете за большим полированным столом, спрашивает Шумакова: «Как тираж газеты поднимать будем, товарищ Шумаков?» — И мнется, мнется Шумаков, что-то мямлит о близкой пенсии, а что — не слышно… «Вот видите, товарищ Шумаков, — ласково улыбаясь, Мулярчик стучит пальцем по столу: — Командовать, как видите, и я могу, а работать кто будет? Вы что, ждете, что я сам к гегемону нашему пойду?»

Первой на пронзительный телефонный звонок подскочила с кровати мать Мулярчика. Спросонья, не разобравшись толком, кинулась будить отца: «Вениамин, тебя срочно требуют…»

Хоть отец Мулярчика был на пенсии, но еще активно занимался общественной работой. В этот вечер он вернулся домой поздно, часов в двенадцать: был на митинге в Доме кино, где призывал присутствующих к созданию народного фронта в поддержку перестройки. И только сомкнул глаза, как тут, будто снег на голову, этот звонок, голос встревоженной жены… Отцу свое подумалось, и, хлопнув глазами, он только спросил: «Что, перестройка закончилась? С вещами или без?..»

Слушая в трубке путаный монолог бывшего однокурсника, Мулярчик-младший также, как и отец, сначала ничего не мог понять и потому время от времени перебивал Грушкавца:

— Слушай, Илья, ты случайно не после поддачи звонишь?

После этого Грушкавец сразу же переходил на крик — как только пластмассовая трубка выдерживала:

— Ты что, за кого ты меня принимаешь? Приезжай ко мне завтра же. Мы начнем все раскапывать. Только никому не проговорись раньше времени. Тут такая тема, что и «Огоньку» не снилась. Что-то невероятное происходит. По телефону не могу сказать, не могу, как ты не понимаешь?.. Ты только представь: подушки сами по себе летают, пробки выворачиваются и в людей летят.

Через полчаса, когда закончился путаный монолог Грушкавца, Мулярчику было уже не до сна.

Счастье само в руки плыло.

Как человек, привыкший к порядку и дисциплине, Мулярчик тут же, не откладывая на утро, сел за стол и на чистом листе бумаги написал следующее:

ПЛАН ДЕЙСТВИЙ НА БЛИЖАЙШИЕ ДНИ

1. Утром взять командировку и съездить в Березово.

2. Собрать материал. Выудить все, что можно, от Грушкавца.

3. Обязательно собрать все документы: записки, заявления, акты милиции.

4. Материал срочно оформить в виде статьи.

5. Сесть коршуном на Шумакова. Продумать, как взять его, чтобы не выкрутился.

6. Позвонить в Москву ребятам, в программу «Взгляд». Когда те снимут сюжет, то и Шумаков лапки вверх поднимет.

Но в Москву позвонить после командировки в Березово, ибо эти провинциалы-районщики чего хочешь могут нахомутать. Самому нужно все проверить и во всем разобраться.

Исписав страничку мелким аккуратным почерком, Мулярчик откинулся на спинку стула и, глядя в темное окно, за которым теперь, посреди ночи, ничего не было видно, кроме уличных фонарей, задумался о чем-то своем, тайном, о чем никому не говорил, да и не мог сказать…

Через день Мулярчик заглянул в кабинет Шумакова:

— Можно к вам?

— Заходи, — кивнул тот крупной головой. — Что у тебя?

— Вы меня недавно критиковали, Иван Михайлович, — тихо начал Мулярчик, приближаясь к большому столу, за которым возвышался неприступный хмурый шеф.

— Ну и что, если критиковал?.. Что — неправильно сделал? Может, запрещено во время перестройки начальству подчиненных критиковать?

— Да что вы, Иван Михайлович, более того, я полностью с вами согласен. Только так, как вы, и нужно теперь работать. Теперь ведь, с наступлением демократии и гласности, никто ничего делать не хочет, все только тем и заняты, что митингуют. Нынче одни демагоги наверх полезли. Сильная рука нужна, как воздух нужна, только она нас спасет. Вот, к примеру, вы меня покритиковали — я и подсуетился, — Мулярчик ласково улыбался так, как, пожалуй, он и отцу родному не улыбался. Стараясь заглянуть под широкие брови Шумакова, Мулярчик в то же время думал: «Хорошо, хорошо… Соломки побольше подстели… Чтобы легче завалить было…»

— Тогда что ты от меня хочешь? — невольно просветлел Шумаков, и подобие улыбки мелькнуло на его вечно хмуром лице.

