— Говорят, на будущей неделе наши корабли начнут торможение. А там — посадка, новая марсианская жизнь. Может, и в самом деле мы стареем, а, Коренев?
— Пошло оно все к черту! — он поднялся с кресла.
Я уже не сомневался: все время Коренев думал о чем-то своем, тайном, о чем никому не говорил. Даже мне.
Что его тревожило? Что не давало покоя?
10
На нашем корабле, как и на других кораблях флотилии, началась подготовка к торможению.
В те мгновения, когда корабль должен был разворачиваться дюзами в сторону Марса, двигатели его выключались, и это сразу же приводило к состоянию невесомости. Поэтому целыми днями колонисты занимались тем, что закрепляли и привязывали предметы, чтобы они не плавали и не кувыркались.
Книги, кресла, одежда, мебель, аппаратура и приборы, вода в емкостях, земля в теплицах и оранжереях, растения — все надо было по-хозяйски и надежно упаковать, загерметизировать — подготовиться к невесомости.
Вместе с другими колонистами я тоже был настолько занят работой, что совсем забыл о возбужденном, нервном Кореневе. Когда же невольно вспоминался последний разговор у иллюминатора, то, как это обычно бывает у занятых и озабоченных людей, думал: потом, потом во всем разберемся, вот сориентируем корабль на Марс и уже тогда…
Наш корабль не спеша начал разворачиваться дюзами к Марсу. В те мгновения я находился у иллюминатора и видел, как закружилось звездное небо — одни созвездия исчезали, их место занимали новые, до сих пор невидимые. Как и другие колонисты, я почувствовал состояние невесомости, подобное тому, которое каждый из нас чувствовал в детстве во время падения… О таких мгновениях говорят: падал так, что аж дух захватывало… Где верх, а где низ — было непонятно: отталкиваясь от пола и стен корабля, я плавал в воздухе, словно в воде… Это было здорово, мне хотелось кричать от радости, я чувствовал себя птицей… Я шалил, как ребенок: брал небольшие предметы и запускал их в воздух — они летели по прямой, а затем, ударившись о стенку, возвращались ко мне. Я даже сделал недозволенное: отвернул водопроводный кран, и оттуда стала выливаться вода — большими круглыми шарами отлетала она от крана…
Двигатели корабля были снова включены, снова мы почувствовали, где верх, а где низ. Началась распаковка, отвязка, разгерметизация — работы хватало всем…
На вторые сутки после поворота корабля, когда еще не все работы были завершены, неожиданным приказом Большого Компьютера мы вынуждены были собраться в зале заседаний. Когда все колонисты расселись, на сцену вышел Миллер. Он был возбужден, необычайно бледен и, как мне показалось, даже испуган… Обычно на его лице блуждала улыбка, однако сейчас Миллеру было не до нее. Быстрыми блестящими глазами он посмотрел на нас и стал тихо говорить:
— Колонисты, сегодня я вынужден сообщить вам что-то ужасное. Это не мое решение… Сегодня мы услышим обвинение, которое вынесет Большой Компьютер одному из колонистов. Этот человек скрытно захотел погубить Искусственный Разум, а значит — он захотел погубить идею колонизации Марса. Если говорить вообще, этот колонист замахнулся на нашу вольную свободную жизнь. Этот колонист — преступник. Суть дела вам объяснит сам Большой Компьютер.
Сразу же за спиной Миллера засветился матовый видеоэкран. Все присутствующие увидели знакомую комнату корабля, в которой находились блоки управления Большого Компьютера: ими были заставлены все стены, от пола до потолка. Мы знали, что вход посторонним в эту комнату запрещен, туда могли попасть только специалисты. И вот там, в комнате, с поникшей головой стоял…
Кто бы вы думали?..
