- О-о!.. - выл парень.

- О-хо-хо, медсен... Медсен нехорошо, нехорошо!.. Большой праздник нехорошо... Аллах видит... - галдела, обсуждала, просила и возмущалась неизвестно чем толпа - не то несговорчивым врачом, не то парнем, призывавшим его на помощь в большой праздник рамазан, когда Аллах особенно внимательно смотрит на мусульман и, значит, еще строже выполняет все, что начертал каждому.

Овечкин натянул шорты и спустился.

- А это далеко?

- Нет. Там, где вы брали камень.

- А, это действительно недалеко, - обрадовался Овечкин. - Километров восемь, меньше часа. Давайте на нашей.

Оноре морщился, хмурился, ему смертельно не хотелось ехать. Парень замолк и внимательно наблюдал за белыми, словно понимал их разговор.

- Надо съездить, Оноре.

Француз вяло махнул рукой и пошел в амбулаторию. Овечкин решил не отрывать никого от дела, оставил записку в столовой, и они поехали. Вчетвером. Шьен полез в кузов вместе с парнем очень неохотно: привык ездить в "лендровере" рядом с хозяином.

Деревушка располагалась на небольшой лесной поляне - несколько круглых хижин из сухих стеблей тростника лалы, который здесь называли слоновой травой. Вход в хижину - дыра, прикрытая циновкой, а за нею - длинный темный коридор вдоль наружной стены дома и дыра во внутренней стене через полкруга. Лабиринт от зверей и гадов. Овечкин, как строитель и ненавистник гадов, сразу одобрил идею. В их поселке хижины тоже были круглыми, но одноконтурными.

Внутри было много народу. На земляном полу посредине горел небольшой костер из трех поленьев, уложенных по-охотничьи торцами к центру, и старый седой африканец отрешенно сдвигал время от времени поленья к огню. Старуха кипятила воду. Больная находилась на одном из бамбуковых лежаков, что приткнулись к стене по периметру хижины. У другого лежака возилось еще несколько женщин.

Овечкин, переминаясь, стоял у входа, всеми забытый, и казнился теперь своим неуместным любопытством. Нечего было переться в хижину, где все заняты роженицей и новорожденным, просто неловко...

Оноре между тем закончил осмотр и говорил что-то окружившим его женщинам. Одна из них держала на руках ребенка. Оноре ласково, чем немало удивил Овечкина, похлопал малыша по ручонке, улыбнулся и пошел из хижины. Овечкин поплелся за ним.

Шьен сидел в кабине, заняв привычное место рядом с водительским. Яростное африканское солнце накаляло влажный воздух, как в хорошей парной. В голове стучало, словно туда переместилось сердце.

- Поехали, Жан. Через час мы начнем испаряться в вашей железной коробке.

- А как роженица?

- Обречена. Здесь это часто.

- Да что ты!.. - расстроился Овечкин. - Никак?..

- "Никак" тут не подходит, Жан.

Овечкин смотрел на него, открыв рот, не понимая. Возможно, просто дышал с трудом в этой парилке. Одним словом, выглядел довольно глупо.

- Я не понял, Оноре. Что значит "тут не подходит"?

- Ей нужна хорошая больница. Я бессилен.

- Ага, а больница?.. - обрадовался Овечкин.

- И притом быстро. Тогда, возможно, появилась бы надежда. Ну, поехали. Он обернулся к все еще улыбавшемуся парню и сказал что-то, кивнув в сторону хижины.

- Подождите, Оноре! - решительно сказал Овечкин. - Так мы отвезем ее в больницу.

Француз вроде бы даже присел, будто его неожиданно двинули сверху по голове.

- Куда вы собираетесь ее везти?

- В город, наверное. Ближе ведь нет?

- Вы спятили, Жан. Это больше двухсот километров, и половина - только название "дорога".

- Но ведь вы сами говорите, что иного выхода нет! - удивился Овечкин.

- Их помирают тут сотни, рожающих и родившихся. Понимаете, Жан, такая у них тут судьба.

- Какая судьба? У нас же машина...

- А в пяти километрах отсюда? А в десяти, в ста, в тысяче? Там же нет вашей машины! Сумасшедший... За восемь-девять часов пути она может три раза помереть. И вы вместе с нею на этой сковороде.

- Но может, мы ее спасем...

- А всех остальных?

- Что вы предлагаете? - с ужасом спросил Овечкин.

- Не валяйте дурака. Поехали.

Парень переводил взгляд с одного говорившего на другого. И наверное, понял. Складывая руки, как на очередном намазе, он горячо затараторил что-то, но Овечкин никого не видел уже и ничего не слышал.

- Я ее не брошу вот так, Оноре. Слышите?

- А остальных? А остальных?!

- И остальных! - крикнул Овечкин. - Я не могу с этим мириться, Оноре! Это... не по-человечески!

Солнце палило нещадно. Кучка африканцев молча стояла за спиной перепуганного парня. Что они думали об этих двух белых, чего ждали от них?

Оноре растерянно смотрел на Овечкина.