«Может, отцом родным его назвать? — мелькнуло у Мулярчика. — Нет, это уже излишне…»

— Да вот, материальчик я подготовил. С продолжением думаю дать. Гарантирую, что после этого тираж нашей газеты подскочит. Это — не графоманский детектив Грузкина. У меня все — на реальных документах.

— Отдай в секретариат, — кивнул головой Шумаков и снова, будто в кабинете и не было Мулярчика, уставился в какую-то бумагу.

— Тут такая ситуация, Иван Михайлович, что только вы можете решить. Лисичкин побоится на себя взять. Без вашего мудрого решения, я знаю, никто не рискнет такой материал давать.

Только сейчас Шумаков внимательно уставился на Мулярчика — будто впервые его увидел:

— Что там за материал у тебя?

— Вот, взгляните. Он небольшой…

Шумаков взял из рук Мулярчика листки с напечатанным текстом и стал читать. Прочитал. Посмотрел на Мулярчика пристальным взглядом, затем спросил:

— Ты что, хочешь, чтобы меня с работы турнули? Думаешь, если перестройка, то всякую лухту можно давать? И без этого в стране порядка нет, ни сахара, ни мыла в магазинах не достать, а тут еще и мы добавим масла в огонь…

— Иван Михайлович, вот мы с вами колеблемся, давать или не давать мой сенсационный материал, а в Березово не сегодня-завтра телевизионщики из Москвы приедут. Будут снимать сюжет для известной программы «Взгляд». А эту программу, как вы знаете, все смотрят, и старые и малые, хоть и показывают ее после полуночи…

— А они откуда обо всем этом знают? — Шумаков заколебался, это Мулярчик заметил сразу.

— Они все знают… У них природный нюх на такие явления и события. Они смелые, идут в ногу с перестройкой, никого не боятся. Это только мы провинция… И еще, обратите внимание на один факт. В наших руках, как вы только что прочитали, имеются официальные документы. Акт милиции, хоть и копия, но все же — документ. При чем здесь газета, если хорошенько подумать да разобраться? Сейчас такое время, что все разрешается печатать. Вон «Московские новости», «Огонек» и другие журналы такое публикуют, что нам и не снилось. А мы все в шапку спим… А потом удивляемся, что тираж нашей газеты не растет. А почему он должен расти? Кому это нынче интересно: надои, урожайность, производительность труда?.. Люди, если говорить откровенно, сейчас совсем иным интересуются. Новое мышление, оно и в самом деле овладевает людьми. А мы, провинция, вечно в хвосте за событиями плелись и будем плестись. И еще, по секрету вам доложу, я звонил в Москву в комитет по аномальным явлениям. Там вовсе не удивились моей информации. Сказали, что все это — возможно, что это — реальность.

— Какая реальность? Материальные предметы сами по себе безо всякой причины летают… Это ты называешь реальностью? — Шумаков всегда, когда чего-либо не понимал, начинал злиться и переходить на крик. Так было и на сей раз. Однако на сей раз и Мулярчик был не лыком шит — понимал, что отступать некуда…

— Ну что же, тогда не обижайтесь, Иван Михайлович, я свой материал сегодня же в «Зорьку» отнесу, если вы мне его официально возвращаете. Там этот материал из рук вырвут, гонорар по высшей ставке закатят, да еще и спасибо скажут. И после этого на летучке вы на меня не кивайте. Я ночами не спал, думал, как авторитет газеты поднять, а тут…

Шумаков вновь с удивлением уставился на настырного, решительного Мулярчика. Пожевал полными губами, хотел что-то сказать о человеческом факторе, о его роли в повышении производительности труда, а вылетело совсем другое:

— Ладно, не дуйся как мышь на крупу… Дался тебе этот материал. Иди. Я подумаю. Посоветуюсь наверху…

— А вот этого я вам и не советую делать, Иван Михайлович. Как только вы станете советоваться, нас здесь же и прихлопнут сверху темные антиперестроечные силы, — теперь уже смело, будто в недавнем сне, учил Шумакова умный Мулярчик. Шумаков только глазами хлопал: — Они же сегодня только и мечтают, чтобы мы им никаких проблем не подбрасывали. Неужели вы сами этого не понимаете? Если мы, работники прессы, не раскачаем народное сознание, дело с места не сдвинется. И в принципиальном плане вам нужно решиться: чью вы сторону принимаете?..

