В окруженной с четырех сторон голыми скалами долине Агчай, на ее каменистой земле, летом - в жарких солнечных лучах, зимой - в ураганных объятьях, вырастали разнообразные цветы: любящие парни и любящие девушки. Они действительно походили на цветы в цветнике. Как цветы, они были красивы и бессловесны. Мама утверждала, что они переговаривались друг с другом на "цветочном языке", то есть без слов, глядя друг другу в глаза, и понимали все до тонкостей.

Как это все было верно! Впервые Гюльназ убедилась в справедливости этих слов в те дни, когда ее брат и Искендер были "заключены" в маленькую сельскую "тюрьму". Вместе с соседской девчонкой Шахназ они тайно ходили на свидание к Эльдару и Искендеру. Вот тогда она и решила, что Искендер разговаривает с ней на "цветочном языке", себя она представляла невестой отважного воина-спасителя. Ведь Эльдар и Искендер были в глазах девочки героями, собравшимися освобождать несчастную Испанию.

Но дело обернулось так, что Гюльназ не успела выучить "цветочный язык", отец выпустил пленников из "тюрьмы", и она не смогла вместе с Искендером бежать в Испанию. Потом Искендер уехал учиться в Ленинград и даже не написал ей. А Гюльназ поняла, что Искендер ее не любит, потому что она недостойна быть женой такого храброго парня, как он. К тому же Искендер был намного старше ее и умней. И конечно же найдет себе в Ленинграде девушку, которая будет красивее и умнее ее. А может, уже и нашел.

И Гюльназ постепенно забыла его, и ей казалось, что уже вовеки не найдется ей места в "цветнике любви" и она никогда и никого не сможет полюбить.

Но оказалось, что это вовсе не так. И ей нашлось место в "цветнике любви". Первое зернышко, попавшее в ее сердце, хоть и поздно, но должно было прорасти. Это она почувствовала сразу же после окончания занятий, накануне экзаменов.

В тот день сельский почтальон протянул ей письмо.

- Возьми, дочка, тебе письмо из Ленинграда.

... Из Ленинграда?.. Сердце ее заколотилось. Она молча взяла конверт. Прочитала обратный адрес. От Искендера. И совершенно растерялась. Забыв даже поблагодарить почтальона, она отошла в сторону. Дрожащими руками вскрыла конверт, пробежала глазами первые строчки.

"Не знаю, чего больше - звезд в небесном океане или людей на земле. Знаю только, что в людском море я выбрал тебя, Гюльназ, только тебя. Глядя на это людское море, я увидел только тебя, лишь тебя полюбил".

От этих слов, прочитанных торопливо, прямо посреди улицы, в ее груди запылал огонь. И тут она всем сердцем почувствовала, что это и есть любовь, по которой она так давно тосковала. Все, что было до этого дня, было сновидением. Оказывается, она пришла в этот мир только для того, чтобы любить. Теперь у нее будет одно-единственное дело - любить! До последнего часа ее единственной заботой, единственным желанием, единственным счастьем будет любовь Искендера. Ее жизнь, начатая колыбельной матери, завершится этой песней любви, которую она только что прочла в письме: "... Глядя на это людское море, я увидел только тебя, лишь тебя полюбил..."

Ей так хотелось дочитать письмо, но сделать это на улице было как-то неловко. И она поспешила домой.

Не показываясь матери на глаза, она поднялась в свою комнату, бесшумно улеглась на кровать и достала письмо.

"Гюльназ! Я вспоминаю первые мгновения, когда родилась моя любовь к тебе. Я вспоминаю "тюрьму" твоего отца Алмардана. Моя любовь возникла в тех пыльных, старых стенах, но в то время я этого не понимал. Но проходили месяцы, годы, моя любовь росла вместе со мной, училась говорить. Теперь я каждый день повторяю твое имя. Мне кажется, ты везде и всегда со мной. Я не одинок. В груди моей бьются два сердца, твое и мое. На жизнь я смотрю двумя парами глаз - твоими и своими. И мир в моем воображении раздвоился: один твой, другой - мой. А в сущности оба мира - одно целое".

