— Ты как? Готов?

Казанцев вздохнул так, словно и не спал всю ночь, а думал.

— Готов, — медленно произнес он.

Готов он не был. Совсем, абсолютно, на сто процентов не был готов.

Алина это поняла сразу. Она давно это поняла. Но надеялась, что к сегодняшнему решающему дню Саша соберется с духом.

— Саша, у нас нет другого выхода, — мягко сказала она.

— Да я готов! — слишком бодро уверил ее Казанцев.

— Тогда встаем.

И Алина легко выпорхнула из кровати. Поскольку времени у нее было достаточно, она не носилась по квартире, а спокойно совершила все свои женские приготовления, даже спустилась за газетой к почтовому ящику, налила в чашку кофе и понесла в спальню.

Кофе она подавала Саше в постель редко, но всегда это были знаковые случаи. А сегодня сам Бог велел. Сегодня Саша пойдет к президенту.

— Ну что? — спросила она. — Проснулся? Казанцев залпом выпил кофе, через силу улыбнулся:

— Малыш, давай еще раз все обсу…

— Нет. Нет, Саша, — строго прервала Алина. — Мы утонем в этих обсуждениях. Да нас просто прикончат, пока ты будешь сомневаться.

Это был самый сильный аргумент. Правда, от частого повторения он как-то обесценился. Но опасность совсем не ослабла, наоборот, усилилась. И Саша это понимал. Но есть ведь еще и русское авось. Авось не прикончат!

— Ладно. — Он вылез из-под одеяла, потоптался, надевая тапочки, накидывая халат. — Ты права. Только если б ты знала…

— А мне, думаешь, не жаль?! Мне, думаешь, это как два пальца об асфальт?! Ты что, Саша?! Ты что?!

О чем ты плачешь? Тебе страха мало, тебе жить надоело?! Пожалуйста, но я-то хочу жить и не бояться!

Алина не кричала, но ровное ее сопрано было страшнее визгливых криков.

Вообще-то Алина готовилась стать актрисой, а не диктором телевидения.

Она закончила Щукинское с красным дипломом. Это такая редкость для актерского факультета, что ее имя должны были бы высечь на мемориальной доске. Ее сразу пригласили семь театров. И не какие-нибудь там “На Красной Пресне”, а МХАТ, Вахтанговский, Моссовета, Маяковского, на Малой Бронной, даже ленинградский БДТ… Она, разумеется, выбрала МХАТ. И зря, потому что семь лет сидела вообще без ролей, на “кушать подано” и “седьмой стражник в пятом ряду”.

А из нее перла такая сила, что Алина почувствовала: еще год-два — и она просто тронется умом. Она стала пить, скандалить. Как-то пришла к Ефремову в кабинет и сказала:

— Олег Николаевич, может, мне с вами переспать надо, чтобы роль получить, так я готова. Прямо здесь и сейчас.

Беда в том, что в кабинете сидел еще и завлит театра. Бемц вышел знатный. Хотя из театра ее не поперли, но она и сама уже в нем не хотела существовать.

Рыпнулась туда-сюда, но без толку: ей нечего было показать. Она уже и сама не была уверена, что актриса. Чего уж о других говорить?

Некоторое время перебивалась халтурой на радио, дубляжами, озвучкой, какими-то эпизодиками в фильмах. Но это было редко.

И тут вдруг повернулось. Делали документальный фильм о МХАТе, мешали спектаклям и репетициям, актеры скрипели зубами, но главный сказал — пусть, и никто не мог перечить. Как-то подснимали перебивки и сняли Алину в курилке, где она взатяжку дымила папиросой. Она и не видела даже, что в кадре.

Потом документалисты исчезли. Полгода было спокойно в театре, и вот по телику показали этот фильм. Он, кажется, назывался “Главный театр страны”. Алина его не видела, но наутро проснулась знаменитой. Оказывается, ее лицо прошло, что называется, красной нитью через всю ленту. Получилось так, что она чуть ли не главная в главном театре.

На следующий день ее вызвал Ефремов, сказал, что будет репетировать “Чайку” и для нее там есть роль.