Шумаков смотрел на Мулярчика и думал:

«Вот тебе и новое поколение… Еще неизвестно, что лучше — старые брежневцы или эти новые молодые комсомольские деятели?.. Подведет он меня под монастырь своими сенсациями, чует душа, подведет… Теперь такие, как Мулярчик, вверх, как по лестнице, полезли, друг за дружкой. И никто их не остановит. А чем это все завершится? Смотри, как прижал к стенке: и так пролетишь, и этак… На самом деле: верни ему статью — завтра же весь Дом печати будет знать. А он протолкнет ее в «Зорьке». И напечатают там… И консерватором, антиперестройщиком станешь…»

Как журналист Мулярчик считался классным специалистом. Он полностью освоил типовой специфический набор выражений, а то — и целых абзацев, переходящих из статьи в статью. Особенно Мулярчик любил такие слова, как: учитывая обстоятельства, красной нитью, человеческий фактор на службе интересов общества, новое мышление, провинциальное мышление, антиперестройщики, бюрократы, застойщики и, разумеется, сталинисты… Мулярчик смело ставил, заострял, решал вопросы и проблемы духовной и экономической жизни народа, если же Мулярчик описывал душевное состояние героя, то мысли в голове героя обязательно путались, летали, появлялись, исчезали, приходили и выходили…

Где-то через неделю после разговора Мулярчика с Шумаковым в республиканской газете появилась следующая статья, которую предваряла врезка от редакции:

МИЛИЦИЯ ВОЮЕТ С НЕЧИСТОЙ СИЛОЙ

От редакции. В последнее время, когда в результате перестройки и ускорения наше общество стало чем-то напоминать огромный корабль, который движется среди океана с высоко поднятыми парусами, когда свежий ветер перемен наполняет не только упругие паруса нашего корабля, но и выветривает затхлый застойный воздух из всех уголков и закоулков, мы, в конце концов, можем и даже обязаны открыто говорить о многих глобальных и больных проблемах, которые заядлые перестраховщики и антиперестройщики раньше замалчивали.

В чем гвоздь проблем?

Думаем, что гвоздь проблем как раз в том и состоит, что наше общество, наконец, смело и открыто заговорило о том нерешенном, неясном и непонятном, что скрывалось до сих пор в нашей повседневной жизни.

Как в общественной, так и в научной.

Сегодняшней статьей Аркадия Мулярчика мы начинаем серьезный принципиальный разговор о многочисленных нерешенных проблемах, в первую очередь связанных с научным методом анализа нашей общественной жизни, с новым философским осмыслением современного человека и всей Вселенной. К сожалению, наши перестраховщики он науки, как вы увидите в нижеприведенной статье, стараются отстраниться от решения этих назревших проблем, более того, как нам думается, они, образно говоря, даже ставят палки в колеса общественного прогресса…

В Березове в доме граждан К. — полные имена членов семьи по вполне понятным причинам мы не можем напечатать — с какого-то времени стали происходить необъяснимые странные явления. Все началось с того, что сами по себе, без чьего-либо вмешательства, в доме начали летать и двигаться предметы. Подушки, постельные принадлежности, посуда двигались и передвигаются до сих пор как бы под воздействием неизвестной силы или энергетического поля, которое, возможно, имеет необычные характеристики… В электросчетчике отворачиваются пробки и, падая на пол с двухметровой высоты, разбиваются. У граждан К. сегодня на веранде лежит уже целая гора таких пробок.

Конечно, как и большинство населения, наши честные граждане — жители Березова — были и есть материалисты, они не верят поповским россказням о домовых и нечистой силе. Поэтому они сначала задумались: как все эти невероятные события можно объяснить с точки зрения материалистической основы.

