— Возможно. Но я думаю, он просто показывает раджни волю Всемогущего.

— А эта воля неуклонно ведет тебя навстречу Злу?

— Да.

— Неутешительно. — Мадзе Чау решил, что с него довольно. Он не любил всякого рода волнений, а это путешествие оказалось чревато слишком многими событиями. А теперь выясняется, что само присутствие Кисуму сулит им новые приключения.

Выбросив из головы мысли о демонах и мечах, Мадзе Чау закрыл глаза и представил себе свой сад с ароматными цветущими деревьями. Эта мирная картина успокоила его.

Но тут у самых носилок землекоп затянул своим громким, ужасным, фальшивым голосом какую-то гнусную песню. Мадзе Чау мигом открыл глаза. Песня на грубом северном диалекте повествовала о прелестях и буйной телесной растительности доступных женщин.

У Мадзе Чау закололо за левым глазом.

Кисуму позвонил в колокольчик, носилки плавно остановились. Раджни открыл дверцу, соскочил наземь, и песня оборвалась.

— Так ведь там дальше самое смешное, — огорченно заявил громогласный олух.

Лалития была не из тех женщин, которых легко удивить. Уже к четырнадцати годам она знала о мужчинах все, что стоит знать, а ее способность удивляться истощилась задолго до этого. Осиротевшая и очутившаяся на улицах столицы в восемь лет, она научилась воровать, попрошайничать, убегать, прятаться. Ночуя под причалами в гавани, она иногда видела, как грабители волокут свои жертвы к воде, закалывают их и бросают трупы в море. Она слышала, как дешевые трактирные шлюхи обслуживают своих клиентов. Она наблюдала, как городские стражники собирают дань с этих женщин, а потом пользуются ими бесплатно.

Рыжеволосая девочка училась быстро. В двенадцать лет она уже возглавляла шайку юных карманников; они орудовали на рыночных площадях и платили страже десятую долю своих доходов, чтобы их не трогали.

Два года Лалития — Рыжая Хитрюга, как ее тогда звали, — копила свои заработки, пряча деньги в только ей известных местах. В свободное время она прогуливалась по темным улицам, подглядывая за богачами, пирующими в лучших тавернах города, и перенимала манеру поведения и разговора знатных дам, их томную грацию и скучающий вид, который они напускали на себя в обществе мужчин. Эти дамы держались всегда очень прямо, а двигались медленно, плавно и уверенно. Солнце никогда не прикасалось к их молочно-белой коже. Летом они носили широкополые шляпы с тонкими, как паутинка, вуалями. Рыжая Хитрюга смотрела в оба, впитывала и запоминала.

В четырнадцать лет удача изменила ей. Убегая от купца, у которого только что срезала кошелек, она поскользнулась на каком-то гнилье и растянулась на булыжнике. Купец поймал ее и держал, пока не явилась стража.

«На этот раз ничего не выйдет, Рыжик, — сказал ей один из солдат. — Ты обокрала Ваниса, а он важная птица».

Судья приговорил ее к двенадцати годам заключения. Она отсидела три из них в кишащей крысами тюрьме, а потом ее вдруг вызвали к начальнику, молодому офицеру по имени Арик. Стройный, с холодными глазами и слегка порочным лицом, он был по-своему красив.

«Я видел, как ты прогуливалась нынче утром у дальней стены, — сказал он семнадцатилетней узнице. — Ты не похожа на простолюдинку».

Рыжая Хитрюга использовала положенное ей прогулочное время для упражнений в манерах, которые переняла у столичных дам.

«Подойди поближе, дай на себя посмотреть, — велел он. Она подошла, и он отшатнулся. — Да у тебя вши». — «И блохи тоже, — хрипловатым шепотком ответила она. — Боюсь, моя ванна неисправна. Не пришлете ли слугу починить ее?» — «Разумеется, сударыня, — ухмыльнулся он. — Вам бы следовало раньше обратиться ко мне с этой безделицей». — «Да, следовало бы, — протянула она, приняв томную позу, — но я, право же, так занята».

Арик позвал стражника и велел препроводить ее обратно в камеру. Час спустя за ней пришли два солдата. Ее провели через всю тюрьму в крыло, где квартировал Арик. В купальном помещении стояла бронзовая ванна, доверху наполненная душистой мыльной водой. Рядом ждали две женщины-заключенные. Солдаты приказали Лалитии раздеться. Она скинула с себя грязное платье и села в ванну. Одна из женщин принялась отмывать ее рыжие волосы, другая скребла мочалкой кожу. Это было чудесно, и Рыжая Хитрюга блаженно зажмурилась, расслабляясь.

