- Потому что я тебя люблю.

- Тогда почему ты так задумчив?

- Потому что... потому что я тебя люблю.

Гюльназ сделалось смешно. С каких это пор Искендер заделался шутником?

- Я тебе не верю.

- Почему?

- Если бы ты любил меня, ты обрадовался бы моему приезду, бесконечно обрадовался.

- Не умею...

- Почему?

- Потому что люблю тебя!..

- Ты издеваешься надо мной, Искендер? Я сейчас заплачу.

- Я не могу над тобой издеваться, Гюлю... Потому что я тебя люблю!..

Гюльназ замерла. В ее глазах застыли слезы радости. Она невольно обернулась и посмотрела на Искендера. Ей показалось, что рядом с ней вовсе не Искендер, а какое-то божественное существо и слова "я люблю тебя" струятся откуда-то, из залитого светом волшебного мира. В этих словах было заключено такие священное очарование, что они, вместо того чтобы приблизить ее к Искендеру, отдаляли от него. Ведь к святым нельзя приближаться, на них надо взирать со стороны.

В то же время эти слова, произнесенные Искендером, будто не были услышаны ею впервые, а давно вошли в ее сознание из его письма. Не они ли привели ее из Чеменли в Ленинград?

- Но тогда почему ты молчишь?

- Потому, что думаю о том, как я тебя люблю. И, думая, открываю в своем сердце все новые и новые сокровища.

- О чем ты?

- Словами не выразить, Гюлю, слова бедны в сравнении с мыслью, чувством. Я не могу объяснить словами, как я тебя люблю.

Счастье, словно волна, захлестнуло Гюльназ; подхватило и швырнуло в сторону Искендера, этого божества, находившегося на расстоянии сотен световых лет. Одной рукой она провела по его пышным черным волосам и положила голову ему на грудь. И замерла, прислушиваясь к ударам его сердца. Еще никогда в жизни она ни к кому не приближалась так близко, не слышала так ясно стук чьего-либо сердца. Ее место там, в этом ритмично бьющемся сердце Искендера. Это ее гнездо. Вот сейчас надо войти в это гнездо, броситься в омут того чувства, которое Искендер не может выразить словами.

Искендер по-прежнему молчал, неподвижно ожидая чего-то. Волнение передалось и ему. Жар трепетных рук девушки прокатился по всему его телу. Упрямый блеск огромных глаз, их безбрежная искренность вызвали у него растерянность. Пламя перекинулось и на него. И он застыл, не зная, как себя вести.

Время шло, но они его не замечали. Вдруг Гюльназ ощутила на своих волосах жар горячей руки Искендера. Но вскоре поняла - это Искендер пытается отвести ее голову от своей груди. Может быть, он хочет ее поцеловать? Подняв голову, она заглянула ему в глаза. Вдруг, положив обе руки ему на плечи, ей захотелось покачаться на "качелях любви", покружиться на них вокруг мира, который именовался Искендером. Но Искендер не спешил расставаться со своим недосягаемым гнездом. Он не только не поднял девушку на руки, но даже осторожно убрал ее руку, ласкающую его спутанные волосы. Гюльназ поняла, что "играть" таким образом запрещено. Почему, Искендер?

- Потому что я люблю тебя, Гюлю!

На какое-то мгновение опустившийся к ней с недосягаемых высот Искендер со словами "я люблю тебя, Гюлю" будто снова скрылся в своем священном жилище. А Гюльназ... Она не была в состоянии осмыслить происходящее и никогда бы не смогла это сделать. Она только знала, что путь от взлохмаченных волос Искендера до священных "качелей любви" - самый долгий путь на свете. Приехать из Чеменли в Ленинград гораздо проще, чем одолеть этот путь. Да будет здоров Искендер, показавший ей божественность и величие этого пути! Теперь она всю жизнь будет благодарна ему за то, что он привел ее к этим чудесным вратам жизни с завязанными глазами, а тут повязку снял. И дело было не в нравственной чистоте, моральной высоте Искендера. В этом сомневаться не приходилось. Это было бы оскорблением и себя самой, и Искендера. Потрясло, изумило Гюльназ другое - беспредельность любви Искендера к ней! И граница этой беспредельности, именуемая разумом! Грань, называемая достоинством Берега - по имени "честь"! Она осознала это только теперь, когда он в последний раз произнес: "Я тебя люблю!" Это было неведомое ей, иное счастье, открытое только что. Она не знала, как за него благодарить Искендера. И вдруг нашлась. С детской непосредственностью, воздев руки кверху, она обвила ими шею Искендера. Она сама и Искендер почувствовали в этом порыве рук нежность, словно порхание мотылька, бесконечную поэтичность. Дыхание этих божественных мгновений опалило и Искендера, и ее. Гюльназ увидела это в его захмелевших глазах, а Искендер на полуоткрытых губах девушки.