Этот больной вопрос сидел в их головах днем и ночью, не давал спокойно жить. Сказать обо всем этом соседям? Засмеют. После долгих мучительных раздумий граждане К. обратились, как и следовало, в органы нашей советской милиции, которая уже не однажды доказывала на деле, что она может распутать самые темные и самые невероятные истории, хотя иногда и она ошибается (я имею в виду знаменитое Витебское дело, по которому работники милиции привлекли и осудили большое количество невиновных. — А. М.).

Теперь пришло время познакомить вас, дорогие читатели, с магнитофонной записью нашего разговора с заместителем начальника Березовского отделения милиции майором Андрейченко. Вот что он сказал:

— Получив письменное заявление граждан К., я вначале не поверил написанному, подумал, что это первоапрельский розыгрыш. Вместе с участковым Николаенчиком мы посетили дом граждан К. Дома была хозяйка. Мы сели на веранде и начали разговор о невероятных событиях в их доме. Счетчик находился на высоте двух метров недалеко от нас. Вдруг слышу: щелк… Смотрю: в мою сторону летит пробка. Думаю — ударит… Ан нет… Не долетев до меня примерно метр, пробка резко изменила направление и упала возле моих ног.

Вопрос:

— Пробка быстро летела?

— Нет. Впечатление такое, что ее будто кто-то нес (подчеркнуто мной. — А. М.). Я сразу же схватил ее. Думал, что она горячая. Ан нет — холодная. Это явление я пока не могу объяснить. Посторонних в доме в то время не было. Но самое удивительное для меня то, что хозяйка была абсолютна спокойная. Она заявила нам, что привыкла к этому. Более того, по ее словам, из карманов одежды время от времени вылетают ключи, деньги. На всякий случай я приставил табуретку и потрогал счетчик. Он также был холодный.

— Какое впечатление осталось у вас после посещения хаты граждан К.?

— То, что происходит в хате граждан К., невероятно. Но это — реальность.

Вот она, примета сегодняшнего дня, примета перестройки: то, что еще вчера было невероятным, сегодня — реальность. И наше общество спокойно воспринимает эти невероятные явления. Как в общественной жизни, так и в научной.

А вот что сказала соседка гражданки К. Лариса Ивановна:

— Стоим мы во дворе с Любой (Люба — это хозяйка хаты, в которой происходят невероятные явления. — А. М.), и тут я вижу, как из форточки веранды вылетает кастрюля и медленно летит в нашу сторону. Затем она опускается на асфальтированную дорожку: шлёп… Мы бегом к кастрюле. В ней борщ был. Еще тепленький. Только мы к кастрюле подбежали, как видим: вслед за кастрюлей ключи от хаты летят. Они также шлепнулись у наших ног.

— Извините, после этого вы борщ не пробовали?

— Люба говорила, что муж ее, Юзик, ел немного. Но не очень. Остальное Люба кабану вылила.

Таких явлений в хате граждан К. много.

Теперь позвольте, уважаемые читатели, высказать несколько замечаний общего порядка. Первое, на что обращаешь внимание после посещения хаты граждан К.: все явления, происходящие там, не приносят гражданам большого вреда. Складывается впечатление, что кто-то (подчеркнуто мною. — А. М.) как бы подшучивает и слегка пугает честных граждан, которые, как мы выяснили, являются передовиками производства и даже победителями социалистического соревнования. Все же как бы там ни было, но честным советским гражданам хочется жить спокойно, не бояться за свою судьбу. В наше время гласности, перестройки и ускорения они имеют на это полное право. Мы можем только предположить, сколько нервов потратили они за это время. Кроме того, об этих необъяснимых явлениях в хате граждан К. становится известно соседям, жителям Березова и окружающих деревень. Распространяются невероятные слухи и сплетни, которые, как нам кажется, следует срочно остановить. С утра до вечера граждан К. окружают разные зеваки, поэтому мы и не можем дать полный адрес и фамилию граждан К.

Второе, на что мы хотим обратить внимание общественности. Конечно, наша советская милиция может да и обязана найти и обезвредить жуликов и махинаторов, но думается, что в раскрытии сложного березовского феномена первую скрипку должна вести не милиция, а наши академические ученые: физики, химики, философы, наконец… К большому сожалению, мы вынуждены констатировать тот горький факт, что на наш запрос в Академию наук насчет объяснения березовского феномена никакого ответа не пришло.