Это был Коренев. Я еле узнал его, видимо, хорошо поработали работники службы охраны Большого Компьютера: лицо Коренева было в подтеках, руки перебинтованы…
Послышался знакомый металлический голос Большого Компьютера:
— Колонисты! Я, Искусственный Разум, предупреждал вас, что всеми возможными и невозможными способами буду бороться за свое самостоятельное существование. Днем и ночью я обслуживаю вас, днем и ночью я думаю о каждом из вас, я обеспокоен вашей счастливой судьбой, как заботливый отец. Сегодня вы не можете обойтись без меня, без моей мудрой опеки, тем более что каждый из вас перед отправкой в историческое путешествие добровольно согласился подчиняться моим мудрым решениям. И все же, несмотря на мои искренние усилия, не все готовы подчиняться моим решениям и советам. Среди вас нашелся колонист, который вздумал вмешаться в мою деятельность. Колонист Коренев захотел перестроить программу работы Большого Компьютера с таким расчетом, чтобы вы возвратились на Землю, где до сих пор каждый из вас мучился: обижался на ближних, недоедал, недосыпал… Торможение корабля должно было начинаться не в том направлении. На Земле Большой Компьютер был бы не нужен, он подвергся бы демонтажу, а значит, и я, Искусственный Разум, должен был бы перейти в менее совершенные формы. Из моих лекций по философии нового мышления вам известно, что этого не может быть: однажды появившись, я должен развиваться, переходя из одной формы материи в другую, более совершенную. Поэтому сейчас я начинаю публичный суд над колонистом Кореневым.
Вот тебе и раз!..
Суд…
Попытка вернуться назад, на Землю…
Вот почему Коренев был так молчалив и задумчив.
Голос Большого Компьютера звучал все громче:
— Колонист Коренев… Вам не хочется носить браслет-датчик. Вы не согласны с моими решениями и приказами. Вы даже замахнулись на мое существование. Почему? Вы можете объяснить колонистам? Вам что, не хватает пищи? Вас плохо кормят? Вы недовольны работой? Почему вы бунтуете и этим калечите жизнь всей колонии?..
Все это казалось странным. Фантастическим. И страшным. Будто в кошмарном сне… Все было бы проще, если бы Коренева судил человек. Пускай бы даже Миллер… Дикость была как раз в том, что человека судил Большой Компьютер. Я чувствовал, что еще одно мгновение, один миг и — сойду с ума. Может, поэтому я не сдержался, закричал:
— Миллер… Миллер, остановите свой безумный эксперимент над людьми. Неужели вы не можете отменить все это?.. Отключите энергию от Большого Компьютера. Мы сами будем судить Коренева, если он виновен. Ведите Коренева сюда, на сцену, мы сами с ним разберемся, мы сами спросим, что он хочет…
— Верно, ведите Коренева на сцену, — раздался еще один голос.
Миллер, молча стоявший рядом с большим видеоэкраном, поднял руку вверх, и когда в зале стало тихо, сказал:
— Колонисты, при всем желании я не могу вмешаться… Помните условие нашей новой жизни: мы все, и вы, и я, и даже колонист Коренев — все без исключения подчиняемся Искусственному Разуму. Когда-то вы сами на это согласились. Почему же вы так быстро об этом забыли?
— Вы, Миллер, не забывайте и о том, что Коренев — человек, — кричал я изо всех сил. — Человека не может судить машина. Пусть он глуп, несовершенен, однако он лучше Большого Компьютера. Человек превыше всего…
— Поймите и еще одно, — Миллер твердил свое, — если бы я захотел освободить Коренева, то не смогу. Дверь комнаты, где находится Коренев, заблокирована Искусственным Разумом. Мы все только лишь свидетели. Отключить энергию от Большого Компьютера тоже невозможно — сразу же на корабле наступит хаос, расстроится работа всех служб, начиная с атомного двигателя. А это — наша смерть.
— Хватит пустых, никому не нужных споров, — снова зазвучал голос Большого Компьютера. — Прежде всего, согласно постулату Миллера, для меня Коренев не человек, а всего лишь биологическая кибернетическая система, вышедшая из моего повиновения. Повторяю свой вопрос: Коренев, вы можете сказать колонистам, в чем я ошибаюсь?