- Скажите им, чтобы собирали больную, - тихо сказал Овечкин и пошел к машине, голенастый, красный и несуразный в этих джунглях, действительно похожий на вареного рака в тропическом костюме.

Он сидел в тени "пикапа", устало вытянув ноги, и ни о чем не думал. Шьен поглядывал на него из кабины свысока. Потом пришел Оноре, сел рядом и закурил. Из деревушки доносились возбужденные голоса.

- Что там?

- Не хотят отпускать ее. Рамазан, и вообще...

- А муж?

- Он один...

Овечкин поднялся.

- Будьте осторожны, - сказал вдогонку Оноре. Потом тоже неохотно поднялся. Шьен выпрыгнул из кабины.

Больную положили в кузове на циновку, муж с калебасом воды и Шьен разместились рядом, и они тронулись в путь. Оноре молча курил, пуская тонкими струйками дым через окно в джунгли. Овечкин вел машину осторожно. Она раскачивалась, кренилась, ныряла в черные озерца, скрежетала железом по притаившимся в воде камням. Оба время от времени оборачивались и заглядывали в кузов.

- Я не поеду с вами в город, Жан. Не могу, дела. В джунглях было не так жарко, но духота сгустилась до того, что казалось, воздух можно резать ножом, как желе. А еще бы лучше - черпать

большой ложкой и куда-нибудь выбрасывать.

- Это два дня, которых у меня нет. Мне нужно торопиться. - Оноре словно оправдывался. Овечкин молчал. - И ей от меня никакого проку. А вам нужен напарник. По такой жаре одному не проехать.

И опять Овечкин промолчал.

- Вы меня слышите, Жан?

- А куда от вас денешься?

Оноре смотрел на него, а Овечкин - невозмутимо вперед на дорогу.

- Напрасно вы так, - сказал наконец устало Оноре.

- Почему же напрасно? Неужели до вас ничего не может дойти?

- А что до меня должно дойти? Может быть, это до вас никак не дойдет, что на этом огромном материке почти везде один врач на несколько десятков тысяч человек, что люди эти темнее своей кожи и нельзя быть донкихотами, хотя бы для того, чтобы постараться помочь по-настоящему не одному, а многим.

Овечкин прибавил ходу.

- Помогать и болтать - разные вещи. Почему они темнее своей кожи в конце двадцатого? - Он быстро смахнул рукой струившийся по лицу пот. - Почему они все безграмотны? Где их врачи, их собственные, а не вы, безразличные французы?..

- Вы не имеете права, Жан...

- Имею! Вы привычно готовы были бросить умирающего человека. Вы здесь сто лет и через сто лет говорите мне, что моя машина тут единственная на тыщи километров. Да это... Ч-черт знает что!..

"Пикап" подпрыгнул, перепуганно хрястнули амортизаторы, но ничего запрыгал дальше. Овечкин крутнулся, сморщившись, словно этот прыжок причинил боль ему, заглянул в кузов. Парень склонился над женой, обтирал ей тряпицей лоб.

- Не делайте меня ответственным за многовековую политику... - устало сказал Оноре.

- А за что вы, лично вы ответственны?

- Оставьте эту демагогию, Жан, - раздраженно сказал Оноре.

- Демагогия... Так же будет и с атомной войной. Не в ответе он, видишь ли, за политику... - не мог остановиться Овечкин. - Тараканы перепуганные, после вас хоть потоп!

- Послушайте, прекратите! Или я выйду!

- Нет, это вы прекратите! И я вас не держу. Вам торопиться, кстати, некуда. Одна собака и та с вами.

- Вы, оказывается, жестокий хам. А я-то считал вас добряком...

- Заблуждались... - Машину бросало в ямы, на ухабах Овечкин остервенело играл педалями, крутил рулем и головой, заглядывая все время назад, в кузов. Он был взъерошен, мокр и необычно возбужден. - Добреньких теперь им захотелось... Да я бы всех вас передушил собственными руками за этих несчастных африканцев! За сто лет не помогли людям хоть немного на ноги встать. Все "давай", "давай"! Хапуги паршивые! Что тут после вас осталось, кроме двух бетонных домов и нескольких рабовладельческих шахт? Постеснялись бы про доброту хоть говорить! Цивилизованная нация...

- Да что вы, ей-богу! - взорвался Оноре. - А вы несете ответственность за тех, кто после семнадцатого убит или бежал, за их детей и внуков, миллионы которых и сейчас шатаются по всему свету? За всех ваших арестованных и расстрелянных - несете? Вы лично, Жан де Бреби!

Овечкин ударил по тормозам, и машина загнанно ткнулась носом в очередную яму.

- Да! Я, Иван Овечкин, несу за это полную ответственность! Хоть я и не знал... И не потерплю больше рядом бездушного, и знаю: все, что у нас не так, - из-за меня! И дети мои будут такими же, провалиться мне на этом самом месте!.. А эту чертову машину я хочу купить для них же - чтоб не чувствовали себя хуже других!.. - Он кричал по-французски, вставляя русские слова и не замечая этого. По осунувшемуся лицу текли слезы, смешиваясь с потом.