- Любимый мой... жизнь моя, счастье мое... Если бы ты знал, как я тебя люблю! Нет, ты этого не знаешь, ты еще и сам не знаешь, как любишь! Очень, даже больше, чем очень. - Ее глаза горели, как звезды, по ним можно было предсказывать. Произнося слова один раз, она стократ повторяла их глазами. Ты не поцеловал меня потому, что любишь? Ты думаешь, я этого не понимаю? Ошибаешься, свет очей моих... Но я люблю и это твое заблуждение...

- Погоди, Гюлю...

- Нет, помолчи ты... ты только слушай, только слушай меня... до утра... умоляю тебя... я хочу, чтобы до утра говорила я, а ты только слушал. Ты напрасно сказал тем девушкам, Наташе и Гале, что, когда наступит время сна, отведешь меня к ним. Я не хочу спать. Я больше никогда не буду спать. Разве можно спать в такие белые ночи? Хочу в этом ночном свете смотреть на тебя и говорить с тобой. Ты думаешь, я не найду слов? Если не найду слов, превращусь в дятла... Почему ты смеешься? Не смейся... Знаешь, я временами и вправду хочу сделаться дятлом.

- Вероятно, для того, чтобы никому не давать спагь?

- При чем здесь другие люди? Я стану дятлом и буду говорить только с тобой. Буду самое меньшее тысячу раз в минуту повторять тебе слово "люблю". Правда, правда... И не смейся, Мне всегда кажется, что дятел каждый раз, ударяя по стволу клювом, твердит "люблю". Если бы это было что-то другое, разве мог бы он так долбить дерево клювом? Вовсе нет! Только любовь заставляет его делать это.

- Если так, мой дорогой дятел, почему же ты до сих пор молчала? Даже не ответила на мое письмо, написала бы хоть несколько слов.

- А письма, что я написала по дороге в Москву?.. Но, извини, ты прав, а на то твое письмо я действительно не ответила. Письма с дороги были просто деловыми. Но ты не думай, что я его не написала. То письмо. Написала в тот же день, когда получила твое письмо.

- Ну и где же оно? Я не получил от тебя больше никакого письма.

- Правильно, не получил. Потому, что у меня не поднялась рука послать его по почте. Испугалась, что не дойдет. Решила, лучше отвезу сама, вот... Гюльназ торопливо открыла чемодан. - Нет, я потом тебе его отдам, а сейчас прочитаю, послушай, все равно я его знаю наизусть... "Искендер, я только что получила твое письмо. Спрятала его под подушкой и спешу ответить тебе. К чему скрывать - я не хочу понапрасну кривляться, обманывать тебя и себя. На все твои вопросы отвечаю: я тоже тебя люблю. Я счастлива, что в этом огромном мире, из числа стольких девушек ты выбрал именно меня. За это я всю жизнь буду тебе благодарна. Я буду твоей служанкой, твоей рабыней. Но нет! Ты на это не согласишься. Ты мой благородный, самый великодушный, самый прекрасный человек на этом свете. Ты - моя святыня, я поменяла название родника у вашего дома "Гюльназ булагы" на "Искендер булагы". Тропинку от вашего квартала к Бекбулагу я назвала "тропинкой Искендера". И снежную вершину над Бабадагом я назвала "вершиной Искендера". Если бы люди позволили, я бы и земной шар назвала твоим именем. Этой славы, этого почета ты заслужил тем, что любишь меня. И я тебя люблю и желаю тебе счастья. Всю жизнь я буду молиться о твоем счастье. Без тебя я не выпью и глотка воды. Без тебя не стану и дышать. Пока. Шлю тебе привет от всего ущелья Агчай. Твоя Гюльназ". Ну, как? Хорошо я написала? Одобряешь?

Гюльназ умолкла, перевела дух, но у Искендера не хватило смелости разнять ее руки, скрещенные на его мускулистой шее. Как будто, если бы он их отпустил, она бы тотчас исчезла. Но ее бурный, необузданный, как весенний ливень, любовный монолог и без того лишил Искендера разума. Но ни один мускул его не дрогнул. Только сердце его колотилось, и Гюльназ радовалась, что слышит, как оно бьется.

- Гюлю, ты сведешь меня с ума...

Искендер словно ушат холодной воды опрокинул на ее горящее, как пламя, сердце. Гюльназ онемела. Она не могла найти слов. И в этот самый момент откуда-то до их ушей донесся пронзительный завывающий звук. Будто отточенная стрела, он летел прямо на них. Оба повернулись в ту сторону, откуда он доносился. Гюльназ заволновалась. Что случилось? Разве Искендер не рядом? Не успела она что-либо сообразить, как звук этот громкий, точно ввинчивающийся в воздух, в уши, в стены, превратился в рев, и этот рев в одно мгновение окутал весь город. Казалось, он исходит отовсюду и заполняет собою все.

Гюльназ в ужасе смотрела на Искендера.

- Что это, Искендер?

- Кажется, воздушная тревога...

Гюльназ расслышала, что сказал Искендер, но не поняла.

- Воздушная тревога! Видимо, воздушный налет... Вражеские самолеты...

- Что ты говоришь, Искендер, какой воздушный налет? - прервал его крик Гюльназ. - Какой может быть налет на Ленинград?

Гюльназ осознала всю бессмысленность своего вопроса, когда увидала беспокойство в глазах Искендера, устремленных в серо-белесое небо. Он искал в небе вражеский самолет. Над Ленинградом вражеский самолет? Может ли такое быть?

Теперь она тоже смотрела в ту же сторону.

- Слышишь гул самолета?

Но она ничего не слышала, ничего не видела.

- Гюльназ! Смотри! Видишь между куполами? Видишь две длинные полосы?

- Да, вижу... - взволнованно проговорила девушка.

- Это лучи прожектора, они ищут вражеский самолет. А звук самолета слышишь?

- Нет, не слышу, но прожекторы вижу.

Она действительно видела прожекторы. Из-за купола здания, указанного Искендером, в небо тянулся едва различимый луч прожектора. С той же стороны, откуда-то из более отдаленного места, тянулась другая полоска света, как бы преследуя первую, пытаясь ее поделить надвое. Когда обе скрестились, девушке показалось, что в небе возникли длинные серебристые клещи. Вскоре в их захвате показалось нечто, дрожащее от страха, словно бабочка шелковичного червя. Она поняла: это самолет, и в тот же миг услыхала его гул. Как бы пытаясь избавиться от ужаса надвигающегося гула, исходящего от крыльев белого мотылька, она закричала голосом, полным страха:

- Искендер! Самолет! Вон он! Бьется в клещах прожекторов! Видишь?

- Вижу! Сейчас наши зенитчики его собьют!

Он еще не успел окончить фразу, как где-то послышались чередующиеся раскаты, будто дожидавшиеся команды Искендера. Белый мотылек продолжал дрожать в захвате клещей. Вскоре совсем рядом громыхнуло, от страшного орудийного грохота чуть не лопнули барабанные перепонки. Гюльназ показалось, что под их ногами вздрогнула земля. Но глаза были прикованы к самолету, выстрел из пушки обязан был поразить цель. Но по небу поплыли редкие белые облачка, потом снова послышался гул самолета, не спешившего вырваться из клещей прожектора.

- А почему его не сбивают, Искендер?

Она чуть не плакала. Но Искендер как будто ее не слышал. Если бы он не держал ее за руку, она решила бы, что он давно исчез.

