— Какая разница. Он знает, что должен делать, я тоже. Оседлай лошадей и приготовься.

— А ты куда собрался?

— Пройдусь немного на восток. Погляжу, что они замышляют.

— Разумно ли это, Друсс? Ведь их шестеро.

— Думаешь, честнее будет, если я оставлю топор здесь? — Друсс усмехнулся, взял Снагу и полез вверх по камням. Зибен стал ждать. Сумерки настали быстро, и он пожалел, что не позаботился набрать хвороста. Костер был бы желанным другом в этом пустынном месте. Впрочем, луна светила ярко. Зибен, завернувшись в одеяло, сидел под скалой. «Это в последний раз, — думал он. — Отныне я буду принимать скуку с распростертыми объятиями!»

Что это Друсс сказал о Клае? «Он напоминает мне человека, которого я не знал». Внезапно Зибен понял, что Друсс говорил о Мишанеке, человеке, который полюбил Ровену и женился на ней там, в Вентрии. Мишанек, как и Друсс, был могучим воином, первым среди мятежников, восставших против принца Горбена. Ровена, у которой отняли память, любила его и даже попыталась покончить с собой, узнав о его смерти. Друсс присутствовал при сражении Мишанека с Бессмертными, отборными гвардейцами Горбена. Вентрийский воин убил многих, но даже его прославленная сила наконец иссякла, уйдя из тела вместе с кровью от нанесенных ему ран. Умирая, он просил Друсса позаботиться о Ровене.

Однажды, навестив Друсса с женой в их горной усадьбе, Зибен вышел прогуляться с Ровеной на луг. Он спросил ее о Мишанеке, и она сказала с нежной улыбкой: «Он во многом походил на Друсса, но при этом был мягок и добр. Я любила его, Зибен, и знаю, как Друссу тяжело с этим смириться. Но у меня отняли память. Я не знала, кто я, и ничего не помнила о Друссе. Я знала только большого и сильного человека, который любил меня и заботился обо мне. И меня до сих пор печалит, что Друсс был причастен к его смерти». «Но ведь он Мишанека не знал. И все эти годы мечтал о том, как найдет тебя и приведет домой». «Я знаю». «А кого бы из них ты выбрала, если бы тебе предоставили такую возможность?» — спросил вдруг Зибен. «Я никогда не задавала себе такого вопроса. Но я счастлива тем, что была любима ими обоими и любила их».

Зибен хотел продолжить расспросы, но она приложила палец к его губам. «Довольно, поэт! Вернемся в дом».

... Над прудом задул холодный ветер, и Зибен плотнее закутался в одеяло. Все было тихо, только ветер свистел среди скал. Поэту стало очень одиноко. Время тянулось с цепенящей ум медлительностью. Он несколько раз задремывал и просыпался в ужасе — ему казалось, что надиры подкрадываются к нему.

Перед самым рассветом, когда небо стало светлеть, он услышал стук копыт. Поднявшись, он вынул один из своих ножей, выронил его и подобрал снова. Показался Друсс, ведущий под уздцы четырех надирских коней, и Зибен вышел ему навстречу. Одежда Друсса была в крови.

— Ты ранен? — спросил поэт.

— Нет. Путь свободен, и у нас появились лошади для обмена.

— А где еще двое надиров? Ушли?

— Надиры-то нет, а вот их кони убежали.

— Так ты убил всех шестерых?

— Пятерых. Один сорвался со скалы, убегая от меня. Ну, поехали.

Глава 6

Около полуночи Талисман вошел в гробницу Ошикая. Горкай караулил за дверью. Молодой воин разложил перед собой на полу четыре мешочка. Достав из первого пригоршню красного порошка, он разровнял его в круг не шире своей ладони. Слабый лунный свет, проникавший в открытое окно, облегчал ему задачу. Из второго мешочка Талисман достал три длинных сухих листа, скатал их в шарик и положил под язык. Листья были горькими, и он едва не поперхнулся. Вынув из кармана полушубка огниво, Талисман высек огонь и поджег красный порошок, который тут же загорелся багровым пламенем. Талисман вдохнул дым и проглотил комок из листьев.