- Успокойтесь, Жан, прошу вас... - бубнил ошеломленно, успокаивая его, как ребенка, Оноре. Он тоже был мокрый и дрожал, словно в ознобе. Они сидели в тесной кабине друг перед другом, потные, со спутавшимися на лбу волосами, и Оноре горячечно бормотал: - Да, да, я понимаю тебя... Я ведь тоже хотел бы... Я был бы счастлив... Однако... Ах, Жан!.. Чистая ты моя душа...

За стеклом, отделявшим кузов от кабины, лаял Шьен и маячило горестное лицо парня.

В поселке Оноре вышел, а за руль сел Саня. Они ехали не останавливаясь, ведя машину по очереди, восемь часов. И ночью еще живую женщину передали по записке Оноре заспанной негритянке в бело-голубом халате. Здесь же у больничной ограды, в машине, они завалились спать, не сказав за последние несколько часов друг другу ни слова, - Овечкин, Саня и парень-африканец.

В обратный путь собрались, пока не взошло жестокое африканское солнце. Столица неизменно отпугивала Овечкина своими раскаленными улицами. И хотя, отправляясь в город, он обязательно надевал пластмассовые босоножки, поднимавшие его длинными шипами сантиметра на четыре над сковородой семидесятиградусного асфальта, ощущение ненадежности этих защитных мероприятий не оставляло его. А сейчас без них... Прощание сонных мужчин было коротким.

- Рюс, - сказал парень, крепко пожимая им руки. - Абдулла. Спасибо.

- Абдулла хорошо. Друг, - сказал Овечкин на диалекте и по- русски.

- Друг... - повторил парень по-русски и улыбнулся: - Абдулла Друг!

"Ну, Миклухо-Маклай!" - смеялся Саня, выжимая по пустынному шоссе все, на что способен был их "пикап". До восхода на скорости духота была вполне терпимой. Они очень устали, но им было так легко и радостно, как, наверное, никогда еще в этой чужой стране.

Асфальтированную часть пути проскочили за час. Около полудня сделали остановку и пообедали (или позавтракали) неизменным соленым сыром и кофе из термоса, которые захватил, несмотря на спешку, предусмотрительный "взводный" Саня. На привале Овечкин узнал, что уже сутки его ждет корреспондент столичной газеты: очерк о развитии района, о технической помощи русских и все такое прочее.

"Рановато для очерка", - буркнул Овечкин, сам еще не понимая, что встревожило его в Санином сообщении. Позже, осторожно въезжая в заполненную водой рытвину, он вспомнил слова Оноре: "Ждите новых людей". Слова звучали несомненно угрожающе. Оноре опасался чего-то и предостерегал. От чего? "Они могут оказаться более опасными для вас". Время от времени Овечкин возвращался к этой фразе доктора, несмотря на то что она с самого начала казалась ему невероятной чушью. Чего ему, Овечкину, опасаться каких-то людей? Кого он здесь знает, кто знает его? На всем Африканском континенте не наберется и дюжины таких. Если бы опасность угрожала всей группе, тогда можно было бы понять: мало ли колониального отребья бродило еще по неспокойному континенту - всяких наемников, вооруженных банд, купленных, обманутых, натравленных, запуганных, - но чтобы ему лично...

В "гостинице у Альбино" ребята давно их ждали, открыли несколько баночек кетовой икры и крабов. Стол был праздничный.

"Атеистический вариант праздника рамазан", - определил Овечкин. Лицо осунулось, кожа стала серой, но он довольно потирал руки. Больше всего на свете он любил кетовую икру.

К себе Овечкин отправился, когда ненасытное солнце угомонилось наконец в джунглях.

В амбулатории горел свет, и, поднимаясь по лестнице, Овечкин слышал, как звенит и рассыпается там стекло. Похоже, Оноре бил посуду. Но сейчас Овечкину на все было наплевать. Он мечтал, как, завернувшись в мокрую простыню, плюхнется наконец под родной противомоскитный балахон, и еще на лестнице снимал рубаху. Но лечь сразу ему не удалось. Возвращаясь из душа, он застал в гостиной своих соседей в полном составе. Оноре стоял посреди комнаты в рубахе такой же мокрой, как простыня Овечкина, взъерошенный больше обычного и очень серьезный. Шьен, не менее серьезный, сидел рядом.

- Алло, Жан, есть новости... Вы довезли ее?

- Конечно, - довольно оскалился Овечкин.

Оноре хмуро кивнул:

- Вы молодчина. Так вот, посмотрите, все ли у вас на месте. У нас был основательный обыск.

- То есть как?.. - опешил Овечкин, продолжая улыбаться.

- Я же говорю вам: очень основательный. По крайней мере, у меня.

- Нет, но кто... Как это произошло?

- Посредством взлома замков. Собственно, у вас, по-моему, дверь не запирается. - И Оноре пошел к себе. Овечкин тупо уставился в его спину.