— Чайка? — язвительно спросила Алина, имея в виду убитую птицу.

— Да, — кивнул Ефремов. — Нина Заречная. А вечером позвонили с телевидения и предложили вести передачу “Дом и семья”.

— А это как, много времени занимает?

— Это занимает все время.

— Нет, что вы, я не могу, я в театре…

— Подумайте.

На читку “Чайки” Алина не пришла. Она отправилась на телевидение…

— Ну я готова. Идем? — окликнула она Казанцева.

— Идем, — вздохнул тот.

— Ты меня подбросишь?

— Аск.

— Впрочем, не надо, — спохватилась Алина, — я сама.

Она испугалась, что если Саша окажется на телевидении, то к президенту он сегодня не пойдет. И вообще никогда не пойдет.

— В десять я позвоню, не выключай мобильник, — предупредила она.

— Я сам позвоню.

— Не выключай, договорились? Саша снова шумно выдохнул:

— Договорились.

Питер

При входе в метро тяжелая стеклянная дверь-качалка больно ударила Дениса по ноге, и он понял, что сегодня “день уродов”. Есть такие дни в жизни каждого из нас, когда с самого утра все не так и все встречные кажутся, мягко говоря, некрасивыми.

Подтверждения этого печального открытия не заставили себя долго ждать. В очереди в кассу (дурак, поленился купить проездной вчера вечером без очереди!) перед Денисом оказался обладатель оттопыренных волосатых ушей и засаленной вязаной кепки. Мало того что от него попахивало смесью перегара и лука, так этот гаденыш ухитрился еще явственно испортить и без того отравленный миазмами воздух.

— Мужик, ты бы дышал через раз и не всеми дырками сразу, — саркастично сказал Денис.

Мужик даже не обернулся.

Ну вот! Теперь еще и у кассирши на лице обнаружилось созвездие каких-то бородавок. А ведь неделю назад, в “день симпатяг”, они показались ему оригинальными родинками, настоящими “изюминками”.

Денис ступил на ползущую вниз гусеницу эскалатора, готовясь к встрече с новыми проявлениями неудачного дня. Как убого одеты все в этот ранний час. Естественно! Ведь первыми поездами едут люди, не обремененные успехом, достатком и вкусом. Все эти “саут полы”, “гэпы” и “адидасы” на заспанных горожанах явно китайско-турецкого происхождения. Оттого-то одежда сидит мешковато и выглядит, словно “Волга” с мерседесовским значком на капоте.

Он попытался понять, что повергло его в пучину мизантропии.

Скорей всего, раннее вставание. Он не привык подниматься в такое время. Раньше Денис Хованский жил на Большом проспекте Васильевского острова и протирал штаны в неком “ящике” на Голодае, позволяя себе вставать за полчаса до начала рабочего дня и пешком успевая добраться до родной проходной к моменту появления в ней комиссии по опозданиям. Потом началась перестройка, “ящик”, работавший на казахские и украинские оборонные заводы, начал “рассыхаться”, и вскоре его тихо акционировали и превратили в оптовый склад тампаксов и памперсов. Денег от аренды хватало только руководству, и пришлось Денису выбирать новую стезю в жизни. Он немного покрутился в фирме, варившей двери и решетки, недолго почелночил в Польшу, все потерял, развелся с женой, разменял свою двухкомнатную на Васильевском и оказался в бетонной однокомнатной коробке на окраине нового микрорайона Северный.

И вот теперь Денис первым поездом ехал на новую работу — в отдел рукописных памятников в Пушкинском Доме, где он был реставратором книг и рукописей. Ему нужно отснять до прихода старшего реставратора несколько раритетных тисненых кожаных обложек, чтобы потом сделать с них копии для частной библиотеки одного “нового не очень русского”. Денис прощупал через мягкую стенку сумки пленки и фотоаппарат — не забыл ли?