Почему молчит наша наука? Что думают об этом явлении наши философы? Неужели и на сей раз они надеются отбиться давно известным приемом, которым они прекрасно пользовались как в недавние застойные времена, так и еще раньше, когда дружно утверждали, что генетика и кибернетика — идеалистическая буржуазная вредная наука… Кстати, хочу сказать здесь два слова о научном познании природы. Конкретная серьезная наука есть достижение не одной нации или народа, а — всего человечества. Когда мы это поймем?

В заключение вынужден констатировать: нет, товарищи ученые, не пройдут у вас методы одурманивания нашего народа. Не только от своего имени, но и от имени наших многочисленных читателей мы требуем от вас конкретного обстоятельного ответа на названные вопросы, которые поставила перед нынешним историческим периодом перестройки реальная жизнь.

А. Мулярчик,

политический обозреватель.

Глава пятая

Ситуация в Институте физики. Теория относительности — на свалку? Звонок начальства. Новые проблемы — как снег на голову посреди лета…

Директору академического Института физики Грабковскому Алесю Андреевичу нынешней весною исполнилось пятьдесят девять. По старым доперестроечным меркам это тот возраст, когда номенклатурные солидные люди только-только, как говорят, выходили на взлетную полосу; чувствуя вкус власти и славы, они словно разгон набирали… Однако это — по тем застойно-застольным меркам…

Сейчас же Алесь Андреевич каждое утро просыпался с головной болью. Отправляясь в институт, думал не о работе, а о близкой пенсии-персоналке, о даче. И думал обо всем этом, как об избавлении от ежедневных неожиданных и незапланированных забот в институте, которые не давали свободно дышать.

Почти каждое заседание ученого совета заканчивалось скандалом, словно ржавчина, отделы разъедала враждебность, медленно, но все яснее и четче до Грабковского доходило: съедят, не в этом году, так в будущем, но непременно съедят и не поперхнутся… Уже не раз и не два на собраниях начиналась перебранка относительно свободных и тайных демократических выборов директора. Номенклатурное назначение всем поперек горла.

Почувствовав вкус перестройки, сотрудники забыли о плановых темах, кинулись в критику авторитетов, на которые до сих пор дружно молились. Каждый считал: чем более авторитетного товарища он обольет грязью, тем лучше будет самому… Особенно старалась молодежь, которая, прикрываясь флагом перестройки и гласности, никого не боялась.

И вот уже — до чего докатились, подумать только! — нашелся в институте аспирант, который на теорию относительности замахнулся. Вот стоит, красавец, в кабинете перед столом Грабковского: высокий, очкастый, с жиденькой бородкой, худой как щепка, в латаных джинсиках и свитере двадцатирублевом, за душой ни копеечки, а все туда же — в новые гении метит… Стоит столбиком и все одно и то же твердит, от чего у Грабковского последние волосы поднимаются:

— Алесь Андреевич, я много у вас не прошу, а тем более — не требую. Если вы не хотите, чтобы я выступил с докладом на ученом совете, дайте мне возможность напечатать на нашем ротапринте мой критический очерк о теории относительности. Я все беру на себя.

Алесь Андреевич — человек хороший и осмотрительный, зла сознательно никому не делал, тем более не думал обижать молодого аспиранта. Но всему должна быть мера, вот что главное в этом мире…

— Братец ты мой, — по-отечески говорит Алесь Андреевич аспиранту и даже улыбается, стараясь заглянуть в его колючие глаза, — а ты представляешь, на что замахиваешься?.. Целые тома, целые библиотеки имеются по этой теме. Тысячи докторских, кандидатских защищено, и вот ты, как Пилип из Конопель, выскакиваешь со своей критикой теории относительности. Самого Эйнштейна замахнулся критиковать… Ты что думаешь, ежели сейчас перестройка, так все дозволено? И теорию относительности можно на свалку?..