Гюльназ, еще не дочитав письмо до конца, опьяненная, погрузилась в волшебный мир, именуемый счастьем. На щеках она ощутила горячее дыхание Искендера, почувствовала тепло его дрожащей руки, гладящей ее волосы. "Неужели я действительно красива?" Она обвела взглядом свои обнаженные плечи, под предлогом, что надо застегнуть пуговицу на воротничке, оглядела грудь. И будто впервые увидела себя.

"Гюльназ, ты прекрасна, как сама мать-природа, потому что ты - дочь Алмардана-киши, поклоняющегося ее бесчисленным красотам! У него научилась секрету быть красивой, быть совершенством. Вот почему ты достойна самой чистой на свете любви! Белые ночи Ленинграда, его безоблачные небеса вопрошают: смогу ли я подарить тебе такую любовь? Достоин ли я такого счастья? Я жду ответа, Гюльназ!"

Еще и еще раз перечитала она последние строки письма. Обняла подушку, уткнулась в нее лицом. Она слышала, как под тонкой шелковой кофточкой бьется ее сердце. Воздух наполнился странными звуками. Будто где-то из-за облаков Бабадага ударила молния, блеснули и погасли любовные арканы ангелов. Один из них, извиваясь, подобрался к ней, обвился вокруг шеи и проник прямо в сердце. "Что это такое, мама! Мамочка! - в волнении прошептала она. - Ты хоть знаешь, что твоя дочь влюбилась, мама! Я так ясно вижу его, того парня, который накинул мне на шею любовный аркан!"

Она еле сдерживалась, чтобы не закричать во весь голос: "Мама, я люблю, я люблю!" С этими словами чуть было не выбежала на веранду, а оттуда на кухню прямо в объятья матери.

Но в этот момент в окне мелькнула расплывчатая тень, и она поняла: мать сама идет к ней.

- Гюльназ, ты дома? Когда же ты вернулась, девочка? Что с тобой? Почему ты так на меня смотришь? Почему молчишь? Я ведь с тобой говорю...

Гюльназ охватил ужас. Что делать? Что отвечать?

- Гюльназ!..

От этого голоса у нее чуть сердце не разорвалось, а что делать сердцу, оказавшемуся между гневом и страхом?

- В чем дело? - Гюльназ крикнула так, что мать побледнела. В черных глазах Гюльназ появился странный трепещущий огонек, это был свет любви.

- Доченька... родная... скажи мне, что с тобой случилось?..

- Тогда оставишь меня в покое?

- Да, конечно...

Молчание. Боясь дохнуть, Саялы-арвад, склонив свою красивую шею, с мольбой смотрела на дочь. Теперь в ее глазах не осталось и следа кипящей страсти. Из колышущейся груди вот-вот готов был вырваться ураган и, подхватив обеих, увлечь за собой.

Вдруг Гюльназ легко соскочила с кровати и подошла к уставленному цветочными горшками окну, которое выходило в сад.

- Зачем ты мучаешь меня, дочка? - мать с трудом разлепила сухие губы.

А из груди девушки вырвался священный стон:

- Мама! Мамочка! Я люблю, ты слышишь, я люблю!.. Мамочка! - Глаза ее горели пламенной, откровенной страстью.

- Что ты сказала? Я ничего не расслышала, девочка.

Гюльназ обрадовалась, перегородка между ними была снята, мама услышала ее, это она прикидывается, хочет сказать, что не желает слышать таких слов! Нет! Ты услышишь! Еще как услышишь... Повернувшись, она быстрыми шагами подошла к матери и встала прямо перед нею.

- Раз так, услышь еще раз и знай, что я люблю одного парня, ты слышишь, люблю!.. Потому что и он меня любит!...

- Почему ты молчишь?

- Не нахожу слов.

- Почему? Разве любить - грех? А почему ты сама так любишь папу?

- Кто этот парень, ты скажешь мне?