Он ощутил слабость и головокружение. Откуда-то издалека донеслась тихая музыка, чей-то вздох. В глазах помутилось и прояснилось снова. По стенам гробницы побежали огни, и их блеск вызвал у Талисмана слезы. Он протер глаза и увидел, что на стене вновь мерцают доспехи Ошикая — панцирь, склепанный из ста десяти золотых листков, крылатый шлем из черного железа, украшенный серебряными рунами, и смертоносный топор Колмисай. Талисман медленно обвел взглядом комнату. Прекрасные гобелены украшали ее, и каждый представлял какую-то сцену из жизни Ошикая — охоту на черного льва, разрушение Чьен-По, полет над горами, свадьба с Шуль-сен. Последняя картина особенно поражала: стая воронов несла невесту к алтарю, где стоял Ошикай в окружении двух демонов.

Талисман заморгал, борясь с волнами дурмана, бушующими в его крови. Из третьего мешочка он достал золотое кольцо, из четвертого — маленькую фаланговую кость. Он продел кость в кольцо, как велел ему Носта-хан, и положил перед собой. Прорезав кинжалом левую руку, он оросил кровью кость и кольцо.

— Взываю к тебе, о великий воин, — сказал он, — и смиренно прошу тебя явиться ко мне.

После короткого промежутка в гробнице подул холодный ветер, не поднявший, однако, ни единой пылинки. Над гробом возникла призрачная фигура. Золотые доспехи, слетев со стены, облекли ее, и топор лег в ее правую руку. У Талисмана перехватило дыхание, когда дух сошел вниз и сел, поджав ноги, напротив него. Ошикай, хотя и плечистый, вовсе не был тем великаном, каким представлял его Талисман. Лицо у него было плоское и суровое, нос широкий, с большими ноздрями. Волосы он туго стягивал в хвост и не носил ни бороды, ни усов. Лиловые глаза смотрели властно. От него исходила сила человека, знающего свою цель.

— Кто здесь звал Ошикая? — спросил призрачный воин.

— Я, надир Талисман.

— Ты принес мне вести о Шуль-сен?

Талисман, не ожидавший такого вопроса, опешил.

— Я... я ничего не знаю о ней, повелитель, кроме легенд и преданий. Одни говорят, что она умерла вскоре после тебя, другие — что уплыла за океан, в страну, где никогда не заходит солнце.

— Я искал везде: в Долинах Духов, в Ущельях Проклятых, на Полях Героев, в Чертогах Сильных. Я с незапамятных времен блуждаю по Пустоте, но не нашел ее.

— Я пришел, чтобы осуществить твои мечты, повелитель, — сказал Талисман, как наказывал ему Носта-хан, но Ошикай точно не слышал его. — Надиры должны объединиться, — продолжал Талисман. — Для этого надо найти вождя с лиловыми глазами, но мы не знаем, где искать его.

Дух Ошикая вздохнул:

— Он найдется, когда Глаза Альказарра вернутся в глазницы Каменного Волка. Волшебная сила вновь напитает землю, и явится вождь.

— Я ищу эти Глаза, повелитель. Говорят, будто они спрятаны здесь. Это правда?

— Да, это правда. Они здесь, рядом, надир Талисман, — но не тебе суждено найти их.

— Кому же тогда, повелитель?

— Их найдет чужеземец. Больше я тебе ничего не скажу.

— А что же Собиратель, о воин? Можешь ли ты назвать мне его имя?

— Имя ему будет Ульрик. А теперь я должен идти и продолжать свои поиски.

— Но почему ты ищешь, о повелитель? Разве ты обитаешь не в раю?

— Какой может быть рай без Шуль-сен? Смерть я могу перенести, но разлуку с ней — нет. Я найду ее, даже если мне придется затратить на это дюжину вечностей. Прощай, надир Талисман.

Не успел Талисман произнести ни слова, как призрак исчез. Молодой воин встал, шатаясь, попятился к двери. За ней в лунном свете стоял Горкай.

— Что там случилось? Я слышал, как ты говоришь сам с собой.

— Он пришел, но ничем не помог мне. Его дух страждет — он ищет свою жену.

— А, колдунью Шуль-сен. Говорят, ее сожгли заживо, развеяли ее прах на четыре ветра, а душу уничтожили чарами.

— Никогда об этом не слышал. Нам рассказывали другое — в том числе и о том, что она уплыла за море, где нет ночи, и живет там в вечной надежде, что Ошикай найдет ее.

— Да, твоя сказка красивее — но обе, и твоя, и моя, объясняют, отчего великий воин не может найти свою жену. Что будем делать теперь?