Он успел вскочить в последний вагон. На сиденьях устроились около десятка пассажиров, сразу же удобно привалившихся головами к металлическим поручням около дверей, в надежде доспать. Но Денис не думал садиться. Он принципиально ездил в метро стоя, чтоб не испытывать затруднений при появлении пожилых дам — признать их возраст или обидеть невниманием всегда было для него мучительным выбором. Да и сидячий образ жизни требовал какого-то разнообразия хотя бы в дороге. У него было любимое положение в поездках — стоять, прислонившись к переходной двери спиной по ходу движения. Так можно было, не держась, читать книгу в “дни уродов” или время от времени поглядывать на попутчиков в “дни симпатяг”. Но сегодня его место оказалось занято — какая-то девица поставила к двери виолончель в футляре, придерживая его за ручку. Денис вздохнул и поплелся через весь вагон по скользкому после ночной уборки полу к противоположным дверям. В середине пути ему пришлось обойти безногого инвалида в голубом берете и камуфляжной куртке. Его везла на коляске, бесцеремонно наезжая на ноги пассажиров, одутловатая бабенка-прилипала, которая явно получала плату в конце дня исключительно натурой. Громкие призывы помочь воину-”афганцу” не встретили сочувствия — сострадание граждан дремало вместе с ними, — и попрошайки пристроились у дальнего выхода, чтоб перейти на остановке в следующий вагон.

"Ничего-то им и там не светит”, — подумал Денис.

Он отвернулся и стал смотреть сквозь процарапанную в краске дверного стекла дырочку на огни, убегающие в темноту тоннеля, словно его, Дениса, годы, и даже начал было считать их, когда они вдруг разом погасли, а сам он полетел спиной вперед сквозь темноту. Полет продолжился стремительным скольжением по влажному полу вагона и оборвался громким хрустом и каким-то звенящим стоном, после чего исчезло все…

Москва

Из упаковки снова пропала банка пива.

Володя досадливо пожал плечами. Ну надо, так надо, он вообще-то не против, хотя пиво это ему самому очень нравилось.

Давно, когда еще работал, он привез целую упаковку из Мексики. Двадцать пять литровых банок. Он просто влюбился в этот терпкий, горьковатый напиток именно там, в Мексике, хотя до этого пробовал и немецкое пиво, и чешское, и американское.

Вообще-то это раньше была его профессия — любить пиво: еще полгода назад Володя был пивным дилером. Это, наверное, про него ходил анекдот — встречаются два школьных приятеля, один бизнесмен, упакованный под завязку, другой научный сотрудник в рваных джинсиках. И вот ученый у бизнесмена спрашивает: “Вася, объясни, как это так — я в школе побеждал на всех математических олимпиадах, получил золотую медаль, меня в МГУ взяли без экзаменов, а ты был двоечник, а теперь ты богатый, а я — бедный. Как тебе удается?” “Понимаешь, братан, — отвечает бизнесмен, — все очень просто. Я еду в Германию, покупаю бочку пива за тысячу марок, а здесь продаю ее за три тысячи. Вот на это и живу”.

Володя именно так и начинал, но потом таких “математиков” стало в России пруд пруди, надо было суетиться, чтобы выжить в пивной конкуренции, и Володю забросило аж в Мексику, где он и нашел вот это замечательное пиво. Он тогда собирался раскручивать его на российском рынке, но потом с работой пришлось расстаться.

Теперь каждый день жена брала по банке и виновато говорила:

— Вов, можно? Моему шефу так это пивко глянулось.

С женой Володя жил давно и мирно. У них было двое детей — когда успели, загадка, потому что жена с утра до вечера пропадала на работе, а Володя все время мотался по миру, зарабатывая, чтобы жена и дети ни в чем не нуждались.

Володя умылся, оделся. Заботливо приготовленный женой завтрак стоял на столе — она уже давно уехала на работу. Вез жены он мог завтракать спокойно, но без газеты — никогда. Он спустился к почтовому ящику. Выбросив рекламные листовки в предусмотрительно поставленное мусорное ведро, увидел среди газет толстый бумажный пакет без марок и почтовых штемпелей.

