Предисловие Сергея Петухова

С «агентом 007» британской спецслужбы Джеймсом Бондом западный читатель познакомился в 1954 году, когда Иэн Флеминг (в прошлом сотрудник английской военной разведки) опубликовал свою первую книгу «Казино Ройял». С этого момента началось триумфальное шествие Бонда по всему миру. Каждый год выходили романы Флеминга и неизменно становились бестселлерами. Их киноверсии собирали у экранов миллионы почитателей голубоглазого супермена. В странах, где никогда не издавались книги о приключениях «агента 007», непрерывно огромными тиражами печатались критические, а чаще просто ругательные рецензии на творения Иэна Флеминга. Но, несмотря ни на что, приключения Джеймса Бонда вошли в золотой фонд мирового политического детектива.

Отрицать неувядающую популярность Бонда сегодня означает по-прежнему уподобляться страусу, прячущему голову в песок в попытке не видеть реальность. Почему же даже через 26 лет после смерти Флеминга его герой остается кумиром западных читателей и зрителей?

Проще всего было бы по старинке навесить западному обывателю ярлык всеядного потребителя массовой культуры. Но стереотип «классового подхода» в литературе настолько скомпрометировал себя, что вряд ли удовлетворит даже самого невзыскательного из наших читателей. Сейчас мы хотим сами разобраться в том, что хорошо, а что плохо. Стремление же иметь собственное мнение, пожалуй, самое важное завоевание происходящих у нас перемен.

Ни в коей мере не предвосхищая самостоятельных выводов советских любителей политического детектива, отметим лишь одну характерную деталь сочинений Иэна Флеминга. В его книгах через мировоззрение «секретного агента Ее Величества» преломляются драматические коллизии, которыми изобиловали отношения Запада и Востока в годы «холодной войны». Венгерские события, тайная война разведок за сферы влияния в странах «третьего мира», карибский кризис, берлинское противостояние и многое, многое другое. И не мудрено, что многочисленные читатели и зрители оценивали политические события тех лет с позиций «агента 007».

Начиная публикацию произведений Иэна Флеминга на русском языке, мы не только отдаем нашим читателям литературные долги, но и возвращаем им неизвестную часть нашей истории. Ибо многие события международной политики имели оборотную сторону, взглянуть на которую «со стороны» мы были ранее лишены возможности. Вероятно, попутно рухнет миф об Иэне Флеминге, в романах которого по определению Советского Энциклопедического Словаря (1982 г.) «нелепая сказочность сюжетов сочетается с проповедью жестокости и цинизма».

Представляя два рассказа о Джеймсе Бонде, мы предлагаем оценить, так ли уж нелепы и сказочны их сюжеты тридцатилетней давности сегодня, когда «длинная черная стрела» мусульманских фундаменталистов продолжает лететь в «мишень» — Салмана Рушди; когда в новозеландском порту французская спецслужба сжигает яхту «Рейнбоу Уорриор» международной организации «Гринпис», выступающей за сохранение окружающей среды. А о степени цинизма «агента 007» все же лучше судить по его поступкам и мыслям, а не по энциклопедической справке.

Самая красивая птица на Ямайке (а некоторые считают — в мире) — вымпелохвостка, или колибри-доктор. Самец колибри около девяти дюймов в длину, причем семь из них приходится на хвост — два длинных черных пера, фестончатых по внутреннему краю, которые, перекрещиваясь, похожи на раскрытые ножницы. Крылья темно-зеленые, голова с хохолком и доверчиво блестящие глаза-бусинки черные, а грудь и брюшко изумрудно-зеленые, причем такого яркого цвета, что, когда видишь птаху на солнце, кажется, что зеленее ничего в мире нет. На Ямайке особо любимым пернатым дают прозвища. Trochilus polytmus[1] окрестили птицей-доктором из-за хвостовых перьев, напоминающих фалды длиннополых сюртуков, что носили врачи в прежние времена.

