– В чем дело? – спросила Софи.

Я поднял голову.

– Попона цела.

– Так это же хорошо!

– Ага… – задумчиво сказал я. Интересно, как это лошадь могла снять попону, расстегнув три пряжки, одну на груди и две под брюхом? Попона была действительно целехонька, и пряжки на ней расстегнуты…

Глава 5

Софи была непреклонна. Ей надо вернуться домой. Я предложил ей позвонить в аэропорт и дать им мой телефон на случай, если она им понадобится, но ее стальной характер ощетинился колючей проволокой. Она снизошла до того, чтобы перекусить жареной курицей у меня на кухне, которую я так и не удосужился прибрать, а в Гатвике она даже позволила мне внести залог за машину, но единственно потому, что она отправилась в гости без чековой книжки и удостоверения личности, а в моем свитере и джинсах вид у нее был не самый впечатляющий. Я сказал, что мне очень нравятся голубые носки с серебряными туфлями. Она сказала, что я придурок. Мне ужасно хотелось, чтобы она не уезжала.

Криспин вернулся из паба тогда же, когда я вернулся из Гатвика. Он был в слезливом настроении и экспансивно размахивал руками, в одной из которых была зажата полная бутылка джина. Он сообщил мне, что не знает, как я его вообще терплю, что я – соль земли, «с-соль этой гребаной земли», и пусть все слышат, ему по фигу.

– Ага, – сказал я.

Криспин рыгнул. Интересно, если поднести ему к носу спичку, винные пары воспламенятся или нет?

Его взор сфокусировался на остатках курицы, и он заявил, что хочет курицы.

– Да ты ж ее есть не будешь, – сказал я.

– Буду! – обиделся он. – Для девки готовишь, а для родного брата жалко, да?

Я положил еще кусок курицы в гриль. Курица чудесно пахла и выглядела замечательно, но есть он ее не стал. Сел за стол, взял, откусил пару раз и отодвинул тарелку.

– Жесткая, – сказал он.

Потом закурил сигару. Для этого ему понадобилось шесть спичек, уйма времени и проклятий.

Мы пробовали лечиться. Шести недель в частной клинике, где психиатр ежедневно выслушивал повествование о его горестях, хватило всего на месяц трезвости. Потом полицейские однажды вытащили его из канавы в парке, он проснулся в вытрезвителе, и ему это не понравилось. Я говорил ему, что участвую в скачках не затем, чтобы оплачивать его психиатров. Он отвечал, что я о нем не забочусь. И весь этот безнадежный цирк тянулся годами.

Софи позвонила вечером, в девять. Ее голос показался мне таким до боли родным, что я просто не мог поверить, что мы с ней знакомы меньше суток.

– …Просто чтобы поблагодарить вас за все.

– За разбитую машину?

– Ну, вы же знаете, о чем я.

– Как рука?

– Гораздо лучше. Слушайте, у меня мало времени. Мне все-таки придется ехать на работу. Очень некстати, но что поделаешь!

– Скажите, что вы плохо себя чувствуете.

Она помолчала.

– Нет. Это неправда. Когда я приехала домой, я проспала несколько часов и теперь чувствую себя прекрасно.

Я не стал спорить. Я уже знал, что убедить ее в чем-то против ее воли невозможно.

– Послушайте, – сказала она, – как ваши рыцарские инстинкты?

– Малость подзаржавели.

– Могу предоставить возможность их почистить.

Я улыбнулся:

– Что вам нужно?

– Да… М-м… Теперь, когда дошло до дела, мне пришло в голову, что я, пожалуй, не имею права вас просить…

– Вы согласитесь стать моей женой? – спросил я.

– Чего-чего?!

– Э-э… ничего, – сказал я. – Так что вы хотели?

– Да, – сказала она.

– Что «да»?

– Да, соглашусь. Стать вашей женой.

Я уставился в стену невидящим взглядом. Я ведь не собирался ее об этом спрашивать… Или собирался? Во всяком случае, не так быстро. Я сглотнул. Прокашлялся.

– Ну, тогда… тогда вы имеете право просить о чем угодно.

– Хорошо, – сказала она. – Тогда придите в себя.

– Уже пришел.

– Моя тетя – та, которая разводит лошадей…

– Да?

– Я с ней говорила по телефону. У нее очень серьезные неприятности.

– Какие?

– Честно говоря, я не очень поняла. Но она живет возле Сайренсестера, а я знаю, что вы завтра утром едете в ту сторону с лошадью миссис Сэндерс, и я… э-э… ну, вроде как пообещала, что вы ей поможете. Во всяком случае, если у вас найдется время к ней заглянуть, она вам будет очень признательна.

– Ладно, – сказал я. – А как ее зовут?

– Миссис Антония Хантеркум. Ферма Пэйли. Пэйли – это деревня. Недалеко от Сайренсестера.

– Ладно. – Я все записал. – А вы завтра вечером работаете?

– Нет. Только в субботу утром.

– Тогда я мог бы… мог бы к вам заехать по дороге домой… Чтобы рассказать, о чем мы говорили с вашей тетей.