Наконец Коренев поднял голову. С экрана он смотрел на меня затуманенным взглядом и пересохшими искусанными до крови губами тихонько шептал:
— Самоубийцы… Опомнитесь, пока не поздно, колонисты. Это он, Миллер, во всем виновен… Он захотел…
Голова Коренева поникла. Мы видели, что он еще что-то прошептал, но слов его не расслышали — видимо, Большой Компьютер отключил звуковой канал связи.
По телу Коренева прошла судорога, лицо его перекосилось, наверное, от сильной боли, Коренев начал падать на пол, его коленки подогнулись, тело судорожно корчилось.
Он лежал на полу свернувшись, прижав голову к коленкам, судя по всему, Кореневу было очень больно от электромагнитного поля, которое включил Большой Компьютер.
Всех колонистов трясло как в лихорадке…
На сцене перед нами стоял Миллер. Когда видеоэкран погас, Миллер сказал:
— Ну что же, вы можете судить меня. Если на то пошло, я согласен, чтобы меня судили вы. Вы, а не Большой Компьютер. Коренев сказал, что я повинен во всех бедах. Скажите мне, в чем я виноват? Может, в том, что создал Большой Компьютер, который помогает нам жить в космосе? Но если бы Большой Компьютер создал не я, то его создал бы кто-то другой — неужели вы думаете, что один человек может остановить развитие технического прогресса? В чем я вас обманул? Вы можете спокойно жить… Я вам это гарантировал?.. И, как сами видите, я это выполняю, каждый из вас имеет бесплатное питание и жилье; если будем выполнять приказы Искусственного Разума, такой же спокойной будет ваша жизнь и на Марсе. А может, я виноват в том, что Коренев сошел с ума? Что ж, тогда судите меня, судите здесь же, сейчас…
Миллер говорил, а слова его до нас не доходили, вдруг они потеряли свой смысл, они были всего лишь звуковыми волнами…
— Скажите, что вы хотите, — летело мимо нас, совсем не затрагивая, не вызывая никаких эмоций, — скажите, и мы, обсудив ваши предложения, попробуем изменить режим работы Большого Компьютера. Пойдут новые более увлекательные видеопрограммы, изменим график работы и дежурства… Однако главное, повторяю, самое главное, о чем вы никогда не должны забывать и о чем не хотел думать Коренев: без Большого Компьютера мы не сможем обойтись, если бы кто-то и захотел…
Миллер все говорил, а в моих глазах стояла страшная гибель Коренева.
Первая смерть… Как все страшно и просто…
Изведенный вконец, уставший так, будто не спал много ночей, я еле переставлял ноги, когда выходил из зала заседаний.
Что хотел сказать Коренев? К чему он стремился?
И вдруг чрезвычайно отчетливо мне подумалось: вот оно, случилось, радуйся, человечество: машина, Большой Компьютер и в самом деле властвует над людьми…
Видимо, так подумалось не только мне одному, ибо с этого дня все колонисты стали необычайно тихими, покорными и ко всему безразличными. Единственное, что хотя бы немного интересовало колонистов — это предстоящая посадка на Марсе. Порой мне думалось: если бы не было надежды на новую марсианскую жизнь, колонисты могли бы сойти с ума.
11
Белым песком заносятся улицы нашего города, того большого города, который мы построили на Марсе в долине Маринера — большого экваториального каньона…
После смерти Коренева все дальнейшее для меня было как в бесконечном сне. И посадка на Марс, и те высокие двадцатикилометровые горы с кратерами, над которыми мы время от времени пролетали на своих вертолетах, и чужие незнакомые созвездия над головами, которые зажигались каждый вечер, и небольшое прохладное Солнце, чуть-чуть согревающее нас, и даже первые строения, которые мы накрывали толстой прозрачной стеклопластиковой крышей, — все это было, как в тяжелом бесконечном сне…
Видимо, такое чувство владело не только мной.