— Алесь Андреевич, почему вы верите постулатам Эйнштейна, которые взяты черт знает откуда, и не верите мне, моим рассуждениям? Вы же меня даже выслушать не хотите, ни сегодня, ни на ученом совете…

— Ну-у, братец ты мой, — Алесь Андреевич закатывает глаза и разводит руками: — Ну ты и сравнил…

— А я вам и всем ученым хочу доказать и, заметьте, логически доказываю в своем критическом очерке, что постулаты постоянства скорости света для любых инерциальных систем — чушь собачья…

— А эксперименты, опыты? — спокойно переспрашивает Алесь Андреевич, заранее зная, что вот-вот он так прижмет аспиранта аргументами, что тот и не пикнет. И десятому закажет…

— Какие эксперименты? Какие опыты? — в свою очередь наседает на Грабковского настырный аспирант.

— Ну-у, эти, — неожиданно с ужасом Алесь Андреевич чувствует, что никак не может вспомнить ни одного конкретного опыта, который доказывал бы правильность теории относительности. Склероз, что ли, развивается?.. Последний год такое часто бывает: будто кто-то память отключает… Алесь Андреевич чувствует, как капельки пота выступили на лбу. — Это, как их… Ну, Майкельсона опыт…

— Так это же по эфирному ветру опыт, — радостно выкрикивает аспирант. Кажется, он на глазах тянется вверх. И что это за эффект такой: как только человек становится начальником над тобой, он почему-то кажется высоким… Аспирант снимает очки, жмурит правый глаз и подсказывает: — Вы, наверное, хотели сослаться на знаменитый эффект Доплера?

— Да, да, — радостно и даже благодарно восклицает Грабковский, — именно этот эффект я имею в виду. Он же, кстати, объясняет разбегание галактик.

— Да ничего он не объясняет. Это ведь тоже чушь собачья. Я берусь доказать суть этого эффекта проще. И безо всякой теории относительности. И, если на то пошло, не я один такой смелый в критике теории относительности.

— А кто же с тобой еще? — Алесь Андреевич смотрит на аспиранта не только настороженно, но и с ужасом: неужели и этот успел в институте или даже в академии новую неформальную группу создать?.. По опровержению постулатов теории относительности, а заодно и на авторитет самого Эйнштейна замахнулись…

Эти неформалы последний год не дают спокойной жизни ни городским властям, ни академическим. Неделю назад директору Института биологии пришлось грудью дверь института закрывать — как амбразуру дзота. Туда хотели прорваться неформалы, чтобы провести круглый стол с солидными академиками и доказать, что никаких критических минимальных доз радиоактивности нет, что даже минимальные дозы влияют на генетический код человека, равно как и всего живого. Заодно они и чернобыльские беды хотели обсудить. Директор Института биологии сейчас лежит в больнице, инфаркт, ибо после того дня неформалы по всему городу на него карикатуры поразвешивали, сталинистом и антиперестройщиком назвали… Если еще и этот аспирант неформалом станет, да, не приведи господь, не один, тогда следом за директором Института биологии и Грабковскому придется в больницу отправляться… Ему что — ему море по колено, терять нечего, кроме свитера и джинсов…

— А вот послушайте, что умные люди говорят, — с этими словами аспирант достает из кармана джинсов блокнотик, разворачивает его и, поправив на носу очки, читает:

«Вокруг теории относительности создалась особая атмосфера. Защищается она с необычайным упорством, а противники ее подвергаются всяческим нападкам, из чего можно понять, что разговор ведется не о деталях какой-то теории, а что здесь, в этой области, отражается классовая борьба, участники которой не понимают, что они в ней задействованы».

Прочитав пафосным голосом цитату, аспирант бросает сердитый и снисходительный взгляд на притихшего Грабковского, словно на побежденного классового врага. Помолчав, он продолжает:

— И еще зачитаю, чтобы вы не сомневались, что я — не один… «Все философы-идеалисты радуются, доказывая, что эта теория окончательно и бесповоротно опровергла материализм…» И еще я вам хочу дать информацию к размышлению, ежели этого мало. Вы хотя бы знаете, что американцы при подготовке к звездным войнам считают, что цэ плюс вэ — сверхсекретная информация? Кстати, опыты по радиолокации Венеры, которые проводились одновременно нами и американцами, как раз это и доказывают.

— Кто все это говорит? Чьи у тебя цитаты? Какие такие опыты?

— Темирязьев. Он что — для вас не авторитет? И опыты реальные. Я сам об этом читал.[4]

— Ты что мне хочешь сказать, братец ты мой: знаменитого парадокса близнецов[5] нет и быть не может? — отчаянно допытывается Алесь Андреевич.

