Гостинодворец огладил бороду и самодовольно сказал:

- Не просто купец, а первой гильдии, господин хороший. И не спорьте, сам эту пешую рать досконально знаю, потому подрядчик! Кто они? Тьма египетская, крепостные...

- Вы не правы, сударь! - зло сказал Аносов. - По инструменту вижу, что идут тут плотники и каменотесы, резчики и маляры. Без них хором не возведешь!

- Га-га-га! - загоготал купец и нагло уставился на горного офицера. Тут, дозвольте вам сказать, вы, господин, ошиблись. Всему начало и конец купец! Он Русь кормит, он и хоромы возводит!

Чиновник заносчиво вскинул голову:

- Послушайте, это уж слишком! Что может сделать ваша мошна со златом, если разум не будет ею править! Разум, государственные учреждения превыше всего:

Купец засопел, снова полез в дорожный мешок, добыл баклажку и отпил из нее. Глаза у него озорно блеснули. Он укоризненно покачал головой и сказал:

- Эх, барин, барин, все-то мы грешны! Все-то мы поклоняемся золотому тельцу. И разум, и труд - всё я за сей презренный металл возьму! И потом, разве я не тружусь? - куражась, продолжал купец. - Я, может, ночь не сплю, а утром первым подымаюсь.

- Без вашего труда прожить можно, а вот без этих рук, - Аносов кивнул на пешеходов, - и хлеба не взрастишь!

- Эх-ма! - недовольно отмахнулся подрядчик. - Видать, господин, вы весьма молоды, что не знаете настоящей цены рабочим рукам! Да я их в эту жменю, - он сжал огромную пятерню и, потрясая ею, выпалил: - я их сюда загребу, сколь хочу, за квас да за ржаную ковригу! Алтын им цена, да и то в базарный день!

Купец развалился, распушил бороду и снисходительно посматривал на Аносова. Павла Петровича раздражала эта самоуверенность в гостинодворце; он замолчал и отвернулся от него. С горечью подумал: "Какой мрак распростерся над страной. Рабство и голод - неизбежные спутники народа! В деревне у исконного русского пахаря нет хлеба. Толпы тружеников торопятся в город к подобным живоглотам и попадают в горькую кабалу... Где же правда?" - Он вспомнил одно рукописное стихотворение неизвестного поэта. Сейчас эти строки приобрели глубокий смысл. Сколько в них страшной иронии!

Жил неровно мой сосед

(Знать, за то его пороли):

Много соли - хлеба нет,

Много хлеба - нету соли.

Я живу ровней куда,

Не гневлю задарма неба:

У меня, брат, завсегда

Нет ни соли, нет ни хлеба...

Купец, покачиваясь, дремал. За окном дилижанса по-прежнему тянулась скучная однообразная дорога: исхоженная, изрытая колесами, избитая копытами замордованных коней, размытая осенними дождями и сейчас скованная морозом. Мимо проползали убогие деревушки с избенками, крытыми дерном или старой соломой.

"Что изменилось с тех пор, как по этому же тракту проезжал затравленный Радищев? - спрашивал себя Аносов. - Ничего! Когда же честный человеческий труд получит настоящую оценку? Боже мой, как тяжко всё это видеть..."

Карету в эту пору энергично тряхнуло, и она стала валиться на бок.

- Безобразие! - вскричал чиновник. - На каторгу такого ямщика!

Купец испуганно открыл глаза.

- Батюшки, никак гибнем? - заорал он и полез из кузова.

Пассажиры всполошились, засуетились. Однако ничего страшного не случилось. Дилижанс остановился, покривившись на сторону. Ямщик распахнул дверь и объявил:

- Прошу господ выйти. Сломалось колесо. Напасти большой нет, благо рядом кузница и постоялый двор. Пожалуйте!

Ругаясь, ворча, кряхтя и разминая бока, все вылезли из экипажа. За ними последовал и Аносов. Рядом - грязная деревенская улица, на окраине закопченная кузница, из которой раздавался веселый перезвон наковален.

Пассажиры вереницей потянулись на почтовую станцию обогреться и переждать, когда сменят лошадей и исправят сломанное колесо. В помещении станции и подле нее было шумно и тесно. Тут толпились и спорили о ценах купцы, скупщики, приказчики, подрядчики. Они держались независимо и на чем свет стоит громогласно ругали станционного смотрителя. Вот неподалеку, в углу у самовара, разместилась легко, не по-зимнему одетая группа странствующих актеров. Особняком, недоступно держались военные и фельдъегери. Высокий усатый офицер, бряцая палашом, закричал станционному смотрителю:

- Эй, ты, коней! Живо!