Зенитки разом умолкли. Город погрузился в мертвую тишину. Внезапно в этой охватившей город зловещей тишине раздался голос Гюльназ:

- Искендер, что с тобой, почему ты молчишь?

- Сбежал... здорово он выскользнул... Зенитчики не смогли подбить его...

Голос Искендера, как бы заменив только что смолкшие пушечные залпы, вернул ее к действительности. Она почувствовала, что не одинока, не бессильна. Хоть зенитки и умолкли, Искендер рядом.

Они долго стояли молча. Гул стих. Комната снова заполнилась прохладным ветром белой ночи. Но Гюльназ в потаенном уголке сердца почувствовала угрюмую и душную пустоту. Искендер стоял на противоположном берегу этой пустоты, далеко от нее. Но эта пустота вовсе не походила на открытую ею недавно "границу достоинства". Это была страшная пустота, гул недавно пропавшего из виду вражеского самолета доносился теперь оттуда.

- Нехорошо получилось, Гюлю... - С этими словами Искендер отошел от окна и присел на ближайший стул и ей указал на место рядом с собой, в изголовье кровати. - Через неделю мы должны были уехать на летние каникулы. Не знаю, что теперь будет.

Гюлъназ поняла, только сейчас настала пора самого серьезного разговора.

- А что будет? - осторожно спросила она. - Ты думаешь, вас не отпустят на каникулы?

- Не знаю... Ничего не знаю... Сегодня мы сразу же пошли в институт. Никто ничего не знал. Велели подождать, сообщат. Потом были в военкомате. Там тоже сказали: ждите, сообщим.

Он умолк. Гюльназ показалось, что Искендер хочет что-то услышать от нее. Но что она могла сказать?

- Нехорошо получилось... - еще раз повторил он после долгого молчания. Она знала, что он имел в виду, догадаться было нетрудно: война началась. Но в этих словах был и скрытый намек: "Нехорошо получилось, что именно в такое время ты приехала в Ленинград". Понять это было не так трудно, и мысль эта привела сердце Гюльназ в содрогание.

- Не сможем мы с тобой погулять по Ленинграду, Гюлю... Надо тебе поскорее возвращаться домой. Кто знает...

Он не закончил фразы, увидав протестующие глаза Гюльназ, и растерялся.

- Мне возвращаться? Куда?

- В Чеменли.

- Одной?

- Конечно... Меня, возможно, не отпустят...

- Я вернусь с тобой... Вдвоем... Вместе...

- Я же сказал, меня могут не отпустить.

- Тогда не уеду и я, останусь с тобой. - И она прямо посмотрела ему в лицо. Почувствовала, что Искендер в душе смеется над ней, считает эти слова наивными, идущими от простого детского упрямства.

- Что ж, мы впишем твой поступок в летопись Ленинграда как событие историческое.

Она чуть не расплакалась. "Возьми себя в руки, - твердила она. - Не то Искендер на самом деле посчитает тебя ребенком".

- Я говорю серьезно, Искендер. - Она непроизвольно поднялась с кровати, схватив маленькую скамеечку, что стояла неподалеку, уселась лицом к Искендеру. Глядя на него снизу вверх, сказала: - Без тебя я не смогу уехать, родной мой... Я без тебя и шагу не смогу ступить. У меня нет на это права.

- Твои речи похожи на речи героинь романов. Гюлю... - Искендер собрался снова пошутить, но Гюльназ прервала его:

- Я не умею говорить как другие. Я говорю сама от себя и за себя. Запомни это раз и навсегда. Без тебя я никогда не вернусь в Чеменли! Никогда!

"Без тебя я никогда не вернусь в Чеменли!" Искендер содрогнулся, поняв скрытый смысл сказанного, может быть, Гюльназ даже не догадывалась об этом: "Ты вызвал меня сюда, ты должен и увезти!" Сегодня, когда над городом появились вражеские самолеты, в его душу прокралась страшная мысль: "Это я вызвал Гюльназ в Ленинград. Моя в том вина... моя!.." Теперь, после их объяснения в любви, он еще четче осознал свою вину. Гюльназ была права, она не может вернуться в Чеменли одна. Требовать от нее этого было нельзя.

Искендер молчал.