- Слуга божий, вскормленный праведным молоком!..

- У этого божьего слуги имени нет?

- Есть! Его зовут джигит!..

- Не смейся надо мной, доченька. Кто он? Мы знаем его родителей?

- Больше ничего у меня не спрашивай.

- Гюльназ!

- Я сказала тебе, ничего не спрашивай! Иначе, иначе... я пойду и брошусь с Кекликгая прямо к бабушке Шахназ...

У матери перехватило дыхание. Она знала: это самая священная клятва у молодежи Чеменли, для тех, кто встречается с насилием, несправедливостью, последний путь - через Кекликгая. Не это ли подвело Гюльназ к окну? Отсюда очень ясно просматривались отвесные скалы Кекликгая.

Гюльназ, поглядывая на мать, чувствовала, как та потрясена, в какое попала тяжелое положение. Но почему-то ни просить у нее прощения, ни успокоить добрым словом была не в силах. Хотелось одного: остаться наедине с Искендером, с его письмом, спрятанным на груди.

- Смотри! Если ты скажешь хоть слово Эльдару или отцу, считай, что дочь твоя мертва. - Она посмотрела на мать горящим полным решимости взглядом, так что у той не было другого выхода - лишь покориться.

- Не бойся, доченька, никто ничего не узнает, ты же знаешь свою маму!

После ее ухода Гюльназ снова улеглась в постель, вынула спрятанное на груди письмо. Теперь это было не просто письмо, это была сама жизнь, она должна была хранить его в тайне от всех, даже от бога. Пока никто не должен был догадываться об этой рассветной заре ее жизни.

3

Тот день был самым обычным днем - 10 июня 1941 года. И дела в Чеменли шли своим обычным порядком, у каждого были свои каждодневные заботы, желания, мечты.

И только для Гюльназ он был одним из самых необычайных. Через несколько часов она в фаэтоне дяди Салима поедет на железнодорожную станцию, что находится довольно далеко от Чеменли. А оттуда поездом прямо в Москву. Да, в Москву!.. Не повидав еще в своей жизни ни одного города на свете, Гюльназ вдруг, совершенно неожиданно, должна была отправиться на экскурсию в Москву. В прекрасную, счастливую поездку! В первую очередь надо было сообщить об этом Искендеру. Ведь он в Ленинграде, близко от Москвы. Эта мысль была как новая звезда, засветившаяся вдруг на миллионозвездном небосклоне, как солнце, внезапно выглянувшее из-за туч.

"Еще с дороги я напишу ему письмо, - решила она. - Может быть, он выберет время и приедет ко мне... Как было бы хорошо!.."

Когда золотистый кушак Бабадага, соскользнув со снежной вершины, опустился к скалистому подножию горы, Гюльназ выглянула в окно, что выходило во двор. Посмотрела на сережки ягод, густо усыпавшие ветки черешни у самого плетня. Отец посадил это дерево, когда Гюльназ исполнилось десять лет. Девушка иногда называла его своей "младшей сестренкой".

Сегодня принесенные "младшей сестренкой" ей в дар розовые черешенки были так красивы... будто в каждую из них влили по капле крови и понемногу желтого солнечного света. Раскачиваемые ветерком, черешневые сережки отдавали то красно-розовым, то желтым цветом.

С шумом распахнув двери, она босиком вышла на веранду. На глаза ей попалась висевшая на чердачной балке большая деревянная маслобойка. Обеими руками ухватившись за толстые веревки, она начала раскачивать маслобойку. Это была ее самая любимая работа. Когда маслобойка начинала равномерно качаться, девушка, будто сама стоя на качелях, наблюдала за ее волнообразными движениями.

Из кухни послышался голос матери:

- Ай гыз, что ты там делаешь? Разве не видишь, масло давно готово. Большая девочка, а мозги куриные.