— Посмотрим, что принесет нам завтрашний день. — И Талисман направился в комнаты, занятые для них Горкаем. В главном здании было тридцать клетушек, предназначенных для паломников. Зусаи разостлала свои одеяла на полу под окном. Когда Талисман вошел, она притворилась спящей. Он, не подходя к ней, взял себе стул и сел, глядя на звезды. Не в силах больше выносить молчания, она спросила:

— Явился ли вам дух?

— Да, он пришел. — Талисман пересказал ей историю поисков Шуль-сен и обе легенды, повествующие о ее судьбе.

Зусаи села, завернувшись в одеяло.

— Есть и другие истории. О том, что ее сбросили с утеса в Лунных горах, о том, что она покончила с собой, о том, что превратилась в дерево. У каждого племени своя легенда. Но как печально все же, что он не может ее найти.

— Более чем печально. Он сказал, что без нее не сможет обрести рай.

— Как это прекрасно! Но ведь он был чиадзе, а мы чувствительный народ.

— За прожитые мной годы я понял: люди, которые хвастаются своей чувствительностью, чувствительны только к собственным нуждам и совершенно безразличны к нуждам других. Впрочем, я не в том настроении, чтобы спорить. — Талисман взял свое одеяло, лег рядом с ней и уснул. Сны его, как всегда, были наполнены болью.

Кнут обрушился на его спину, но он не издал ни звука. Он надир, и какой бы сильной ни была боль, он ни за что не покажет виду перед этими гайинами — этими круглоглазыми чужаками. Кнут его заставили делать самому — он туго оплел кожей деревянную рукоять, а потом разрезал кожу на тонкие полоски и в каждую вплел кусочек свинца. Окаи считал каждый удар до предписанных пятнадцати. Когда последний упал на его кровоточащую спину, он позволил себе привалиться к столбу.

— Дайте ему еще пять, — послышался голос Гаргана.

— Это противоречит уставу, мой господин, — возразил Премиан. — Он уже получил самое большое количество, допускаемое для кадета пятнадцати лет.

Окаи не верилось, что Премиан за него заступился. Староста Академии не скрывал своего отвращения к надирам.

— Устав написан для человеческих существ, Премиан, а не для надирского отродья, — заявил Гарган. — Сами видите, он ничуть не страдает — он ни разу не вскрикнул. Где нет разума, там нет и чувств. Еще пять!

— Я не могу исполнить этот приказ.

— Лишаю вас звания, Премиан. Я был о вас лучшего мнения.

— Как и я о вас, господин Гарган, — Окаи услышал, как староста бросил кнут на пол. — Если этому юноше нанесут еще хоть один удар, я напишу об этом своему отцу во дворец. Пятнадцати кнутов за непослушание вполне достаточно — двадцать были бы истязанием.

— Молчать! — загремел Гарган. — Еще одно слово — и я подвергну вас такому же наказанию, а после выгоню из Академии. Я не потерплю неподчинения и неуважения к себе. Ты! — указал он на кого-то, кого Окаи не видел. — Еще пять кнутов, будь любезен.

Окаи услышал, как кнут подняли с пола, и приготовился. Лишь после первого удара он понял, что Премиан бил вполсилы, а этот новый точно мстил ему за что-то. На третьем ударе у него вырвался стон — это было еще позорнее, чем само наказание, но Окаи покрепче закусил кожаный ремешок, который держал во рту, и больше не издал ни звука. Кровь уже струилась по спине ручьем, скапливаясь у пояса. После пятого удара в зале воцарилась мертвая тишина. Гарган нарушил ее.

— Теперь, Премиан, ступайте и пишите вашему отцу. Отвяжите эту падаль.

Трое надирских мальчиков бросились к столбу и отвязали Окаи. Упав им на руки, он повернулся посмотреть, кто его бил, и сердце у него екнуло. Это был Дальш-чин из племени Летучих Коней.

Друзья отнесли Окаи в лазарет, где служитель помазал ему спину мазью и зашил самый глубокий рубец на плече. Дальш-чин пришел и стал рядом.

— Ты молодец, Окаи, — сказал он по-надирски. — Мое сердце преисполнено гордостью за тебя.

— Зачем тогда ты заставил меня закричать перед гайинами?

— Потому что он велел бы добавить еще пять, если бы ты молчал, и еще пять, и еще. Это было испытание воли, которое могло привести к твоей гибели.

— А ну, прекрати говорить на этой тарабарщине, — сказал служитель. — Ты знаешь, что это против правил, и я этого не потерплю!