После омовения ей просушили, расчесали и заплели волосы, надели на нее бледно-зеленое атласное платье.

«Ты не привыкай к этому, милка, — сказала ей на ухо толстуха банщица. — У него девки больше недели не держатся — быстро надоедают».

Рыжая Хитрюга продержалась год, а в восемнадцать ее помиловали вчистую. Арик поначалу забавлялся ею, а потом начал обучать ее более сложным тонкостям благородного поведения. Свое помилование она вполне заслужила, ибо плотские желания Арика были весьма разнообразны и порой причиняли боль. В обмен на свою свободу она стала развлекать мужчин, приятелей, которым Арик хотел угодить, соперников, которых он желал использовать, врагов, которых он хотел уничтожить. В последующие годы Лалития, как стала именоваться Рыжая Хитрюга, обнаружила, что мужчины раскрывают свои тайны с большой легкостью. Возбуждение действовало на их языки и мозги с равным успехом. Умные и блестящие мужи становились детьми, жаждущими ей понравиться. Желая прихвастнуть, они выбалтывали ей самое сокровенное. Глупцы!

Арик на свой лад был добр к ней и разрешал оставлять у себя подарки, приносимые любовниками. Через несколько лет Лалития стала, можно сказать, богата. В конце концов Арик дал ей благословение на брак со старым купцом Кандаром. Год спустя тот умер, и Лалития возликовала. Наконец-то она могла вести жизнь, о которой мечтала всегда. Состояния Кандара хватило бы на целых две жизни, да вот беда — оно оказалось дутым. Он умер по уши в долгах, и снова Лалития вынуждена была положиться на свой ум и свои прелести.

Ее второй муж оказался непокладистым и упорно не желал покидать этот мир, хотя ему было уже за семьдесят. Пришлось прибегнуть к крайним мерам. От мысли отравить его Лалития отказалась — старичок был, в сущности, милый и добрый. Вместо этого она обильно приправляла его еду специями и возбуждающими желание травами, стоившими очень дорого. Когда старик наконец испустил дух, подтвердивший его смерть лекарь заметил, что никогда еще не видел более счастливого покойника

Лалития, став теперь по-настоящему богата, принялась транжирить свое состояние с непостижимой быстротой. Начала она с того, что вложила деньги в ряд торговых предприятий, из которых все провалились, затем приобрела землю, которая, как ее уверили, должна была сильно увеличиться в цене, но вместо этого обесценилась. Однажды ее портной прислал уведомление, что она ни единой тряпочки не получит, пока не оплатит все счета. И Лалития с изумлением обнаружила, что платить ей нечем.

Она обратилась к Арику и снова предложила ему свои услуги

Теперь, в тридцать три, она имела недурной доход, красивый дом в Карлисе и любовника, такого богатого, что он мог бы, пожалуй, купить весь Кайдор, не став от этого беднее.

Откинувшись на атласную подушку, Лалития смотрела на высокого, атлетически сложенного человека, стоящего у окна.

— Я уже поблагодарила тебя за подвеску, Серый Человек? — спросила она.

— Кажется, да. И весьма красноречиво. Так почему же ты не хочешь прийти ко мне на праздник?

— Я неважно себя чувствую последние дни. Мне нужно отдохнуть

— Мне показалось, что сейчас ты была в полном здравии, — сухо заметил мужчина.

— Это потому, что ты такой великолепный любовник. Где ты этому научился?

Он, не отвечая, посмотрел в окно. Комплименты скатывались с него, как вода с грифельной крыши.

— Ты любишь меня? — спросила она — Хоть чуточку?

— Обожаю.

— Тогда почему ты ничего не рассказываешь о себе? Ты ходишь ко мне уже два года, а я даже твоего настоящего имени не знаю.

Он перевел взгляд своих темных глаз на нее.

— Как и я твоего. Пустяки все это. Мне нужно идти.

— Будь осторожен, — сказала она вдруг, сама себе удивившись.

— О чем ты?

— В городе поговаривают... у тебя есть враги, — сконфузилась она.

— Купец Ванис, например? Да. Я знаю.

— Он способен... подослать к тебе убийц.

— Вполне способен. Ты уверена, что не хочешь прийти?

Она кивнула. Он вышел не прощаясь, как всегда, и дверь закрылась за ним.

«Дура, дура, дура!» — обругала себя Лалития. Арик и Ванис говорили об убийстве при ней. Если его кредитор умрет, Ванис сумеет спастись от разорения. Арик предупреждал ее, чтобы она молчала. «Этот вечер всем надолго запомнится, — сказал он. — Разбогатевшего мужика убьют в его же собственном дворце».

Перспектива лишиться богатых подарков поначалу вызвала у Лалитии раздражение. Впрочем, за два года она поняла, что брачного предложения от Серого Человека не дождется. Притом он начал посещать другую куртизанку в южной части города, и Лалития предвидела, что скоро он перестанет бывать у нее. Но мысль о его предстоящей смерти не шла у нее из головы.

Арик всегда был добр к ней, но если бы ей вздумалось его выдать, он не колеблясь приказал бы ее убить. И все-таки она чуть не проболталась, чуть не рассказала Серому Человеку о том, что его ждет.

— Я не люблю его, — сказала она вслух. Она никогда никого не любила. С чего же ей тогда захотелось его спасти? Отчасти, наверное, потому, что он никогда не считал ее своей собственностью. Он платил ей за удовольствие, не проявлял жестокости и пренебрежения, не судил ее, не старался подчинить себе. Не лез ей в душу, не совался с советами.

Она встала с постели и нагишом подошла к окну, где он только что стоял. Глядя, как он выезжает за ворота на своем мышастом мерине, она ощутила тяжелую грусть.

Арик назвал его разбогатевшим мужиком, но в нем нет ничего от простолюдина. От него веет властью и целеустремленностью. В нем чувствуется нечто стихийное, непобедимое.

— Не думаю, что им удастся убить тебя, Серый Человек, — с внезапной улыбкой прошептала Лалития.

Эти слова и сопутствующий им подъем духа удивили ее — а ведь она думала, что жизнь ее уже ничем удивить не может.

Кива еще не бывала прежде в обществе знатных господ, хотя в детстве ей довелось видеть нарядные экипажи, где сидели дамы в шелках и атласе. Теперь она стояла у западной стены Большого Зала с серебряным подносом, на котором лежали воздушные пирожки с сыром и пряным мясом. Всего слуг было сорок, а гостей — двести человек.

Никогда Кива не видела такого количества шелков и драгоценностей. При свете сотни ламп сверкали браслеты. Серьги, шитые серебром и жемчугом наряды — даже на туфлях искрились рубины, изумруды и бриллианты.

Рядом остановились молодой дворянин и дама. Дворянин в коротком плаще с собольей опушкой и красном камзоле с золотой вышивкой взял с подноса пирожок.

— Они превосходны — попробуйте, душенька.

— Я попробую вас, — прощебетала дама, шурша белым атласным платьем.

Он с улыбкой зажал кусочек между зубами, а она засмеялась и взяла пирожок, прижавшись губами к его губам. Кива поняла, что она для них все равно что невидима. Это было странное чувство. Дама и господин отошли, так и не взглянув на нее. Другие гости тоже проходили мимо не глядя, хотя порой брали у нее пирожки. Когда поднос опустел, Кива пробралась вдоль стены и спустилась по короткой лесенке в кухню.

Норда наполняла кубки вином.

— А когда же Серый Человек появится? — спросила Кива.

— Позже.

— Но ведь это его гости.

— Он уже там. Ты разве не заметила, как они все ручейком струятся в малый зал?

Кива заметила, но не поняла, что это значит. У двери в малый зал стоял молодой сержант Эмрин. И она решила не смотреть на него — незачем давать лишний повод к ухаживаниям.

— Большинство дворян и купцов, которые здесь собрались, хотят получить что-то от Рыцаря, — пояснила Норда — Поэтому первые три часа он сидит в Ореховой гостиной и принимает их. С ним Омри, который записывает просьбы.

— Сколько же народу обращается к нему с просьбами! Должно быть, его здесь очень любят.

Норда заливисто засмеялась:

— Дурочка. — Она взяла свой поднос и пошла к лестнице. Видя, что другие девушки тоже улыбаются, Кива смутилась. Набрав пирожков, она вернулась в зал.

Теперь там играли двадцать музыкантов, и танцоры под быстрый, живой мотив кружили по блестящему полу. Через широкие двери, открытые на террасу, в зал вливался свежий морской бриз.

Танцы продолжались целый час, и у Кивы устали руки держать поднос. Спрос на пирожки поубавился. Норда, пробравшись к ней по стенке, сказала:

— Пора идти за прохладительным.

Кива последовала за ней вниз.

— Почему ты назвала меня дурочкой? — спросила она, пока Норда разливала вино по хрустальным бокалам.

— Они не любят его. Наоборот, ненавидят.

— Но за что, если он выполняет их просьбы?

— За это самое. Ты так плохо знаешь знатных господ?

— Как видно, да.

Норда оставила ненадолго свое занятие.

— Он чужестранец, к тому же невероятно богат. Они ему завидуют, а зависть всегда порождает ненависть. Они все равно будут питать к нему злобу, что бы он ни делал. В прошлом году, когда на востоке случился неурожай, Рыцарь отправил туда двести тонн зерна для раздачи голодающим. Доброе, казалось бы, дело?

— Конечно.

— Между тем это помешало купцам и дворянам взвинтить цены на зерно и лишило их прибыли. Думаешь, они ему спасибо за это сказали? Ты скоро узнаешь, Кива, что господа — люди совсем другой породы. — Улыбка Норды угасла, взгляд сделался холодным и злым. — Гори хоть кто из них огнем, я б на него не помочилась.

— Я никого из них не знаю.

— Твое счастье. — Голос Норды смягчился. — От них таким, как мы, одно горе. Ладно, пошли обратно.

Кива вернулась в зал с напитками и принялась расхаживать среди гостей. Музыканты прервали игру, чтобы освежиться, господа весело болтали и смеялись. Серого Человека по-прежнему не было видно, зато Кива узнала одного из вельмож: Арика из Дома Килрайт. В роскошном шелковом камзоле в черную и серую полоску, с серебряным позументом, он стоял у дверей на террасу и разговаривал с той самой молодой женщиной, которая взяла пирожок изо рта своего кавалера. Они смеялись: Арик что-то шептал ей на ухо. Кива находила его красивым мужчиной — стройный, изящный, с тонкими чертами лица, — хотя нос у него, по ее мнению, был немного длинноват. Он выглядел моложе, чем ей запомнилось. В прошлом году, когда он проезжал через их деревню, у него в волосах виднелась проседь — теперь проседь исчезла, и лицо как будто разгладилось. Должно быть, покрасился, решила Кива, и раздобрел немного. Это ему идет.

Чуть позади Арика стоял чернобородый человек, высокий и плечистый, с глубоко посаженными глазами, в длинном, до пят, кафтане из густо-синего бархата, расшитого серебром. В одной руке у него был длинный посох с выгнутым серебряным наконечником, другой он держал за руку белокурого мальчика лет восьми. Кива приблизилась к ним. Чернобородый вышел из тени, и она почувствовала на себе его взгляд. Это ее ошеломило — она уже привыкла быть невидимой. Большие темные глаза уставились на нее из-под тяжелых век.

— Вина, ваша милость? — спросила она.

Он кивнул. Окладистая черная борода делала его широкое лицо еще шире. Выпустив руку мальчика, господин взял с подноса кубок с красным вином.

— Предпочитаю белое, — тихо промолвил он, улыбнулся Киве и поднял кубок. Вино тут же начало менять цвет — сначала оно стало ярко-алым, потом густо-розовым и наконец сделалось как вода. Кива захлопала глазами, а бородач с усмешкой пригубил вино и сказал: — Превосходно.

Кива перевела взгляд на мальчика. Тот застенчиво улыбнулся, глядя на нее ярко-голубыми глазами.

— Принести что-нибудь для вашего сына? — спросила она у бородача.

Он с улыбкой взъерошил мальчику волосы.

— Это мой племянник и паж. Очень хорошо, принеси.

— У нас есть напитки из яблок, груш и персиков, — сказала Кива мальчику. — Что юноше угодно?

Ребенок молча смотрел на бородача.

— Он очень застенчив, — сказал тот, — но я знаю, что он любит грушевый сок. Давай я подержу твой поднос, пока ты за ним сходишь.

Поднос выплыл из рук Кивы, повис в воздухе и опустился на столик у стены. Кива восторженно захлопала в ладоши, а мальчик улыбнулся.