Баловнями миссис Хавлок были две семьи этих птичек, жизнь которых — полеты за цветочным нектаром, ссоры, любовь, устройство гнезд и воспитание птенцов — она впервые наблюдала еще лет тридцать назад, когда, выйдя замуж, приехала в «Усладу». Теперь ей было за пятьдесят, и, конечно, за минувшие годы сменилось много поколений тех первых двух пар, которые ее свекровь назвала Пирамом и Фисбой и Дафнисом и Хлоей. Но последующая череда их потомков сохраняла эти имена, и сейчас миссис Хавлок, сидя за чайным столиком на прохладной широкой веранде, наблюдала, как Пирам с негодующим писком пикировал на Дафниса, тишком собравшего весь нектар с чужой китайской розы и без спросу залезшего в соседский куст педилянтуса[2] — исконное владение Пирама. Два крошечных черно-зеленых метеора пронеслись над лужайкой, усыпанной куртинами великолепных мальв и бугенвиллей, и скрылись из виду в цитрусовой роще. Скоро драчуны вернутся как ни в чем не бывало. Постоянно воевали они понарошку, ведь в прекрасно ухоженном саду нектара хватало на всех.

Поставив чайную чашку, миссис Хавлок сказала:

— Они и в самом деле невероятные притворы.

Полковник Хавлок взглянул на нее поверх «Дейли Глинер».

— Кто?

— Пирам и Дафнис.

— О да. — Полковник считал их клички идиотскими. Он сказал:

— Мне сдается, что Батиста скоро даст тягу. Кастро действует молодцом. Сегодня утром один малый у Баркли рассказывал, что на Кубе уже началась паника. Массу денег переводят сюда. Еще он сообщил, что «Свежий воздух» продан новым хозяевам. Сто пятьдесят тысяч фунтов за тысячу акров овечьих клещей и дом, который рыжие муравьи доедят к рождеству! Кто-то неожиданно приехал и купил эту задрипанную гостиницу «Голубая бухта». Ходят слухи, что даже Джимми Фаркасон нашел покупателя на свой участок, а также злокачественную лихорадку и грибковую эпидемию деревьев в придачу, без запроса, я полагаю.

— Для Урсулы это будет счастьем. Бедняжка не переносит здешнего климата. Хотя не могу сказать, что мне понравится, если кубинцы скупят весь наш остров. Кстати, Тим, откуда у них столько денег?

— Рэкет, совместные капиталы, государственная казна — бог знает. Страна наводнена жульем и гангстерами. Они, вероятно, хотят поскорее изъять свои денежки с Кубы и вложить их где-нибудь еще. Теперь, когда фунты стерлингов конвертируются с долларами, Ямайка для них не хуже других мест. Говорят, что этот тип, купивший «Свежий воздух», просто вытряхнул кучу наличных из чемодана на пол конторы Ашенхейма. Думаю, он придержит имение год-другой, а когда тучи рассеются или, наоборот, придет Кастро и вычистит их помойку, он опять выставит «Свежий воздух» на продажу, понесет разумные убытки и с деньгами уберется отсюда куда-нибудь подальше. Жаль, между прочим, «Свежий воздух» — отличное место. Его можно было бы воскресить, если бы кого-нибудь в их семье это интересовало.

— При деде Билла их имение занимало десять тысяч акров. Управляющий тратил три дня, чтобы объехать его границы.

— Биллу на это наплевать. Держу пари, что он уже заказал билеты в Лондон. Еще один из старожилов покидает остров. Скоро никого не останется, кроме нас. Слава богу, что Джуди любит эти места.

Миссис Хавлок поспешила успокоить мужа:

— Да, дорогой. — И позвонила в колокольчик, чтобы убрали со стола. Из бело-розовой гостиной на веранду вышла огромная иссиня-черная негритянка Агата в старомодном белом платке, какие еще продолжали носить на Ямайке вдали от побережья. За ней следовала хорошенькая юная квартеронка по имени Фейпринс из Порт-Марии, которая под руководством Агаты готовилась в горничные.

Миссис Хавлок распорядилась:

— Приготовь бутыли, Агата. В этом году гуава рано созрела.

С безмятежным видом Агата сообщила:

— Да, мэм, но боюсь, мэм, нам их не хватит.

— Почему? Только в прошлом году я дала тебе две дюжины новых бутылей.

— Верно, мэм, но боюсь, что пять или шесть из них разбились.

— О господи! Как же так получилось?

— Не могу сказать, мэм. — Агата подняла большой серебряный поднос и стояла, внимательно наблюдая за лицом хозяйки.

Миссис Хавлок прожила на Ямайке уже достаточно долго и знала, что «разбились» значит «разбились» и что искать виновного бесполезно. Поэтому она ободряюще сказала:

— О, все в порядке, Агата. Я куплю еще, когда поеду в Кингстон.

— Да, мэм.

Агата с Фейпринс в кильватере выплыла с веранды.