— Конечно, нет никакого парадокса… Это все чистейшей воды идеалистическая игра, рассчитанная на дураков.

После этих слов аспиранта оба они замолкают и неподвижно смотрят друг другу в глаза.

Вот тебе и на: аспирант, молоко на губах не обсохло, а уже дураком его считает… Докатились, дальше некуда. Сказал бы он такое года три назад…

Тяжело, ой, как тяжело смириться Алесю Андреевичу с тем, что нельзя заглянуть в бессмертие. А ведь до нынешнего дня хотя бы теоретически, но такая возможность была. Сконструировать мощную ракету, посадить в нее, например, Алеся Андреевича, а затем разогнать ее до околосветовой скорости, и глазом моргнуть не успеешь, как земные тысячелетия проскочишь…

И вот на тебе — на горе грязь — какой-то никому не известный аспирант надумал все это зачеркнуть, навсегда отобрать сладкую мечту вздумал. Да кто же тебе, братец ты мой, разрешит?..

И тут зазвонил телефон. Черненький. Тот, по которому высокое начальство звонит.

С началом перестройки Алесь Андреевич стал инстинктивно побаиваться телефонных звонков — ничего веселого и радостного они не приносили. Вот и на этот раз, услышав знакомое дз-ззз, Алесь Андреевич вздрогнул и покосился на черную трубку. Телефонная трубка, казалось, дрожала от звонка — пришлось брать ее в руку.

— Алесь Андреевич, — слышится в трубке знакомый баритон ученого секретаря академии Степанчука, — здесь меня журналисты заездили — даже дома покоя не дают. Напечатали, понимаешь, какой-то путаный антинаучный сенсационный материал в газете и заодно нас, ученых, прославили на весь мир. А сейчас, понимаешь, просят разобраться. Сами кашу заварили, а нам — расхлебывай… А ведь с началом перестройки они ничего с нами не согласовывают и не думают согласовывать — что хотят, что им вздумается, то и пишут. И — никакой ответственности, как с гуся вода. Грязью обольют, а ты — молчи и отмывайся.

— А что там за сенсация? — на всякий случай переспрашивает Грабковский, не ожидая, когда закончит монолог ученый секретарь.

— Да ты сам, возможно, о нем читал. Нынче об этом материале во всем городе гудят, проходу не дают. О березовском феномене слышал?

— Что-то слышал. Но это ведь — чистая мистификация. Помнишь, в этой же газете в первоапрельском номере напечатали на последней странице сообщение о том, что в Свислочь из цирка сбежали два крокодила-людоеда, одного, мол, поймали, а другой плавает и вечерами на берег выползает. После этого полгода весь город боялся в парк деток водить, к реке и близко никто не подходил. Им тираж нужно поднять, вот они и подсовывают сенсационных уток… Журналисты, что с них возьмешь, — когда среди них серьезные люди попадались… Щелкоперы… — Алесь Андреевич, как и многие технократы, довольно скептически смотрел на деятельность журналистов, литераторов, художников. За годы работы в институте Алесь Андреевич как-то постепенно пришел к выводу, что и без высокого искусства можно жить припевая. Ежели кого и уважал Алесь Андреевич, так это Штепселя и Тарапуньку, но и тех в последние годы что-то не слышно…

— Понимаешь, я тоже об этом думал. Но они клянутся, что это не розыгрыш. Не просто просят, а требуют дать научное объяснение.

— Братец ты мой, я тебя научу, что им сказать, — ласковым голосом отбивается Алесь Андреевич, ибо уже догадывается, чем окончится монолог Степанчука. — Ты им сочини такой письменный ответ: напиши на фирменном бланке, что проекты вечных двигателей, как известно, наша академия не рассматривает. И нечистую силу мы не можем изучать потому, что она не вписывается в рамки материалистического мировоззрения. Нам своих проблем под завязочку. Что ни день — новые подбрасывают. Я не знаю, как тебе, а мне и вздохнуть некогда, — Алесь Андреевич косится на аспиранта, который как столб стоит возле стола. Машет ему рукой — садись… — Здесь вот теорию относительности низвергают. Это, я тебе доложу, пострашнее, чем с нечистой силой сражаться.