Маленький тощий старичок - коллежский регистратор - в изрядно поношенном мундирчике жалобно заморгал ресницами:

- Потерпите, сударь, малость. Лошадей повели на перековку. Видите, какой путь трудный!

- Сказано, лошадей! - стоял на своем фельдъегерь. - Я тебя самого подкую, шельмец!

Старик, втянув голову в плечи, покорно стоял перед буяном. Он казался жалким и беспомощным.

"Вот он - "коллежский регистратор, почтовой станции диктатор!" - с горькой иронией подумал Аносов, вспоминая слова поэта Вяземского.

Станционный смотритель выглядел самым несчастным человеком на свете. Аносов весь вспыхнул, когда фельдъегерь размашистым шагом подошел к старику и ударил его по лицу.

- Коней! - еще громче заорал курьер.

- Как вы смеете! - становясь между офицером и коллежским регистратором, повысил голос Павел Петрович.

- Прочь с дороги! - попытался было прикрикнуть на Аносова фельдъегерь, но вдруг осекся и замолчал под решительным взглядом юноши.

- Батюшка! - взмолился старик. - Сейчас придут кони... Вон уже с перековки ведут! - показал он в оконце.

Там среди поля темнела полуразвалившаяся кузница. Подле нее копошились люди, стояли кони, тарантасы. Аносов круто отвернулся от фельдъегеря, подошел к двери и решительно распахнул ее. Клубы холодного воздуха перекатились через порог. На душе Аносова кипело. Чтобы скорее уйти от греха, он вышел на улицу. В кузнице, маня и зазывая к себе, пело железо. Ах, как он соскучился по металлу! И, решительно перейдя дорогу, молодой шихтмейстер направился к мастерской. Через поле, припорошенное снегом, он добрался до нее. Кузница была старая, с прогнившей крышей, внутри ее глухо стонал и вздыхал одинокий мех, - казалось, это старик задыхается от удушья. В полутьме валялись сошники, топоры, куски старого железа и другой хлам. Подле кузницы стоял дилижанс со снятым сломанным колесом.

Ямщик уламывал бородатого кузнеца:

- Ты, батюшка, бросай все дела, берись за наше!

Черномазый старик ковач, с засученными до локтей рукавами, сердито усмехнулся:

- Все только о своем! Вон барин торопит дормез прежде всего счинить, - ось хряпнула на колдобине. А это дровосек господский поджидает, - навари топор! Еще подковы коням. Эх, милый, никак не угодишь всем! Вот только эти бедолаги-гулёны не спешат! Куда им, спрашивается, спешить? В Сибирь-каторгу! Эй, родимые, заходи в кузницу, к огню, - обогрейся! крикнул он толпе арестантов, одетых в серые кафтаны.

Подле стояли четыре усатых солдата; скупое зимнее солнце сверкало на остриях штыков.

У Аносова болезненно сжалось сердце. Он повернулся, чтобы не видеть заросших измученных лиц, и встал на пороге кузницы. Молодой сильный ковач бил молотом, второй - проворный, веселоглазый - постукивал молотком. Словно звонкая музыка, под ударами молота гремело железо... Но что это? Горный офицер не верил глазам: ковачи ладили кандалы!

Ловкий кузнец перехватил встревоженный взгляд Аносова и весело крикнул:

- А что, барин, это монисто первее всего сковать потребно! Без этого нельзя, - на том барская Русь держится!

Молотобоец опустил молот, обеспокоенно толкнул товарища:

- О чем молвишь, дурень? Неровен час, за такие слова и тебя заодно по сибирской гулевой пустят!

- Не я первый, не я и последний! - не унимался смелый ковач. - Эй, глянь-ка сюда, сколь тут припасено для нашего брата, мужика, веселых затей! - он озорными глазами показал в угол.

Там грудой лежали тяжелые ржавые рогатки, дубовые обтертые колодки, ошейники с гвоздями, на которых засохла кровь.

При виде этих орудий, предназначенных для истязания непокорных крестьян, Аносов поморщился.

- Что, барин, не по нутру наши изделия? - насмешливо спросил кузнец.

- Не по нутру! - признался Павел Петрович. - Такой мастер, как кузнец, и, помилуй бог, куда твое умельство уходит! - сказал он с горечью, и молодой ковач уловил его тоску, понял Аносова и откликнулся сердечно:

- Это верно, на всем белом свете нет лучше нашего ремесла! Не зря кузница в селе на первом месте! Эх, барин, и мастера у нас тут - на всю Россию поискать! - вдохновенно вымолвил он. - Не зря о ковачах толкуют, что блоху подковать могут... Мне такое самому не доводилось, а вот скорлупу с куриного яйца, изволь, очищу молотом и белка не коснусь! Глянь-ко! - он схватил кувалду и крикнул товарищу: - А ну, давай!