Гюльназ громко расхохоталась, наконец у матери нашелся повод, чтобы сравнить ее с курицей. Ничего не ответив, она бесшумно спустилась с веранды во двор. Медленно подошла к "младшей сестренке". С детства знала она каждую царапину на гладком стволе этого дерева, каждый листок на его ветвях. Она обошла дерево, перебирая его ветви руками. И теперь, оглядев его от основания до макушки, она вдруг с кошачьей ловкостью перелезая с ветки на ветку, добралась до самой высокой развилки и уселась там. Изумленно огляделась вокруг. Внизу ближние склоны Карадага будто завернулись в алый кумач. Тихонько прижавшись друг к другу, колыхались, как море, алые маки. Из груди девушки вырвался радостный стон:

- Ты только взгляни туда, мама! Посмотри, как красиво!.. Она повела взглядом по течению этого алого моря маков в верхнюю часть села. Хотела увидеть дом Искендера. Совсем забыла, что отсюда их дом никогда не был виден. Под фиолетовым сводом спокойного неба, над снежными безднами Алагеза черной точкой парил орел. Похоже было - заблудился. Он зависал в поднебесье, даже крылья его не шевелились. Время от времени, как бы теряя равновесие, он делал крен то на одно, то на другое крыло. Ах, какая таинственная, какая волшебная красота была в этом парении!

- Прощай, орел, прощай! - невольно вырвалось у Гюльназ, и она махнула рукой. В сердце ее печально отозвалось: "Прощай, Гюльназ, прощай!.."

Она взглянула на Бабадаг, мысленно извилистыми тропками поднялась до самой снежной вершины. И весь этот открывшийся ее взору светлый мир мысленно прижала к груди. "Прощай! Прощай!" - рвалось из ее сердца. И откуда-то из отдаленной точки этой волшебной дали будто донесся ответ: "Прощай, Гюльназ, прощай!"

Вскоре на каменистой сельской дороге, что тянулась по кромке моря алых маков, послышался стук колес фаэтона. Она обернулась, посмотрела в ту сторону. Увидела отца, который, сидя рядом с фаэтонщиком Салимом, устремил взгляд куда-то вдаль. Будто и он следил за полетом одинокого орла, кружившего над снежными вершинами Алагеза, будто и ему почудилось безмолвное прощание дочери с этим родным миром. А фаэтонщик Салим как ни в чем не бывало гордо восседал в своем мягком красивом фаэтоне и размахивал длинным кнутом над конскими гривами. Все чувства и мысли Гюльназ пришли в движение:

- Едут! Ты слышишь, мама, едут!

Вдруг стих тревожный шум селя, все это время бурлившего в ее груди, а сердце защемило непонятной грустью.

Что же это такое? Почему сжимается сердце? Ведь она едет в Москву, там, возможно, увидится с Искендером. Так почему же душа в таком смятении?

* * *

Она не воспринимала ни того, что приехала в Москву, ни того, что повидала в этом многолюдном городе. Она думала об Искендере. Ее глаза повсюду искали его одного. Она понимала всю эту бессмыслицу, но взгляд ее тонул в этом селевом людском потоке.

Как только удалось устроиться, ей в первую очередь надо было узнать, есть ли письмо от Искендера. Ведь она отправила ему два письма, все написала: и сколько дней пробудет в Москве, и где остановится. И еще попросила, если появится возможность, чтобы Искендер хоть на денек приехал в Москву повидаться, а потом уж вернулся обратно. Интересно, получил ли он ее письма? Ответил ли по тому адресу, что дала учительница Чимназ? Нет ли тут ошибки?

Нет, никакой ошибки не было. Письмо Искендера будто с нетерпением поджидало ее. "Какая ты хорошая девочка, Гюлю! Как хорошо, что ты с дороги написала мне. Ты просишь меня хоть на денек приехать в Москву. Да я бы полетел на крыльях. Но сейчас идут экзамены. Ты сама знаешь, что это такое. Поэтому я тебе предлагаю другой вариант. Когда окончится срок экскурсии, ты сама приезжай ко мне. Тут ничего трудного нет. Вечером сядешь в поезд "Москва - Ленинград", а на рассвете обнаружишь, что ты в Ленинграде, а я стою на перроне перед твоим вагоном и жду тебя. Несколько дней погуляем по городу, а когда я сдам экзамены, вместе вернемся в Чеменли. Разве я не прав, моя Гюлю?"