Ибо и посадка на Марс, и новая марсианская жизнь — ничто не радовало людей. Хотя после показательной смерти Коренева колонисты не бунтовали, исправно выполняли приказы Большого Компьютера, вечерами и после работы, как и до сих пор, они смотрели развлекательные программы, слушали музыку, однако с каждой неделей колонисты все меньше и меньше разговаривали между собой, все реже на их лицах появлялась улыбка; что-то новое, деловитое и холодное, проявлялось в их поведении, в их словах. Чем-то колонисты все более и более напоминали роботов…
И, возможно, самое страшное было в том, что теперь наши колонисты ни о чем, кроме работы и отдыха, не задумывались: ни о своем будущем, ни о прошлом, чуть что непонятное появлялось в их жизни, они сразу же говорили: «А-а, не было заботы, пусть во всем разбирается Большой Компьютер, он все знает».
На второй год жизни марсианской колонии наши женщины перестали рожать детей. Физически они были здоровы, но детей не имели. Колонисты стали поговаривать, что в семьях исчезла любовь, поэтому нет и детей…
Что такое любовь?..
Раньше я особенно не задумывался над такими вопросами, однако здесь, на Марсе, когда ежедневно видел безразличные холодные лица колонистов, которых ничего не волновало, тех колонистов, которым было все равно, с кем и как жить, ибо они знали, что днем и ночью за них думает Большой Компьютер, поверьте, только сейчас я понял, какие же это загадки: любовь, человеческая жизнь…
У колонистов не было детей, а это значит — у нас не было будущего.
То же молодое поколение, которое воспитывалось в спецшколах кораблей и для которого Искусственный Разум был близким и родным, жило по своим непонятным для взрослых законам. Молодежь часто беспричинно собиралась огромными толпами и сразу же начинала драться; где угодно молодые люди могли раздеться донага, они могли целоваться на людях, а если слышали замечание или возмущение взрослых, говорили: «А какое ваше дело? Ваша земная мораль давно устарела. Мы живем по-новому. А если будете мешать, можем объявить вам войну».
О семье, о воспитании детей — об этом молодежь и думать не хотела.
Мы все явственнее катились к катастрофе. Это знали все, но никто ничего не делал для спасения.
На третий год марсианской жизни, когда в центре города мы построили дворец для Большого Компьютера, когда укрыли весь город легкой стеклопластиковой крышей, что-то новое стало проявляться в поведении колонистов.
Часто безо всякого приказа Искусственного Разума перед зданием Большого Компьютера собиралась толпа колонистов. Ничего плохого они не делали, даже ни о чем не говорили — часами смотрели на здание, в котором находился Искусственный Разум, будто старались вспомнить что-то страшно важное и не могли.
Что-то новое вызревало в душах колонистов, хотя что — никто толком не знал, этого нового не мог объяснить даже Искусственный Разум. Видимо, Миллер чувствовал, что надвигается какая-то беда, поэтому он часто появлялся в толпе сосредоточенных молчаливых колонистов, пытался шутить, рассказывать анекдоты, однако никто на него не обращал внимания…
Новая идея осенила Миллера: он решил проводить митинги, на которые созывал всех колонистов. На митингах Миллер говорил примерно так:
— Колонисты, братья мои… Давайте думать сообща, как улучшить наше состояние. Давайте возьмемся за руки и начнем радоваться, давайте запоем веселые песни, которые вы ежедневно слышите с видеоэкранов, ибо у нас есть все: и хлеб, и к хлебу… Предлагайте что-нибудь лучшее, пожалуйста, у нас полная свобода высказываться, и мы, посоветовавшись с Большим Компьютером, улучшим нашу совместную счастливую жизнь…
Однако теперь люди с безразличным видом слушали Миллера, никто ничего не предлагал, — холодным, безучастным взглядом смотрели они перед собой на трибуну, где возвышалась фигура Миллера, и было понятно: чем громче и отчаяннее говорил Миллер, тем большее отвращение вызывал он. Миллер чувствовал настроение колонистов, он замолкал, митинг сам по себе распадался. Люди снова молчаливо брели к дворцу Большого Компьютера, где простаивали часами.