Первым желанием было бежать. На всякий случай Володя сделал уже несколько шагов назад, но тут из лифта вышла соседка, поздоровалась, удивленно посмотрела на него, поэтому пришлось снова подойти к ящику. Он потрогал пальцем пакет — что-то твердое.

А, была не была! Володя взял пакет, на котором были написаны его имя и фамилия, осторожно раскрыл — внутри лежала видеокассета.

Наверное, перепутали, это, видимо, жене, с телевидения. Володя успокоился, вернулся в квартиру и сел завтракать. Но почему-то оставленная на видаке кассета его тревожила.

Нет, ерунда какая-то, на телевидении перепутать не могли. Значит, пакет все-таки предназначался ему.

Он так и не доел, оставил недопитым кофе.

Кассета как кассета. Володя внимательно изучил ее со всех сторон. На взрывное устройство не похожа и по весу легкая.

Он сунул ее в видак, но сразу включать не стал, из другой комнаты сенсором нажал “пуск”.

Наверное, если бы прогремел взрыв, Володя удивился бы меньше. Но взрыва не было. Было кое-что пострашнее.

На размытом любительском видео его жена, мать его детей, бесстыдно хихикала в компании пьяных мужиков. Среди них был и тот самый шеф, которому она таскала банки мексиканского пива.

Москва

В этот ранний час в коридорах телецентра было темно и тихо. Только из студии новостей “Дайвера” доносились голоса. Гуровин заглянул в дверь.

— Пожар в Питере ставим седьмым сюжетом, — говорила редактор новостного отдела Ирина Долгова. — Даем ему полторы минуты.

— Куда столько? — развел руками Игорь Червинский, которому Яков Иванович, несмотря на возражения Крахмальникова, доверил утренний выпуск новостного блока. — Тоже мне — дачка чья-то сгорела. Минуту максимум.

Яков Иванович взглянул на часы:

— Во сколько обычно Алина приезжает?

— Должна уже быть…

— Появится — пусть зайдет. Я у себя. Закрывшись в кабинете, Гуровин долго сидел недвижно, глядя на телефон. В такую рань аппарат обычно был нем, деловые звонки начнутся только после десяти. Наконец Яков Иванович шумно вздохнул и набрал номер. В трубке послышались длинные гудки, потом — голос автоответчика.

— Это Гуровин, — сладким голосом произнес Яков Иванович, поморщившись от резкого звука сигнала, разрешающего наговаривать сообщение. — Господин Дюков, мне очень нужно с вами поговорить. Если вы дома, снимите, пожалуйста, трубку… — На том конце провода сохранялось молчание. Яков Иванович занервничал. — Господин Дюков, у меня к вам очень важный разговор. Если сможете, перезвоните, пожалуйста, срочно…

Отключившись, Гуровин снова замер. Но тут же резко вскочил и начал расхаживать по кабинету. Выглянул в окно, перелистал бумаги на столе. Подошел к сейфу и вытащил початую бутылку коньяка. Сделал из горлышка глоток, и на душе потеплело.

Все, он перешел черту. Теперь назад нельзя. Он звонил главе администрации президента. Если теперь Дюков перезвонит, Гуровину нельзя будет сказать “извините, я ошибся номером” или “извините, я пошутил”.

В дверь постучали.

Яков Иванович сунул бутылку обратно в сейф, повернул ключ, резво подскочил к столу и склонился над каким-то графиком.

— Да-да, войдите, — важно произнес он.

В дверях кабинета появился растерянный Червинский.

— Яков Иванович, Алины нет, — запинаясь, сообщил он. — И дома тоже…

Гуровин взглянул на часы и побагровел:

— Она что, с ума сошла? Эфир через полчаса! Найти немедленно!

Он начал тыкать в кнопки мобильника.

— Ищите, ищите Алину! — закричал застывшему Червинскому.

— Да где искать-то? — Червинский чуть не плакал от отчаяния.

— Хоть в космосе! Уволю всех, к чертовой матери! Лысина Червинского блеснула в свете электрической лампочки и скрылась за дверью.

— Алло, Леня, это снова я. Ты скоро?