Молот описал мощный полукруг и крепко ударил по раскаленной поковке. Удар отличался меткостью и точностью. Ковач ковал, и слух его обостренно ловил звон металла; он зорко следил за движениями своего напарника. Синеватые искры метелью летели из-под молота, слепили ярким сиянием, веселили сердце игрой.

"Эх, чародеи мои, чародеи! - со вздохом подумал Аносов. - А что они делают? И кто в этом виновен?"

- Эй, вы, там! - зычно крикнул в кузницу унтер, и сердитое усатое лицо его появилось в дверном просвете. - Кончайте, что ли!

- Изволь, готово! - брякнул цепью ковач и опустил ее в бадью со студеной водой. Миг, - и взвился пар, зашипело раскаленное железо, и снова наступила тишина.

Кузнец вынул мокрые кандалы и подал их конвойному.

- Получай монисто! Эх, служивый! - он не договорил, безнадежно махнул рукой и отошел прочь...

Через несколько минут за стеной кузницы раздалась грубая команда, а вслед за этим загремели кандалы.

- Тронулись, родимые! - хмуро вымолвил ковач. - Погнали в Сибирь, на каторгу. Ух!.. - тяжко выдохнул он. - Мне бы силу, сковал бы другое...

Он не договорил, выглянул в дверь кузницы, облегченно вздохнул:

- Ушли ярыжки!

Молодой кузнец поднял голубые глаза на Аносова, встряхнул кудрями и неожиданно запел:

Как идет кузнец

Да из кузницы...

- Слава! - дружно подхватили мастеровые.

Что несет кузнец?

Да три ножика.

Вот уж первый-то нож

На злодеев вельмож;

А другой-то нож

На судей на плутов;

А молитву сотворя,

Третий нож на царя!

Кому вынется

Тому сбудется;

Кому сбудется

Не минуется.

- Слава! - гаркнули разом кузнецы...

Аносов не ждал конца песни. Услышав, что третий нож готовится на царя, он опустил голову, вышел из кузницы и побрел прочь.

- Эй, барин, куда же ты? - раздался позади встревоженный голос запевалы.

Аносов скупо ответил:

- Пора на станцию, дела ждут!

- Не обессудь, господин, что так вышло. Сами понимаем! - простодушно извинился парень. - Что же поделаешь, коли на душе наболело и не стерпеть...

Павел Петрович промолчал. Когда он вернулся на станцию, буяна-фельдъегеря уже не было, - ускакал дальше. За столом у ведерного самовара, пышущего паром, в распахнутой поддевке сидел купец и со свистом тянул кипяток из блюдечка. По его лицу струился обильный пот...

- Ты, батюшка, пока шатался, я сделку обладил одну! - похвастался купец. - Садись к столу да угощайся!

Аносов, вежливо поклонившись, отказался от чаепития.

- Гнушаешься, барин? Эх, ты, а ведь я гильдейский, не какой-нибудь! Садись, милай, я ведь мильонщик, за всё плачу! - грубо сказал купец, нагло разглядывая бедную шинель Аносова.

Лицо и уши горного офицера вспыхнули. Он хотел осадить нахального гостинодворца, но сдержался и снова вышел на улицу. Позади, в избе, всё еще раздавался громкий гомон. Битком набитая проезжим народом, станция гудела, словно растревоженный улей. То и дело открывались и хлопали двери, пропуская в тепло подрядчиков, скупщиков, приказчиков, чиновников, торопившихся по делам в Москву.

Аносов стоял у дороги, за которой простиралось широкое бескрайное поле. Сизая дымка скрыла горизонт, а под самым небесным куполом вдруг пробилось скупое солнце и засинела полоска.

"Эх, поле, родимое поле! - глубоко вздохнул Аносов. - Сколько столетий лежишь ты здесь безмолвное, родное сердцу пахаря. Сколько крестьянского поту и слёз пролито над подъяремной землей! Когда же труженик русский будет избавлен от рабства и труд его из проклятия станет радостью?"

Заголубевшая полоска снова погасла. Через белую равнину потянуло поземкой. У крыльца станции появился ямщик и хриплым голосом громко объявил:

- Хвала господу, дилижанец готов. Извольте, господин, в путь!

И снова под непрестанное укачивание проплывали мимо унылые перелески, бедные поля и деревни, занесенные сугробами.

Глава шестая