— Хорошо, хорошо, но все же я прошу тебя, Алесь Андреевич, подошли пару сотрудников в Березово. Пускай взглянут на те фокусы да свое заключение сделают. Сам знаешь нынешнюю ситуацию с прессой. Дадим письменный ответ и — закроем дело. Они же и в партком телегу накатали… Что мне делать прикажешь? — судя по голосу, от Степанчука сегодня так просто не отбиться.

— Мне вон на бульбу некого посылать. Доктора наук каждую осень в борозды становятся, — на всякий случай Грабковский все еще пробовал выкрутиться, но ученый секретарь добивал и добивал его до конца:

— Что сделаешь, ежели жизнь такая наступила… И мне не легче, родимый. Вот перестройка закончится, тогда, возможно, и вздохнем по-человечески, тогда не до нечистой силы будет. А материальчик из газеты у меня в приемной будет лежать. Пускай твоя секретарша заберет…

Степанчук положил трубку, послышалось пи-пи-пи…

Грабковскому ничего не оставалось, как тоже положить трубку на рычажки. Он, тяжело вздохнув, снова взглянул на аспиранта, который так и не думал садиться. И тут мелькнуло, будто кто-то подсказал: «А что, если этого орла послать в Березово на расследование?» И сразу же кто-то грозным басом вице-президента предупредил: «Пошли, пошли… Будет тебе то же самое, что и директору Института биологии. Этот тебе точно нечистую силу найдет и в институт притащит. Вот тогда ты у меня как свои уши увидишь и пенсию-персоналку, и дачу за казенный счет… Ты у меня и до пенсии не досидишь, не сомневайся, голуба…»

— Давай, братец ты мой, мы с тобой на той неделе все до конца договорим. Только ты мне рукопись, главное, рукопись на стол положи. Здесь вот, — Грабковский кивает пальцем на пока молчаливую черную трубку телефона, — сам слышишь, какие проблемы словно из мешка сыплются. Плановые темы горят синим пламенем, а я людей на фокусы разные вынужден отрывать.

— Будет рукопись, Алесь Андреевич, обязательно принесу, — гарантирует повеселевший, обнадеженный аспирант и, даже не протянув руки на прощание, быстро выходит из кабинета.

«Наверное, сегодня же в конце дня он мне на стол этот критический очерк бухнет», — подумал Грабковский, глядя на прямую спину аспиранта. И сразу же тот невидимый умник, которого уже не раз приходилось слышать Грабковскому, снова подсказывает: «Рви ноги, быстрее на пенсию смывайся, коли пожить еще хочешь…»

Грабковский нажал кнопочку вызова. В кабинет вплывает секретарша — пожилая женщина, вместе с которой Грабковский работает много лет.

— Зина, — по-свойски, как жене, говорит Алесь Андреевич, — позови-ка заведующего первой лабораторией. И забери в приемной у Степанчука один материал.

— Хорошо, — говорит секретарша и, по-матерински взглянув в красное, вечно блестящее лицо Грабковского, добавляет: — Что-то неважно ты выглядишь, Саша? Не заболел?

— Тут и поболеть некогда. Наплодили гениев на свои головы — не знаешь, куда от них деваться. В могилу живьем загонят… Денечки покатились. А тебе что, веселее? — жалуется Грабковский единственному во всей академии человеку, которому он может довериться.

Глава шестая

Леночка Адамкина и Анжела Замостииа — представительницы нового высокоинтеллектуального поколения. Поездка в Березово. Телевизионщики из программы «Взгляд». Интервью с Любой Круговой. Неожиданное нападение на москвичей. Что творится на свете: страх и растерянность… Возвращение. Новые загадки

Ежели Илье Павловичу Грушкавцу не посчастливилось иметь влиятельных, при высоких должностях, интеллектуальных номенклатурных родителей, да и с местом жительства, как он считал, ему не повезло, то Леночке Адамкиной, казалось, счастье само в руки плыло: Она родилась в семье литературного критика и публициста Адамкина. Да-да, того известного Адамкина, которого побаивались и с которым заигрывали как маститые литераторы, так и прижизненные классики, не говоря уже о зеленой молодежи, которая хвостом таскалась за своим учителем. Многие из них так и называли Адамкина — Учитель…