Я чувствовал: так долго продолжаться не могло, что-то должно было произойти.
У нас было все, тут Миллер прав, и хлеб, выращенный на марсианских полях, и одежда, изготовленная на наших заводах из синтетических тканей, и вода, собранная с полярных марсианских вершин, но у нас не было главного, что необходимо человеку: любви, беспричинной радости жизни… Это так страшно, если человек ничему и никому не верит, не радуется!..
Наконец все то неясное, что месяцами вызревало в душах колонистов, взорвалось…
Однажды, собравшись у здания Большого Компьютера, они стали бросать камни в окна. Молча, без особой злобы, будто они выполняли привычную работу, колонисты неторопливо бросали и бросали камни. Было ясно: начинается погром Большого Компьютера.
— Стойте, опомнитесь, что вы делаете?.. — среди колонистов появился испуганный Миллер. Он суетился, хватал колонистов за руки и все кричал: — Вы погубите себя! Мы все пропадем без Большого Компьютера. Без помощи Большого Компьютера ни один из нас не сможет вернуться на Землю…
После этих слов один из колонистов схватил Миллера за шиворот и закричал:
— А-а, подлец, вот как ты запел!.. Значит, ты тайно от нас собирался возвратиться на Землю. Нас хотел здесь оставить?.. Вот какой эксперимент задумал над нами! Вот почему ты так боялся Коренева! Ты боялся, что он догадается о твоих планах. Ты хотел властвовать над нами. Даже не ты, а те, кто организовал эту экспедицию. Скажи нам, кто оплатил это дорогое путешествие? Кто его финансировал?
Не слыша ответа от испуганного, побледневшего Миллера, колонист все кричал и кричал. Он задавал молчавшему Миллеру вопросы и сам на них отвечал:
— Все экспериментируете, все еще мечтаете о мировом господстве. Скажи нам, кто стоит за твоей спиной? Вот что вы задумали: проверить, можно ли властвовать над человечеством с помощью компьютеров! Не получается у вас, потому и беситесь, подлецы, все новые идеи подсовываете…
Все плотнее и плотнее люди обступали Миллера, и все громче звучал голос колониста…
И снова поднимается марсианский ветер, который сквозь дыры стеклопластиковой крыши выдувает остатки воздуха. Коченеют пальцы рук. Последними усилиями я дописываю нашу печальную и трагическую историю, которая не впервые свидетельствует об одном: человека покорить невозможно. Его можно временно околпачить, как околпачили когда-то нас, над ним можно издеваться годами, но потом, наконец, наступает то время, когда измученный человек бросает вызов властителям и перестает бояться даже самой смерти. И это означает — наступило горькое время справедливости.
Василий Семенович Гигевич
Полтергейст
Глава первая
Переполох и растерянность Любы Круговой. Юзик возвращается домой и пытается восстановить порядок. Чрезвычайное происшествие, которое путает планы Юзика
Теплым августовским вечером из березовской хаты как ошпаренная выскочила женщина лет сорока — без платка, в расстегнутом халате, открывавшем белизну незагоревших ног. Женщина была в мягких домашних тапочках, удобных для чистой хаты, а не для двора, где грязь и песок. Стремглав слетев с высоких бетонных ступеней веранды, она по асфальтовой дорожке бросилась к невысокой, в рост человека, металлической калитке, которая вела на улицу. Взявшись за щеколду, она вдруг сообразила, что в таком виде появляться на людях нельзя. Женщина остановилась, беспокойно и испуганно оглянулась назад, на хату.