Прочитав эти строки, Гюльназ в первое мгновение даже не поверила, что такое может случиться. Кто отпустит ее в Ленинград? Если об этом узнает учительница Чимназ, что она подумает и что может наговорить ей в присутствии ребят? Но среди этих сомнений вновь и вновь всплывали слова: "Если сможешь, приезжай, вместе вернемся". Ах, какая глубокая притягательная сила была в этих обычных словах маленького письмеца Искендера.

4

Они ехали уже больше двух часов. Гюльназ закрыла глаза, старалась отогнать тревожные мысли подальше, вдруг удастся хоть немного вздремнуть, но сон не шел. Вера Ивановна, собиравшаяся встретить утро с открытыми глазами, давным-давно спала. Ее муж мирно похрапывал. Только Герман Степанович, кажется, бодрствовал. А может быть, просто сидя дремал. В купе царил полумрак.

- Гюля, дочка, почему вы не спите? - голос старика заставил Гюльназ встрепенуться.

- Не спится, - вздохнула девушка.

Оторвав голову от спинки сиденья, старик наклонился вперед, чтобы оказаться поближе к ней. Он еще что-то хотел тихонько спросить, но Гюльназ опередила его.

- А вы почему не спите, Герман Степанович?

- И у меня сон сбежал, - тихо проговорил старик. - Не могу уснуть... ведь старики мало спят, говорят...

- Конечно, человек в вашем возрасте должен спать в собственной постели...

Герман Степанович вдруг поднялся:

- Давайте-ка, дочка, выйдем в коридор. Здесь очень душно. Гюльназ будто ожидала такого предложения. Стоя рядом у открытого окна, они долго молча провожали бежавшие навстречу огни.

- Значит, вы едете в Ленинград к своему жениху?

- Да.

- Где живет парень? Он студент или где-то работает?

- Студент, учится на четвертом курсе Политехнического.

- Наверное, он придет вас встретить? Вы меня с ним познакомите?

- Конечно!.. - И почему-то с сомнением добавила: - Должен прийти, я дала телеграмму...

Герман Степанович какое-то время молчал, а Гюльназ, вдыхая чистый воздух, льющийся из открытого окна, благодарила в душе старика за то, что он избавил ее от духоты в купе.

- Гюля, я хочу у вас спросить, извините, если вопрос мой покажется бестактным.

- Пожалуйста, Герман Степанович...

- Я все это время присматриваюсь к вам... вижу, вы чем-то озабочены. Я хоть и стар, но должен сознаться, что не представляю себе встречи более прекрасной. Ленинград, белые ночи, любимый вами человек...

- Да, я действительно озабочена, вернее, волнуюсь...

- Не могу ли я узнать причину? Возможно, я смогу вам быть полезен. Представьте себе, что я - не ваш случайный попутчик, а ваш дедушка...

Гюльназ улыбнулась и невольно заметила переливающиеся в его голубых глазах искорки и подумала: это и есть тот самый благородный старик, который давеча, когда поезд тронулся, бежал по перрону...

- И потом, я ленинградец, - так же ласково продолжал Герман Степанович. - Я не соглашусь, чтобы гость, приезжающий в мой город, вез с собой хоть золотник печали. А уж о вас и говорить не приходится. Вы должны привезти с собой в Ленинград солнце ваших Кавказских гор...

Путь к сердцу Гюльназ был открыт. И она незаметно для себя самой все рассказала Герману Степановичу. Горестно призналась, как она виновата перед отцом, а еще больше перед матерью.

Интересно, что скажет на это старик, осудит ли ее?

- Герман Степанович, я поступила плохо? - вдруг вырвалось у нее. - Я поступила легкомысленно?.. - И, закрыв лицо руками, она готова была разрыдаться.

И вдруг почувствовала на своих волосах тепло дрожащей руки.