Миссис Хавлок взяла со стола вышивку. Ее пальцы двигались автоматически, а глаза осматривали кусты роз и педилантуса. Так и есть: оба кавалера уже вернулись. С гордо поднятыми хвостами они порхали среди цветов. Солнце стояло низко над горизонтом, и его лучи, отражаясь от птичьего оперения, вспыхивали то тут, то там изумрудными проблесками. С верхушки красного жасмина начал свой вечерний репертуар пересмешник. Раннее пение квакш возвестило о близости короткого лилового заката.

«Услада» — двадцать тысяч акров в графстве Портленд у подножия Мотыльковой горы, одной из восточных вершин Голубых гор — была пожалована предку Хавлока Оливером Кромвелем в награду за то, что тот в числе 135 комиссаров подписал смертный приговор королю Карлу. В отличие от большинства колонистов тех и более поздних времен Хавлоки сумели сохранить плантацию в течение трех веков, несмотря на землетрясения и циклоны, бумы с какао и сахаром, цитрусовыми и копрой. Теперь по ухоженности, по обилию скота и бананов «Услада» была одним из лучших и богатейших частных имений на острове. Дом, перестроенный после землетрясений и ураганов, представлял собой гибрид: двухэтажная центральная часть с колоннами из красного дерева покоилась на старинном каменном фундаменте, а по бокам к ней были пристроены одноэтажные крылья с широкими нависающими крышами, по-ямайски крытыми кедровой дранкой. Сейчас Хавлоки сидели на просторной веранде, примыкавшей сзади к центральной части дома и обращенной к отлого спускающемуся саду, за которым на добрых двадцать миль вплоть до самого берега моря тянулась полоса непроходимых джунглей.

Полковник Хавлок, отложив газету, сказал:

— Кажется, я слышу машину.

Миссис Хавлок не допускающим возражений тоном произнесла:

— Если приехали те отвратительные Федденсы из Порт-Антонио, то обещай мне поскорее отделаться от них. Я просто не могу переносить их стенаний по Англии. В прошлый раз они были совсем пьяны, когда уезжали, а наш обед остыл. — Она быстро встала. — Пойду скажу Агате, что у меня мигрень.

В этот момент из гостиной вышла Агата. Она заметно волновалась. Следом, вплотную за ней, шли трое мужчин. Агата поспешно сказала:

— Жентльмены из Кингстона. Видеть полковника.

Первый из мужчин проскользнул впереди экономки. Он был в шляпе — панаме с узкими поднятыми полями. Сняв панаму левой рукой, он прижал ее к животу. Лучи закатного солнца отражались от его черных прилизанных, словно смазанных маслом, волос и оскаленных в широкой улыбке белых зубов. Он подошел к полковнику Хавлоку, держа прямо перед собой вытянутую руку.

— Майор Гонзалес из Гаваны. Рад познакомиться с вами, полковник. — Его фальшивый американский акцент напоминал произношение ямайских таксистов.

Полковник встал и слегка дотронулся до протянутой руки. Он смотрел через плечо майора на двух его спутников, занявших позицию по обеим сторонам двери. В руках они держали синие дорожные сумки «Пан Америкен», казавшиеся по виду тяжелыми. Разом нагнувшись как по команде, они поставили сумки около своих желтых ботинок и выпрямились. Белые каскетки с прозрачными зелеными козырьками бросали тень на их лица. Сквозь зеленый полумрак поблескивали смышленые звериные глазки, пристально следившие за жестами майора.

— Это мои секретари.

Полковник вынул из кармана трубку и принялся набивать ее. Его светлые голубые глаза перебегали с изящных туфель майора Гонзалеса, его модной одежды, полированных ногтей на грубые башмаки, голубые джинсы и рубашки-«калипсо» его «секретарей». Хавлок размышлял, как ему заманить непрошеных гостей в свой кабинет, поближе к револьверу, лежавшему в верхнем ящике его стала.

Раскуривая трубку и поглядывая на майора сквозь дым, он спросил:

— Чем могу быть полезен вам?

Майор Гонзалес развел руками. Ширина его улыбки оставалась все время постоянной. Подернутые влагой желтые, почти золотистые глаза смотрели на Хавлока весело и дружелюбно.

Дельце такого сорта, полковник. Я представляю одного джентльмена из Гаваны, Правой рукой он сделал движение, будто что-то отбросил назад. Большого человека. И очень славного парня. Майор Гонзалес всем видом выражал доверительность. Вам он понравится, полковник. Он просил передать наилучшие пожелания и узнать цену вашего имения.

Миссис Хавлок, наблюдавшая за сценой с вежливой полуулыбкой, подошла и встала рядом с мужем. Мягко, стараясь не обидеть подневольного посланца, она сказала:

— Какая жалость, майор, что вы зря проделали путь к нам по этим ужасным пыльным дорогам! Вашему другу следовало сначала написать нам или просто навести справки у кого-нибудь в Кингстоне, хотя бы в правительстве. Видите ли, семья моего мужа живет здесь вот уже больше трех веков. — Она мило улыбнулась майору, как бы извиняясь. — Боюсь, что о продаже «Услады» не может быть и речи. Мне даже странно, почему у вашего друга возникла такая мысль.

Майор Гонзалес коротко поклонился ей. Его улыбающееся лицо снова повернулось к полковнику. Он продолжил, будто вовсе не слышал миссис Хавлок:

— Моему господину сказали, что ваша estancia[3] — одна из лучших на Ямайке. Он невероятно щедрый человек. Вы можете назвать любую разумную сумму.

Полковник Хавлок твердо произнес:

— Вы же слышали, что сказала миссис Хавлок. Имение не продается.

Майор Гонзалес рассмеялся. Его смех звучал искренне. Он покачал головой, как бы разъясняя несмышленому ребенку.

— Вы не поняли меня, полковник. Мой господин хочет купить именно ваше поместье и никакое другое на Ямайке. У него есть деньги, много свободных денег, которые он хотел бы вложить в недвижимость. Его деньги, полковник, так и ищут пристанища на Ямайке, и он желал бы, чтобы они поселились именно здесь.

Полковник Хавлок терпеливо повторил:

— Я все хорошо понял. Мне жаль, что вы попусту теряете время. Пока я жив, «Услада» не будет продана. А сейчас, прошу прощения, мы с женой привыкли обедать рано, вам же предстоит длинный путь назад. — Он показал рукой налево вдоль веранды. — Думаю, что здесь кратчайший путь к вашей машине. Я провожу вас.

Он приглашающе отступил назад, но, увидев, что Гонзалес не двинулся следом, тоже остановился. Голубые глаза Хавлока потемнели.

Теперь улыбка майора Гонзалеса была на один зуб уже, а глаза смотрели настороженно. Но всем видом майор по-прежнему демонстрировал искреннее расположение. Бодрым энергичным голосом он произнес:

— Один момент, полковник.

И через плечо бросил короткий приказ по-испански. Супруги заметили, как маска добродушия сползла с его лица вместе с несколькими резкими словами, произнесенными сквозь зубы. В первый раз миссис Хавлок почувствовала себя неуверенно. Она инстинктивно придвинулась ближе к мужу. «Секретари» майора подхватили свои синие сумки и шагнули вперед. Майор потянулся к ним и по очереди расстегнул молнии. Сжатые рты Хавлоков открылись. Сумки были доверху набиты толстыми пачками американских долларов. Гонзалес развел руками.

— Все купюры по сто долларов. Все настоящие. Полмиллиона. На ваши деньги это будет что-то около ста восьмидесяти тысяч фунтов стерлингов. Целое состояние. В мире очень много других мест, где можно прекрасно прожить, полковник. Кстати, я не исключаю, что мой друг добавит недостающие до круглого счета двадцать тысяч. Об этом вы узнаете через неделю. Все, что мне нужно, это пол-листка бумаги с вашей подписью. Об остальном позаботятся юристы. Итак, полковник, — он сиял победной улыбкой, — скажем «да» и ударим по рукам? Тогда сумки останутся здесь, мы уедем, а вы сможете спокойно приняться за свой обед.

На этот раз Хавлок смотрел на майора, не скрывая своих чувств — смеси страха и отвращения. Можно представить, что его жена будет рассказывать завтра: «Такой плюгавый скользкий тип и, представьте, с мешками, полными долларов! Мой Тимми был неподражаем. Выставил их вон и приказал забрать с собой свои грязные деньги».

Брезгливо поджав губы, полковник Хавлок сказал:

— Кажется, я выразился достаточно ясно, майор. Имение не продается ни за какие деньги. Я не разделяю общего преклонения перед американскими долларами. А теперь я вынужден просить вас оставить мой дом.

Полковник Хавлок положил погасшую трубку на стол с таким видом, будто собирался засучить рукава.

Впервые улыбка майора Гонзалеса потеряла добродушие. Его рот продолжал скалиться, но теперь злой гримасой. Прозрачные желтые глаза вдруг стали твердыми и наглыми. Он вкрадчиво проговорил:

— Полковник, это я выразился недостаточно ясно. Я, а не вы. Мой господин просил сообщить вам, что если вы не примете его великодушных условий, то нам приказано применить иные меры.

Миссис Хавлок внезапно почувствовала страх. Она взяла мужа за локоть и сильно сжала его. Полковник положил свою свободную руку поверх ее, успокаивая. Он бросил сквозь зубы:

— Пожалуйста, оставьте нас, майор. Уходите, иначе я позвоню в полицию.

Лицо майора Гонзалеса окаменело. Розовым кончиком языка он медленно облизал губы и резким голосом произнес:

— Итак, вы сказали, что поместье не будет продано при вашей жизни, полковник? Это ваше последнее слово? — Он отвел руку за спину и негромко щелкнул пальцами. Правые руки его спутников скользнули через разрезы пестрых рубах к поясу. Острые звериные глазки внимательно следили за пальцами майора.

Миссис Хавлок закрыла рот ладонью. Полковник пытался сказать «да», но его гортань пересохла. Он громко сглотнул. Он все еще не верил в происходящее. Этот шелудивый кубинский проходимец, должно быть, блефовал. Наконец Хавлок смог выговорить заплетающимся языком:

— Да, это мое последнее слово.

Майор Гонзалес коротко кивнул.

— В таком случае, полковник, мой господин продолжит переговоры с новым владельцем «Услады» — с вашей дочерью.

Он щелкнул пальцами еще раз и посторонился, открывая своим «секретарям» Хавлоков. Коричневые обезьяньи руки взметнулись из-под цветастых рубах. Уродливые цилиндрические обрубки металла, зажатые в них, дернулись и с приглушенным звуком харкнули свинцом — раз, другой, третий… продолжая посылать пули в уже падающие тела.

Майор Гонзалес наклонился над распростертыми англичанами, внимательно осмотрев места, куда попали пули. Затем три низкорослых человечка вышли в гостиную, неторопливо пересекли темный, облицованный резным красным деревом холл и вышли на улицу через красивое парадное. Они не спеша сели в черный «форд-консул» — майор за руль, а его телохранители на заднее сиденье — и медленно поехали по широкой подъездной аллее, обсаженной королевскими пальмами. На перекрестке с дорогой в Порт-Антонио с деревьев яркими разноцветными лианами свисали перерезанные телефонные провода. Гонзалес аккуратно объезжал ухабы на проселке и, лишь свернув на шоссе вдоль побережья, увеличил скорость. Через двадцать минут после убийства «форд» подъехал к предместью небольшого бананового порта. Майор съехал с дороги и загнал машину в высокую траву на обочине. Трое мужчин вышли из нее и прошли четверть мили по едва освещенной центральной улице городка к банановым пакгаузам на берегу. Здесь их, пузырясь выхлопом, ждал катер. Они сели в него, и катер, отвалив, зажужжал по тихой глади той самой бухты, которую одна американская поэтесса назвала прекраснейшей в мире. На сверкающей огнями 50-тонной яхте под американским флагом якорная цепь была уже наполовину выбрана. Два изящных выстрела глубоководных удилищ свидетельствовали, что это одно из туристских судов из Кингстона или, возможно, из Монтего Бэй. Троица поднялась на борт яхты, вслед за ними подняли моторку. Рядом, попрошайничая, кружили на каноэ какие-то люди. Майор Гонзалес бросил в воду два полтинника, и обнаженные мужчины нырнули за ними. Двухтактный дизель проснулся с заикающимся ревом, и яхта, чуть осев на корму, развернулась и двинулась судоходным каналом мимо гостиницы Титчфилда. К рассвету она будет уже в Гаване. С берега за ее отплытием наблюдали рыбаки и сторожа пристаней, и они еще долго спорили, кто из кинозвезд отдыхал на Ямайке.

На широкой веранде «Услады» последние лучи солнца отражались от красных пятен крови. Дафнис перепорхнул через перила и завис прямо над сердцем миссис Хавлок, с любопытством кося глазом-бусинкой вниз. Нет, ничего интересного. Он весело взмыл и вернулся на свой насест в гуще мальв.

Послышался шум маленькой спортивной машины, взревевшей мотором на повороте подъездной аллеи. Если бы миссис Хавлок была жива, она приготовилась бы сказать с упреком:

— Джуди, сколько раз я просила тебя быть аккуратнее на повороте. Камни из-под колес летят по всей лужайке, и Джошуа ломает свою косилку.

Это было месяцем позже в Лондоне. Октябрь начался великолепным бабьим летом, и через широко открытое окно кабинета из Риджентс-парка доносилось стрекотанье газонокосилок. Под их тарахтенье Джеймс Бонд размышлял о том, что навевающая дремоту вечная металлическая песня старых машинок — один из прекраснейших звуков лета. Наверное, и нынешние мальчишки, слыша пыхтенье маленьких двухтактных моторчиков, чувствуют то же, что некогда ощущал он сам. По крайней мере, скошенная трава должна пахнуть так же.

У него было время предаться сентиментальным воспоминаниям, ибо М[4], казалось, ушел с головой в решение какой-то трудной задачи. Перед этим он спросил Джеймса Бонда, не занят ли тот сейчас каким-нибудь делом. Бонд весело ответил, что нет, и теперь ждал, когда перед ним откроется ящик Пандоры. Он был слегка заинтригован, потому что М назвал его по имени, хотя обычно на службе шеф пользовался псевдонимом Бонда — «007». В обращении «Джеймс» было что-то личное, и оно звучало на этот раз так, будто М собирался изложить просьбу, а не приказ. Кроме того, Бонду показалось, что на переносице начальника между ясными серыми и чертовски холодными глазами появилась новая морщинка озабоченности и тревоги. И конечно, три минуты были слишком долгим сроком, чтобы раскурить трубку.

М развернул кресло к столу и бросил на него коробок спичек. Коробок проехал по красной коже через всю широченную крышку стола. Бонд, поймав его, аккуратно пустил спички обратно шефу. М коротко улыбнулся, по-видимому приняв решение.

Он тихо спросил:

— Не приходило ли вам когда-нибудь в голову, Джеймс, что все на корабле, кроме адмирала, знают, как поступать?

Бонд нахмурился.

— Нет, не приходило, сэр. Но я понимаю, что вы имеете в виду. Все остальные обязаны только выполнять приказы. Адмирал же должен отдавать их. Это все равно что сказать: самый одинокий человек в армии — главнокомандующий.

М резким движением отвел трубку в сторону.

— Правильно, я тоже так думаю. Кто-то должен быть жестоким и брать всю ответственность на себя. Если ты постоянно колеблешься и обо всем запрашиваешь мнение Адмиралтейства, ты заслуживаешь списания на берег. Те, кто верит, часто полагаются на Бога. — М жестко посмотрел Бонду в глаза. — Раньше я иногда пробовал поступать так на службе, но Он всегда передоверял мне — говорил, что мне следует самому разобраться во всем и решить все самостоятельно. Наш Господь прежде всего тверд. Таково мое мнение. Но беда состоит в том, что очень многие теряют твердость после сорока. К этому времени человек сильно потрепан жизнью: трагедии, волнения, болезни — все это размягчает характер. — М внимательно посмотрел на Бонда. — Каков коэффициент твердости у вас, Джеймс? Вы ведь еще не достигли опасного возраста.

Бонд не любил личных расспросов. И сейчас он не мог ответить, ибо на самом деле не знал степени твердости своего характера. У него не было жены и детей, он никогда не переживал трагедии потери близких. Ему ни разу в жизни не приходилось противостоять безрассудствам и тяжелым болезням. Он абсолютно не представлял, как бы он встретил несчастья, которые могли потребовать от него большей твердости и решимости, чем он обычно привык выказывать.

Бонд неуверенно сказал:

— Полагаю, что я смог бы выдержать многое, если бы было нужно. Думаю, что я не преувеличиваю, сэр. Я имею в виду, — он не любил употреблять такие слова, — если дело… э-э… справедливое, сэр. — Он продолжал, чувствуя угрызения совести за то, что в итоге перепасовывает ответственность М. — Конечно, не всегда просто решить, что справедливо, а что нет. Но каждый раз, получая не очень приятное задание, я считаю… я уверен, что дело справедливое.

— Черт возьми. — Глаза М засверкали негодованием. — Как раз об этом я и говорю! Вы во всем полагаетесь на меня. Вы мне доверяете и не хотите взять хоть малейшую ответственность на себя. — Он ткнул чубуком трубки себе в грудь. — Я один должен решать, справедливо дело или нет. — Гнев в его глазах догорел. Губы изогнулись в мрачную ухмылку. Он устало сказал: — Впрочем, ладно. За это мне и платят. Кто-то должен крутить ручку этой кровавой мясорубки. — М сунул трубку в рот и глубоко затянулся, отводя душу.