– Да, – ее голос звучал нерешительно, словно ей было неловко. – Я живу…

– Я знаю, где вы живете, – перебил я. – Где-то в конце пятифарлонговой прямой Сэндаунского ипподрома.

Она рассмеялась.

– Если высунуться из окна моей ванной, то видно трибуны.

– Я приеду.

– Ну а мне надо бежать, а то опоздаю. – Она помолчала, потом недоверчиво спросила: – Вы серьезно?

– Я думаю, да, – сказал я. – А вы?

– Нет, – сказала она. – Это же глупо!

Утром в пятницу я наконец-то избавился от двухлетка, стоившего семьдесят тысяч фунтов. Ночная пробежка не принесла ему вреда. Отправляя его вместе с двумя другими, несколько менее ценными экземплярами, я думал о том, что мне незаслуженно повезло. При воспоминании об этой бешеной ночной скачке вдоль шоссе я до сих пор обливался холодным потом.

Криспин в это утро, как обычно, валялся в отключке у себя на кровати. Я позвонил доктору, и тот пообещал заглянуть во время обхода.

– Как та девушка, которую я зашивал? – спросил он.

– Вернулась домой. Поехала на работу.

– Крепкий орешек!

– Да.

Я вспоминал о ней не реже чем раз в десять минут. Прохладная девушка, которую я один раз поцеловал в щеку вчера, стоя рядом со взятой напрокат машиной в Гатвике. Она только улыбнулась в ответ. Разве это любовь? Быть может, узнавание…

Несколько позже я отправился в Глостершир и без труда нашел тетушкину ферму в Пэйли. Ферма носила все следы упадка: булыжник во дворе пророс травой, изгородь вот-вот завалится, крыша конюшни тоже нуждается в починке, краска на стенах наполовину облупилась…

Хозяйка жила в славном деревенском домике, каменном, чересчур заросшем плющом. Я постучал в парадную дверь, которая была не заперта, и густой женский голос пригласил меня войти. В прихожей меня встретили собаки: гончая, лабрадор, два бассета и такса. Все пятеро проявляли любопытство, сдерживаемое хорошим воспитанием. Я позволил им обнюхать и облизать меня и подумал, что, если я приеду сюда еще раз, они меня узнают.

– Входите, входите! – повторил тот же голос.

Я вошел в длинную гостиную, обставленную весьма обшарпанной старинной мебелью и застеленную персидскими коврами. Портьеры и занавески с бахромой, шелковые абажуры и стаффордширские фарфоровые собачки говорили о том, что в прошлом обитатели дома жили в достатке; но дырки в ситцевой обивке дивана выдавали нынешнее положение вещей.

Антония Хантеркум сидела в кресле, держа на коленях еще одну собачку. Йоркширский терьер, ходячая муфта. Антонии Хантеркум было около шестидесяти. Резкие черты лица и стоическая готовность выстоять, несмотря на титанические трудности.

– Вы – Джонас Дерхем?

– А вы – миссис Хантеркум?

Она кивнула.

– Проходите. Садитесь.

Голос у нее был низкий, сочный, и слова она выговаривала очень отчетливо. Я вроде бы как приехал сюда, чтобы помочь, и тем не менее она не казалась особенно дружелюбной.

– Извините, что принимаю вас сидя, – сказала она. – Маленький Дугал плохо себя чувствует, и мне не хотелось бы его тревожить.

Она погладила свою живую муфточку. Интересно, где у него хвост, а где голова?

– Софи попросила меня к вам заехать.

– Не вижу, какая от вас может быть польза, – неприязненно сказала она. – И к тому же вы ведь один из этих…

– Один из кого?

– Из этих барышников.

– А-а!

Ситуация начинала проясняться.

Миссис Хантеркум угрюмо кивнула.

– Я говорила Софи, что просить вас о помощи бесполезно, но она настояла, чтобы я хотя бы изложила вам свои жалобы. Софи очень решительная девушка.

– Да, очень.

Антония Хантеркум проницательно взглянула на меня.

– Она, похоже, неплохо к вам относится. Она звонила, чтобы узнать, как у меня дела, но говорила в основном о вас.

– В самом деле?

Она кивнула.

– Софи нужен мужчина. Но не мошенник.

Про себя я подумал, что немного на свете женщин, которым мужчина нужен меньше, чем Софи, но вслух оспорил только вторую часть утверждения:

– Я не мошенник.

Она хмыкнула.

– Я нашел вас в каталогах, прежде чем ехать сюда, – сказал я. – У вас один хороший жеребец, Бэрробой, но он стареет. А молодой, Бунджи, был бы куда лучше, если бы больше интересовался своими обязанностями. У вас восемь племенных кобыл, лучшая из которых – Уайндарк, которая пришла третьей на скачках в Оуксе. В прошлом году ее случили с высококлассным производителем, Уинтерфрендом, и на прошлой неделе вы отправили родившуюся от Уинтерфренда кобылку на аукцион в Ньюмаркет. Она пошла всего за тысячу восемьсот фунтов из-за шумов в сердце, а это означает, что она принесла вам большие убытки, потому что только сама случка с жеребцом обошлась вам в пять тысяч, плюс расходы на содержание, выращивание и прочее…