- Искендер, любимый, не считай, что этими словами я возлагаю на тебя какую-то ответственность... - голос ее дрожал и только печально отозвался в его сердце. - Нет! Я говорю это не из страха перед родителями, и людская молва мне нипочем. Я не могу уехать, оставив тебя одного. Как ты будешь здесь без меня, когда фашистские самолеты летают над головой. Умоляю тебя!.. Не прогоняй меня! Не прогоняй! Я тебя люблю, я тебя...

Гюльназ обняла колени Искендера и горько заплакала.

- А мне как быть, Гюлю?.. Ведь и я тебя люблю... и я... и я... - Эти слова, падающие в тяжелую тишину, окутавшую большой город, сверкнули молнией и погасли, и все вокруг на миг задрожало. Так бывало и в Чеменли, когда над Бабадагом вдруг полыхнет молния и озарит все вокруг, приведет в содрогание. От этих слов сердце ее сжалось. Если бы он произнес что-либо другое, упрекнул бы ее в том, что приехала к нему без ведома родителей, кто знает, чем бы все это кончилось, о господи!

Взяв девушку за руку, Искендер встал:

- Вставай, пойдем провожу тебя к девочкам. Они не спят, наверное, ждут тебя.

Вытирая слезы, Гюльназ посмотрела на него и улыбнулась. Она чуть не бросилась снова ему на шею со словами: "Я никуда не пойду! Хочу остаться с тобой". Но побоялась снова услышать это его "Гюлю" и молча последовала за ним,

* * *

В ту ночь Искендер так и не смог уснуть. Гюльназ привезла с собой не только свою любовь, очарование, но и много раздумий, неожиданных забот. Какая это была непостижимая, какая страшная случайность: фашисты будто ждали ее приезда в Ленинград.

Он хорошо знал, что уговорить Гюльназ уехать будет невозможно. А если и удастся, то это будет несправедливо с его стороны. Отправить Гюльназ одну значило опозорить ее на все село. Как поступить? Сколько времени продлится война? Что будет с экзаменами? Сможет ли он поехать домой?

Сегодня в военкомате он такого нагляделся, будто весь город поднялся на ноги. Но никто ничего толком не знал. Все чего-то ждали, а он в эти самые минуты, помимо чего-то неведомого, ждал еще и Гюльназ.

И вот теперь она была рядом, привезла в своем сердце огромную, как мир, любовь. И именно поэтому поставила его в еще более тяжелое положение. Что будет завтра? Что ждет их? Он не спал, думы одолевали его. Он не мог думать ни о вчерашнем дне, ни о завтрашнем. Только Гюльназ и снова Гюльназ!..

На соседней кровати похрапывал Вадим, а Григорий во сне лишь тихонько вздыхал, напоминая этим временами Искендеру о своем существовании.

На рассвете снова послышался гул. А следом где-то очень далеко заговорили пушки. Хотя удивляться уже не приходилось, Искендер в тревоге поднялся, выглянул на улицу. А в мозгу гулом отзывалось: "Неужели это действительно вражеский самолет? Тогда как же быть с Гюльназ!"

7

Проснувшись утром, Гюльназ, глядя на солнечные лучи, пробивающиеся сквозь шторы, попыталась вспомнить, где она находится. Понемногу все встало на свои места. Кровати Наташи и Гали были аккуратно заправлены. "Ушли, не стали будить". На столе был оставлен завтрак. Стакан молока, накрытый белым листком бумаги. На нем было что-то написано. "Доброе утро, ласточка! Извини, нам пора уходить. Мы потрудились, приготовили для тебя завтрак. Поешь, только после этого можешь идти, но не забирай с собой все кавказское солнце, оставь нам хоть немного". И подпись: "Беленькая Наташа и Черненькая Галя".

Гюльназ с улыбкой прочитала эти строки, а слова о кавказском солнце напомнили ей о Германе Степановиче. Надо сегодня же, если получится, пойти к нему вместе с Искендером.

Она с удовольствием съела приготовленный девочками завтрак. Вскоре в дверях показался Искендер. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что настроение его улучшилось. "Может быть, враг раскаялся, что начал войну?"

- Ну, как ты спала, Гюлю?