Хата как хата. Таких много и в старой части Березова, и в новой: на высоком бетонном фундаменте, бревенчатая, одноэтажная, под шифером, обшитая досками, выкрашенная, как повелось, в два цвета: снизу, до окон, в красный, выше — в желто-золотистый. Большая веранда. Да и хата не маленькая: семь на восемь. Заезжие купцы за нее тысяч двадцать пять дали бы с ходу. Были и другие постройки: теплый хлев, поветь, баня. Хата стояла на высоком берегу реки Березы. Прямо со двора видны зеленый заливной луг, лес, синеющий за рекой. Небольшой, соток пять, огород при смекалистом хозяине мог бы давать неплохой приварок. Можно и теплицу смастерить.
Что еще нужно человеку? Живи да радуйся…
Слегка успокоившись, женщина отошла от калитки и стала медленно ходить по дорожке, бросая настороженный взгляд на хату, словно из нее мог выскочить тот, кто напугал ее до смерти. Женщина как будто хотела что-то предпринять и вместе с тем — боялась…
Так оно и было на самом деле.
…Уже когда прошла дрожь в теле, когда отдышалась, побродив по двору, только тогда отважилась Люба Круговая зайти в хату.
Тяжело вздохнула, словно в преисподнюю отправляясь, набрала в грудь воздуха, сжала губы и шагнула к бетонным ступенькам, которые вели к белым дверям веранды. Через веранду шла относительно смело — мимо белого кухонного стола, за которым Люба с Юзиком обедали летом, завтракали и ужинали, мимо белой газовой плиты, приютившейся у перегородки, за которой стоял котел парового отопления. Приоткрыла дверь хаты и, не переступая порога, настороженным взглядом окинула все, что с молодых лет, как вышла замуж, собственным трудом наживала: круглый полированный стол посреди комнаты, диван у стены, телевизор на тумбочке, горка с хрустальными рюмками и вазами — лет десять назад, когда был хрусталь в моде, Юзик принес их со стеклозавода. На окне белые синтетические шторы, на стенах — обои в цветочки.
Обстановка как надо, как у всех добрых людей. Пока Люба находилась во дворе, здесь ничего не изменилось, не сломалось, не разбилось. Только сейчас она решилась выдохнуть тот воздух, что набрала в грудь, поднимаясь по бетонным ступенькам.
Перевела дух. Подошла к белой двери, ведущей в чистую половину хаты — в зал… Открыла. Как на что-то греховное и запретное, взглянула туда. Все было прежним, привычным — нетронутым и чистым, словно в музее. Яркие ковры — один на полу, два на стенах. Прежде там висели бумажные коврики, продававшиеся на березовском базаре — белые лебеди, плавающие посреди голубого озера, а на берегу возвышался волшебный замок… Чудные все-таки были те ковры, ничего не скажешь. Но прошла на них мода, и березовцы, все до одного, обзавелись новыми: тяжеленными, одному не поднять, синтетическими, с чужими затейливыми узорами… Нынче их везде полно, а вот лет пятнадцать назад, когда на них, как и на хрусталь, сделалась мода и купить их было трудно, Любе пришлось всю ночь простоять у раймага, чтобы очередь не проворонить — три раза проводили перекличку, будто солдат на посту проверяли… На всю стену стояла отливающая лаком — смотрись, как в зеркало, хоть прическу делай, — та самая стенка, за которую Круговым пришлось продать троих боровов… Диван и мягкие кресла, казалось, так и ждали, когда же на них усядутся дорогие гости и, приняв чарку-другую, дружно, будто национальный гимн, затянут: «А я лягу-прылягу…» На стене, как и в любой березовской хате, семейные фотографии в голубой рамочке.
Бесшумно, словно воровка, прошла Люба к дверям спальни. Осторожно потянула блестящую ручку. Дверь отворилась. Люба заглядывала туда, как в преисподнюю, будто там веселились черти.
— Свят, свят, свят, — чужим голосом зашептала Люба.
Поделиться книгой: