– Ясно, но несправедливо.
Она бросает на него прозорливый взгляд:
– Это не только справедливо, но невероятно снисходительно при данных обстоятельствах. А теперь – хватит спорить. – Она поворачивается, чтобы взять
Твердой рукой удерживая импровизированный передник на месте, он довольно неуклюже опускается на колени, попирая ими бледно-розовый ковер.
– Всего лишь десять?
– Вы меня слышали.
Она смотрит в дальний угол палаты, ждет. Он прочищает горло.
– Вы всегда были для меня самой совершенной из женщин.
Она поднимает лиру, щиплет струну:
– Осталось девять. Тошнотворная банальность.
– Несмотря на то что я никогда не мог вас понять.
Она снова щиплет струну:
– Это верно. Можно было бы и повторить.
– До конца.
– Семь.
– Это же не предложение. Там нет сказуемого.
– Семь!
Он вглядывается в строгий профиль:
– Ваши глаза – словно косточки локвы{24}, амфисские оливки, черные трюфели, мускатный виноград, хиосский инжир… они не отрываются…
– Шесть.
– Я же не закончил!
Она фыркает:
– Нечего было делать из этого целое меню.
– Никто никогда всерьез не занимал мои мысли, кроме вас.
– Врун паршивый. Пять.
– Прекрасно понимаю, почему вы сводите всех мужчин с ума.
– Четыре. И женщин тоже.
Он замолкает, вглядываясь в ее лицо:
– Честно?
Она бросает быстрый взгляд вниз, на него:
– Не пытайтесь меня отвлечь.
– Я и не пытаюсь. Просто интересно.
Она говорит, обращаясь к стене:
– Если хотите знать, та старая горбатая калоша с Лесбоса так и не оправилась после того, как увидела меня раздевающейся перед утренним купанием.
– И это все, что было?
– Конечно, это все, что было.
– А я-то думал…
Она бросает на него нетерпеливый взгляд:
– Послушайте! Один из пятидесяти тысяч фактов, которые вам так и не удалось осознать, – это что я не вчера на свет родилась. – Она отводит глаза. – Конечно она пыталась… все эти ее лесбийские штучки… Хотела сфотографировать меня в бикини и всякое такое.
– Сфотографировать вас в…
Она пожимает плечами, трясет головой:
– Ну, как там это тогда называлось. Скульптуру с меня сделать или что… Не могу же я мельчайшие детали помнить. Ну же, ради всего святого, давайте кончать. Три предложения у вас еще осталось.
– Четыре.
Она сердито отдувается:
– Ну ладно. Четыре. И лучше бы они были удачнее, чем предыдущие.
– То, как вы появляетесь, как исчезаете…
Она дважды щиплет струны лиры.
– Осталось два.
– Но это же смешно! Там совершенно явственно была запятая!
– По тому, как вы это сказали, не было.
– Просто я сделал паузу. Для риторического эффекта. Эти два понятия тесно связаны. Появление. Исчезновение. Любому ясно. – Она предостерегающе устремляет вниз взгляд. Он медленно произносит: – Вы ведь и вправду самое эротичное существо во Вселенной, понимаете вы это?
Она смотрит в сторону:
– Теперь определенно два.
– Я тоже умею играть по правилам, как видите.
– Одно.
Она стоит в позе, намекающей, что она обладает неким высшим внутренним знанием, и видом своим не так уж отдаленно напоминает знаменитую мраморную голову с Киклад{25}, что совершенно непереносимо. Он набирает в легкие побольше воздуха.
– То (запятая) о чем я и вправду подумал (запятая) заключалось в следующем (двоеточие) а нет ли здесь на самом деле (запятая) вопреки вашей явно преувеличенной обиде из-за одного-двух заключений (запятая) которые я был вынужден сделать (запятая) создавая ваш литературный образ (запятая) за что вам в любом случае следовало бы винить более всего собственную крайнюю неискренность (скобка) если не явную кокетливость (тире) я говорю об этом как человек (запятая) который гораздо чаще (запятая) чем ему хотелось бы помнить (запятая) был выставлен вами на посмешище без малейшего предупреждения о том (запятая) что вы сводите счеты с кем-то другим (скобки закрыть и запятая) касательно неких областей (запятая) заслуживающих тщательного исследования со стороны как описываемой (запятая) так и описателя (запятая) или (запятая) если хотите (запятая) меж персонифицированной
– Это ни к чему не приведет, не надейтесь.
Он улыбается:
– Боюсь, я еще не закончил.
Она смотрит на него молча, потом возмущенно отворачивается и присаживается на край кровати, положив лиру рядом с собой. Скрещивает на груди руки и многозначительно устремляет взгляд на часы с кукушкой.
– (многоточие, тире) возвращаясь к сказанному (тире) однако я должен заявить (запятая) что следует понять (двоеточие) хотя я могу продолжать в этом духе бесконечно (запятая) пока вам не придется улечься в постель в полном изнеможении (запятая) нам нужно согласиться (запятая) что формальным основанием для дискуссии должно стать ваше признание неопровержимого факта (запятая) что если бы вы несколько ранее обозначили себя в тексте (запятая) против которого вы так бурно возражаете (тире) особенно в этом потрясающем классическом одеянии (запятая) или в хитоне (запятая, тире) нарративное развитие (запятая) которое вам так исключительно не по душе (запятая) почти наверняка вовсе не имело бы места и мы теперь соответственно не стояли бы на коленях и не сидели бы на кровати в этой идиотской палате (запятая) описать которую толком (запятая) в солидной старой манере (запятая) у меня не хватило терпения (запятая) не говоря уже о стиле
Он наконец-то зашел слишком уж далеко. Она хватает лиру и вскакивает с кровати, угрожающе потрясая инструментом.
– Если бы перенастраивать эту штуковину стоило не такого труда, я просто нанизала бы ее на вашу дурацкую голову. И не смейте отвечать! Одно только слово – и все будет кончено.
На миг у него от ужаса замирает сердце, ему кажется, что она осуществит свою угрозу, невзирая на последствия. Но она роняет лиру.
– За все четыре тысячи лет мне не приходилось встречаться с подобным высокомерием. И с таким кощунством! Я
Насколько позволяет его немота, он пытается выразить ей самое искреннее сочувствие. Она внимательно разглядывает его – тянется долгий миг; затем вдруг отворачивается и снова присаживается на край кровати, держа лиру на коленях; нервно водит пальцем по узору на одном из ее округлых боков.
– Ну хорошо. Возможно, – бог знает почему, из какого-то ложного чувства ответственности, – я и вдохновила вас, подсказав лишь самую суть представления о чем-то таком вроде совсем нового характера нашей с вами встречи. Но мне виделась лишь интересная вариация – небольшая, в современном духе – темы совершенно классической. Что-то такое для просвещенного читателя. А вовсе не эта непристойная… – Она машет рукой, указывая на изголовье кровати. – Я полагала, вам хватит ума хотя бы просмотреть для начала несколько классических текстов. – Ее пальчик не переставая бродит вверх-вниз по изогнутому лебединой шеей золоченому боку лиры. – Такая несправедливость! Я вовсе не ханжа. И такое унижение! Что, если вся моя злосчастная семейка услышит об этом? – В голосе ее все сильнее звучит обида. – Они и так думают, что все это шуточки. А все потому, что я, когда мы все впервые тянули жребий, подумала: какое везенье, что я вытянула любовную поэзию. А потом завязла во всей художественной литературе вообще. Мне приходится вкалывать в десять раз больше, чем всем им, вместе взятым. – Она погружается в печальные размышления о собственных бедах. – Конечно, в этом жанре теперь бог знает что творится. Смерть романа – ой, не смешите меня! Всем своим знаменитым родственничкам могу такого пожелать от всей души. Насколько легче всем было бы. – Она на миг замолкает. – Вот чего я терпеть не могу в этой вашей паршивой стране. А в Америке – и того хуже. Одни только французы изо всех сил стараются разделаться с этой тягомотиной раз и навсегда.
Он поднимается с колен. Она все сидит, потупив голову, потом отбрасывает лиру. Минуту спустя поднимает руку и снимает со лба венок из розовых бутонов, с недовольным видом теребит его в пальцах.
– Не знаю, с чего мне вздумалось вам все это рассказывать. Вам-то что за забота!
Он осторожно приближается и, помешкав, присаживается на край кровати рядом с ней; между ними – лира. Она бросает на инструмент горький взгляд искоса:
– Конечно, я знаю, что она фальшивит. Я вообще ее
Темные глаза смотрят на него холодно и искоса – головы она не поворачивает.
– Свинтус. – Она отрывает бутон. – Ненавижу. – Он ждет. – И все равно вы считаете, что у этой черной сестры грудь красивее, чем у меня.
Он отрицательно качает головой.
– Просто удивительно, как это вы и ее не трахнули под конец. Или нас обеих вместе. – Она вытягивает еще один бутон из венка и принимается обрывать лепестки – один за другим. – Если бы этот замысел развить должным образом, все могло быть сделано интересно и со вкусом. Я не предъявляю неразумных претензий. Я не стала бы возражать против некоторых осторожных нюансов, создающих романтический интерес. Я не так уж забывчива и сознаю, что вы – мужчина, а я – женщина.
Он отталкивает лиру подальше и придвигается чуть ближе.
– И не думайте, что это вам хоть как-то поможет.
Он протягивает руку и берет ее ладонь в свою; она пытается выдернуть ладонь, но он не уступает. Их соединенные руки – тюремщик и арестантка – лежат между ними на белой простыне. Она бросает на них презрительный взгляд и отворачивается.
– Даже если вы будете молить меня, снова встав на колени. И еще одно… Это все – не для записи.
Он теснее сжимает ее ладонь и придвигается еще чуть ближе; опять сжимает и, чуть погодя, обнимает ее за плечи. Она не реагирует.
– Я прекрасно вижу,
Он наклоняется и целует ее обнаженное плечо.
– У меня не осталось к вам ни малейшего чувства любви или привязанности. Я просто слишком устала, чтобы обращать на все это внимание. Этот долбаный перелет был ужасно утомителен. Меня укачало.
Он опять целует ее плечо.
– А вы совершенно не сочувствуете моим чувствам.
Он снимает резиновую подстилку. Она бросает беглый взгляд на его колени и отворачивается.
– Вы порой бываете невыразимо вульгарны.
Он пытается прикрыть ее ладонью свою невыразимую вульгарность, но она вырывается и, скрестив руки на груди, устремляет взор на обитую мягкой тканью стену.
– Нечего думать, что я не заметила эту ухмылочку на вашем лице, когда говорила о своей девической скромности. И все из-за того, что я когда-то пару раз позволила себе расслабиться в вашем присутствии. Полагаю, вы думаете, что это не только непоследовательно, но и глупо. То, что я время от времени совершенно по-человечески позволяю себе поступать вопреки собственному, повсеместно сложившемуся образу.
Он молча изучает ее профиль, потом начинает потихоньку стягивать белую бретельку туники с восхитительно округлого золотистого плеча. Но она резко прижимает локоть к боку, как только появляется угроза, что верх туники вот-вот соскользнет.
– И чтоб вы не подумали, какой вы замечательный соблазнитель, я, пожалуй, напомню вам, что вы вовсе не один такой на свете. С меня снимали одежды гении – чуткие и нежные. И я не позволю себе увлечься сочинителем жалких эротических поделок.
Он убирает руку. Воцаряется молчание. Немного погодя, все еще устремив взгляд на стену, она дает бретельке, упавшей с плеча, соскользнуть с локтя.
Молчание все длится. Она не сводит взгляда со стены.
– Я же не говорила, чтобы вы убрали руку.
Он снова обнимает ее за плечи.
– Хотя, конечно, мне абсолютно наплевать. В глубине души.
Он очень бережно начинает играть шелком туники там, где кое-что мешает шелку соскользнуть к ней на колени.
– Вы думаете, я ничего в мужчинах не понимаю. Должна вам сообщить, что мой самый первый любовник… да у него в ногте мизинца на ноге было больше сексуальности, чем у вас во всем вашем занудном теле! Или было бы, если бы у него был на ноге мизинец. Он не стал бы спокойно разглядывать груди Мисс Греции-тысяча девятьсот восемьдесят два! – Помолчав, она добавляет: – Тысяча девятьсот восемьдесят второй – до новой эры, разумеется.
Он повыше приподнимает руку, тогда как другая – та, что обнимает ее плечи, – сползает к обнаженной теперь талии, и притягивает ее чуть ближе к себе. Наклоняется, пытаясь поцеловать ее в щеку, но напрасно. Она отворачивается.
Поделиться книгой: