Чареос встал и снова подошел к окну.

— Ты прав, отец настоятель. Когда-то я любил... и, наверное, мог бы полюбить снова. Но боль потери была слишком тяжела для меня. Я предпочитаю новым страданиям одинокую жизнь.

— Значит, ты просто прячешься здесь, Чареос, — а это дурно. Жизнь дается нам не для того, чтобы тратить ее впустую. Подумай об этом. С чего бы прославленному герою Бел-Азара чураться радостей любви?

Чареос обернулся к старику, сердито нахмурясь:

— Бел-Азар! Я слышу это название второй раз на дню. Оно ничего не значит. У меня был меч, я хорошо владел им, и люди умирали. Никакого геройства я в этом не вижу, отец. Когда-то я видел, как старик, весь скрюченный, бросился на помощь женщине. Его убили одним ударом кулака — но вот он был герой, потому что ни на что не надеялся. Понимаешь, что я хочу сказать? Солдат всегда надеется на что-то. Многие мужчины и женщины совершают героические поступки каждый день, но никто этого не замечает. А вот я благодаря верному глазу и быстрой руке прослыл героем Бел-Азара, и обо мне поют в залах собраний и в трактирах.

— Ты ошибаешься, Чареос. О тебе поют люди, а тот старик воспет перед Богом — в этом вся разница.

— И я бы видел ее, если бы верил, но мне не дано.

— Дай срок, сын мой. Остерегайся князя. Он сильный человек, но и жестокий тоже. И когда ты ходишь в замок давать ему уроки, не надевай монашеского платья. У нас здесь не Храм Тридцати, и мы не воины.

— Как скажешь, отец. Старик встал.

— Когда я вошел сюда, ты был погружен в раздумья. Не скажешь ли о чем?

— Я думал о Бел-Азаре и Тенаке-хане. О той ночи, когда он поднялся к нам на стену и просидел с нами до рассвета. Он говорил о своей жизни и своих мечтах, а мы — о своих. Бельцер хотел взять его в заложники, но я не дал. На рассвете хан спустился с башни и увел свое войско. Мы сохранили готирское знамя, и потому победа формально осталась за нами.

— Ты восхищался этим человеком?

— Да. Это благородное сердце. Но я так и не знаю, почему он оставил нам жизнь.

— Разве он не сказал вам?

— Нет. Между тем он был не тот человек, чтобы делать что-то без причины, и это мучило меня многие годы. Когда он умер, я отправился в надирские земли и долго стоял перед гробницей Ульрика, где его похоронили. Меня тянуло туда. Я приехал в лагерь Волков, стал на колени перед шаманом и спросил его, почему нас пощадили в тот день. Он пожал плечами и сказал, что мы шио-кас-атра — Призраки Грядущего.

— И ты понял его?

— Нет. А ты понимаешь?

— Я молюсь о том, чтобы понять, сын мой.

Когда Бельцер проснулся, в голове у него бушевало целое море боли. Он со стоном сел, и его замутило. Он натянул сапоги, дотащился до окна и открыл его. Свежий воздух хлынул в комнату. Бельцер сплюнул. Губа у него была разбита, и в слюне виднелась кровь. На комоде стояло зеркало. Бельцер плюхнулся на сиденье перед ним. Один глаз заплыл и почернел, лоб ободран, правая щека порезана, в рыжевато-седой бороде запеклась кровь. Бельцеру стало совсем тошно. Дверь позади открылась, и занавески на окне вздулись. Он обернулся. Вошла Маэль, неся на подносе поджаренный хлеб с сыром и кувшин — Бельцер молился, чтобы там оказалось пиво.

— Спасибо, — сказал он, когда она поставила поднос. Она покачала головой, уперев руки в могучие бедра.

— Срам глядеть на тебя.

— Не читай мне мораль, Маэль. Сжалься! Моя голова...

— Твоя голова — твоя забота. К забулдыгам у меня жалости нет. Посмотри, как ты извозил кровью простыни! А от вони просто стошнить может. Когда ты в последний раз мылся?

— В нынешнем году, это точно.

— Как позавтракаешь, пойдешь в дровяной сарай и будешь работать, покуда не оплатишь свой долг. Топор и пила хорошо помогают от головной боли.

— А где Наза? — спросил Бельцер, стараясь сосредоточить взгляд на женщине.

— Уехал в город. Нынче базарный день. И чтобы, когда он вернется, тебя здесь не было — понял?

— Он... в долгу передо мной.

— Ничего он тебе не должен! Слышишь? Ничего! Ты пробыл здесь два месяца, не заплатив ни единого раза за еду, кров и пиво, и все это время ты оскорблял наших гостей, заводил драки и делал все, чтобы разорить моего мужа. Нарубишь дрова, а потом уйдешь.

Он стукнул кулаком по комоду и вскочил на ноги:

— Да как ты смеешь так говорить со мной? Знаешь ли ты, женщина, кто я?

— Знаю, — сказала она, подступив к нему поближе. — Ты Бельцер. Бельцер-пьяница, Бельцер-лодырь, Бельцер-хвастун. И от тебя воняет. Потом, прокисшим пивом и блевотиной. Еще бы мне не знать, кто ты!

Он поднял руку, словно для удара, но Маэль рассмеялась ему в лицо:

— Давай, могучий герой Бел-Азара. Рази!

Он протиснулся в дверь мимо нее, но она последовала за ним, и ее язык язвил его словно огненный бич. Он вывалился во двор и прищурился от яркого солнца. Дровяной сарай стоял справа, а слева простирались поля.

Он свернул налево, но, не пройдя и полумили, сел на камень. Его хижина в трех милях отсюда, но там ничего нет: ни еды, ни питья. Только волчий вой да пустота, знакомая лишь одиноким.

Сгорая от стыда, он повернул обратно, к дровяному сараю.

Остановился у ручья, снял медвежий полушубок и серую шерстяную рубаху, стянул сапоги и вошел в воду. Мыла не было — он потер тело мятными листьями и смыл с бороды кровь. Когда он после купанья взял в руки свою рубашку, от запаха его едва не стошнило.

— До чего же ты дошел, — сказал себе Бельцер.

Он выстирал рубашку, побив ее о камень, выжал и надел на себя, а полушубок перекинул через руку.

Маэль, увидев, как он опять входит во двор, вполголоса выругалась. Когда в сарае застучал топор, она вернулась на кухню — готовить пироги и паштеты для полуденной кормежки батраков и лесорубов.

Бельцер трудился на совесть — топор в руках и колка дров доставляли ему удовольствие. Его рука не утратила сноровки, и каждый удар разваливал чурбаки на ровные поленья, которые скоро сгорят в жаровнях по обоим концам зала.

Перед самым полуднем он закончил работу и принялся возить дрова на тачке через двор, а потом носить их в трактир и складывать у жаровен. Маэль с ним не разговаривала, а он не имел охоты вновь испытать на себе ее язычок. Когда полуденная суета утихла, она налила ему миску супа и дала хлеба. Он молча поел, мечтая о кружке пива и боясь нарваться на неизбежный отказ.

Наза вернулся в сумерках и принес ему кувшин пива в сарай.

— Ну, как ты тут, дружище? — спросил трактирщик, подавая полную кружку благодарному Бельцеру.

— Помереть и то легче, — ответил тот, выпив все до дна.

— Не надо было тебе сегодня работать. Отдохнул бы лучше. Вчера тебе порядком досталось.

— Твоя жена лучше тебя понимает, что мне нужно. А если еще и пивка выпить... Что за нелепая штука жизнь, Наза? Я был самым знаменитым человеком в Готире. Воином, спасшим знамя. Меня поили и кормили, деньги и подарки так и сыпались мне в руки. Я был на вершине. Но там ничего нет. Ничего. Только облака. И я понял, что жить на этой вершине нельзя. Но когда ты падаешь с нее — о, как же ты стремишься обратно! Я готов убить, чтобы снова оказаться там. Готов душу свою продать. Да только глупо это. Я думал, что, прославившись, стану другим человеком — но не стал. Дворяне, конечно, приглашали меня в свои замки, но я не умел толковать с ними по-ихнему — о поэзии там или политике. Я мужик и грамоте не обучен. С ними я чувствовал себя дурак дураком. Я только одно и умею — топором махать. Я перебил кучку надиров и унес знамя — а теперь даже в мужики обратно податься не могу. Гора не пускает.

— Почему бы тебе не навестить Маггрига и Финна? Они так и живут там, в Высокой Долине. Они будут рады тебе, и вы потолкуете о старых временах.

— Они всегда держались особняком, ни с кем особо не сближались. Лучше бы я погиб там, в Бел-Азаре. С тех пор все пошло вкривь и вкось.

— Смерть и так достаточно скоро приходит за нами. Не надо ее торопить. Пошли в дом и выпьем.

— Нет, сегодня я посижу здесь и подумаю. Не буду пить, не буду драться — посижу здесь.

— Я пришлю тебе еще кувшин и чего-нибудь горячего и одеяла тоже.

— Не хлопочи так обо мне, Наза.

— Я в долгу перед тобой, дружище.

— Нет, — грустно сказал Бельцер, — ты ничего мне не должен. И отныне я буду отрабатывать свой хлеб.

Сорок деревянных колышков окружностью в два дюйма были вбиты в землю на лужайке. Они располагались футах в трех друг от друга, по восемь в ряд. Восемь мальчиков стояли перед ними, ожидая, что скажет Чареос. Утреннее солнце светило ярко, и легкий ветерок колыхал верхушки вязов, окаймлявших лужайку.

— Итак, господа, — сказал Чареос, — вы должны будете пробежать между этими колышками и вернуться назад как можно быстрее.

— Можно спросить зачем? — спросил Патрис, старший княжеский сын. — Ведь мы учимся владеть мечом.

— Это так, мой господин. Но меч вы держите в руке, и это лишь одна сторона мастерства фехтовальщика. Важно еще и равновесие. Извольте выполнить то, что я вам назначил.

Мальчики нерешительно пустились петлять между колышками. Патрис быстро справился с задачей и вернулся к Чареосу. Остальные немного отстали от него. Трое запутались, и Чареос сказал им:

— Продолжайте бегать, пока я не вернусь. — Один из троих был толстяк Акарин, сын городского головы. Ясно было, что он никогда не станет хорошим бойцом, но он был отважный парень и нравился Чареосу.

Остальных пять Чареос увел к помосту. Это сооружение закончили строить только накануне, и Чареос остался им доволен. Наклонная доска вела к бревенчатому настилу в футах шести над землей. Бревна свободно перекатывались по смазанным жиром каткам. В конце помоста висела узловатая веревка, с помощью которой нужно было перемахнуть через двадцатифутовый провал и по насаленной доске спуститься на землю. Ученики, оглядев все это, посмотрели друг на друга.

— Ну, кто первый? — спросил Чареос. Мальчики молчали. — Тогда вы, молодой Лорин. — Монах указал на рыжего сына Салиды, капитана княжеской гвардии.

Мальчик храбро побежал вверх по доске. Вступив на бревна, он чуть не упал, но выправился и медленно двинулся к веревке. Перемахнув через проем, он отпустил веревку, оступился и упал на мягкую землю. Остальные не стали смеяться, зная, что их черед еще впереди. Один за другим они проделали тот же путь, и остался один Патрис. Он ловко взбежал по доске, прошел по бревнам, повис на веревке и раскачался. Перед самым прыжком он отклонился всем телом в сторону, упал на согнутые ноги и удержал равновесие на шатком бревне. Но насаленные сходни его подвели — он поскользнулся и свалился в грязь.

Чареос подозвал всех к себе. Ученики порядком перепачкали свои вышитые шелковые камзольчики.

— Вид у вас, господа, печальный. А на войне вы будете выглядеть еще более грустно. Солдат сражается в дождь и в слякоть, в засуху и в наводнение. Редко кому доводится воевать с удобствами. Повторите попытку еще дважды — и в том же порядке. Патрис, прошу вас на два слова. — Чареос отвел княжеского сына немного в сторону. — Вы действовали с умом, но не сами до этого додумались. Вы наблюдали за остальными и учились на их ошибках. Вы не сумели спуститься по доске, потому что никто из них не проделал этого до вас.

— Теперь я знаю, как спускаться, учитель, — сказал мальчик.

— Не сомневаюсь. Но на настоящей войне офицеру зачастую представляется только один случай. Обдумывайте каждый свой шаг заранее.

— Хорошо.

Чареос вернулся к кольцам. Отставшие проделывали свою задачу уже с большей ловкостью, кроме Акарина.

— Дай-ка я на тебя посмотрю. — Мальчик, весь красный, стал перед учителем, и Чареос ощупал его толстые ляжки. — Ты сам знаешь, что тебе надо сбросить вес. Ноги у тебя крепкие, но тело плохо уравновешено. Если ты взаправду хочешь стать бойцом, ешь только раз в день — предпочтительно похлебку с мясом и овощами. Никаких медовых коврижек, никаких сладостей. Ты хороший парень, но твоя мать тебя балует.

Двум остальным Чареос разрешил перейти к помосту, но они там не преуспели. Акарин стал просить, чтобы ему тоже позволили.

— Иначе они будут смеяться надо мной. Пожалуйста, позвольте мне попробовать.

Чареос кивнул. Мальчик взобрался по доске и заковылял к веревке. Под его тяжестью бревна катались не так сильно, как у остальных. Он ухватился за веревку, но упустил ее и свалился прямо в лужу. Раздался громкий всплеск, сопровождаемый хохотом остальных мальчишек.

Акарин вылез из грязи, моргая, чтобы не расплакаться.

Всегда найдется кто-то, кто служит посмешищем для других. Чареос знал это. Такова природа человеческой стаи.

Он увел всех на луг, открыл ящик с мечами, масками и кольчугами и разбил мальчиков на пары, поставив Патриса с Акарином.

— Почему я должен драться с Хрюшкой? — спросил, подойдя к учителю, княжеский сын.

— Потому что вы — самый лучший.

— Не понимаю.

— Покажите ему, как это делается.

— А мне кто покажет?

— Когда вы станете офицером, у вас под началом будет много солдат, и не все они будут первостатейными воинами. Вы должны уметь добиться от каждого наибольшего, на что тот способен. Акарин с вами добьется большего, чем с любым другим мальчиком... а вас буду учить я.

— Значит, он переходит на мое попечение?

— Я верю, что это пойдет на пользу как ему, так и вам.

— Хорошо, посмотрим.

К концу занятий Акарин многое почерпнул от Патриса, хотя его руки и ноги покрылись многочисленными синяками от деревянного учебного меча.

— Увидимся завтра, господа, — сказал Чареос, и мальчики устало побрели по домам. — Завтра еще не то будет, — промолвил он им вслед.

На следующий день мальчики собрались у колышков, и Чареос вышел к ним. Акарина не было — его место занял какой-то худенький мальчик.

— Это кто же такой? — спросил Чареос.

— Мой кузен Алейн, — ответил Патрис.

— А где Акарин?

— Он решил отказаться от уроков.

— Не вы ли подсказали ему это решение?

— Да, я. Вы были неправы, учитель. Когда я стану офицером, я не потерплю у себя никого, кто не был бы превосходен во всех отношениях, — и уж конечно, никаких жирных свиней у меня не будет.

— У меня тоже, молодой господин. Предлагаю вам и вашему кузену немедленно удалиться. Остальные могут начинать бег между колышками.

— Ни с места! — приказал Патрис, и мальчики застыли кто где стоял. — Вы посмели оскорбить меня? — сказал он Чареосу.