Дальш-чин кивнул и положил руку на голову Окаи.

— У тебя храброе сердце, мальчик, — сказал он уже по-готирски и ушел.

— Двадцать ударов за то, что ты защищался, — сказал самый близкий друг Окаи Зен-ши. — Это несправедливо.

— Чего еще ждать от гайинов?

— Меня больше не шпыняют, — сказал Зен-ши. — Может быть, теперь нам всем лучше станет жить.

Окаи промолчал, зная, что его друга оставили в покое только потому, что Зен-ши служит у них на посылках, чистит им сапоги, кланяется и раболепствует. Когда над ним смеются, он только улыбается и кивает головой. Это печалило Окаи, но он ничего не мог поделать. Каждый сам выбирает свою судьбу. Его судьба — сопротивляться им всеми возможными способами и усваивать все, чему они могут научить. Зен-ши не имеет сил, чтобы следовать этим путем: для надира у него необычайно мягкий нрав.

После короткого отдыха в лазарете Окаи без посторонней помощи вернулся в свою комнату, которую делил с Лин-цзе. Этот юноша из племени Небесных Всадников был выше большинства надирских подростков, и лицо у него было квадратное, а углы глаз лишь слегка приподняты. Ходили слухи, что в нем течет гайинская кровь, но в лицо Лин-цзе этого никто не высказывал. Он отличался вспыльчивостью и злопамятностью.

— Я принес тебе еды и питья, Окаи, — сказал он. — И достал горного меда для твоих ран.

— Спасибо, брат, — ответил Окаи, как полагалось.

— Наши племена воюют, поэтому мы не может быть братьями. Но я уважаю твое мужество. — Лин-цзе поклонился и вернулся к своим занятиям.

Окаи лег ничком на узкую койку, перебарывая боль в исхлестанной спине.

— Да, теперь наши племена воюют, но когда-нибудь все надиры станут братьями, и нахлынут на гайинов, и сотрут их с лица земли.

— Хорошо бы. У тебя ведь завтра экзамен, верно?

— Да. Роль кавалерии в карательных походах.

— Давай я тебя поспрашиваю — это поможет тебе отвлечься от боли.

Талисман проснулся перед самым рассветом. Зусаи еще спала. Он тихо поднялся и вышел. Во дворе слепой священник-надир доставал воду из колодца. В предрассветных сумерках он казался моложе, и его бледное лицо было безмятежным.

— Хорошо ли ты спал, Талисман? — спросил он, когда тот подошел.

— Неплохо.

— И видел все те же сны?

— Мои сны касаются только меня, старик, и советую тебе запомнить мои слова, если ты желаешь дописать свой труд.

Священник поставил ведро и присел на край колодца, устремив бледные опаловые глаза на угасающую луну.

— Сны нельзя сохранить в тайне, Талисман, как бы мы ни старались. Они, точно угрызения совести, всегда просятся на свет. И значат они гораздо больше, чем мы полагаем. Ты сам скоро увидишь. Это место, где замыкается круг.

Священник отнес ведро к столу и стал медным черпаком наполнять глиняные манерки, висящие на веревках под навесом. Талисман пришел следом и сел.

— Чью историю ты пишешь?

— Большей частью чиадзе и надиров — но более всего меня занимает жизнь Ошикая. Ты знаешь, откуда взялось слово «надиры»?

— На южном языке «надир» — это «точка величайшей безнадежности», — пожал плечами Талисман.

— На чиадзе это значит «перекресток смерти». Когда Ошикай вывел свой народ из чиадзийской земли, за ними, как за мятежниками, послали огромное войско. Он встретил врагов на равнине Чу-чьен и перебил всех. Но следом шли еще две армии, и ему пришлось вести своих людей через Ледовые горы. Сотни человек замерзли там, а еще больше лишились пальцев рук и ног. Перевалив через скованные морозом горы, они очутились в страшной соляной пустыне, и их охватило отчаяние. Ошикай созвал совет и сказал, что они, родившиеся в нужде и опасности, — достигли теперь своего надира. Так он и стал с тех пор называть свой народ. Затем он обратился ко всем и сказал, что Шуль-се приведет их к воде и что за соляной пустыней лежит благодатная земля. Он говорил о времени, когда надиры умножатся и расселятся от моря до снежных гор, и прочел стих, который все надирские дети впитывают с молоком матери: