— А кто такие серебристые серпоклювки?

Чарли возмутился её невежеству.

— Не знаешь, кто такая Серебристая серпоклювка? Ну и ну!

Он повернулся спиной к Полл и стал бережно ощупывать птицу длинными узловатыми пальцами.

— Ну что ты сердишься? — вздохнула Полл. — Уж и спросить нельзя…

— Нечего глупые вопросы задавать, — пробурчал Чарли.

— Я просто спросила, кто такие эти серебристые…

— Вот и выходит глупость. Серебристая серпоклювка одна! Одна-единственная на всём белом свете. Это она и есть.

Полл робко шагнула ещё чуть поближе. Пальцы Чарли осторожно, пёрышко за пёрышком, перебирали серебристые крылья единственной на всём белом свете Серебристой серпоклювки…

— Прости, Чарли, я не знала, — виновато сказала девочка — Ведь когда человек не знает, то откуда — ж ему знать…

— Да ладно, не грусти. — Сдвинутые брови Чарли разгладились так же внезапно, как на супились.

— Сильно навредило ей это мерзкое чудище? — сиросила Полл.

— Крыло вывихнуто и сломано, — ответил Чарли и начал аккуратно его вправлять.

— Чарли, — умоляюще сказала Полл. — Расскажи, кто такая Серебристая серпоклювка?

Чарли продолжал возиться с птицей, и Полл поняла, что сейчас его лучше не торопить.

Наконец он заговорил — нараспев, точно под неслышную далёкую музыку_г звучавшую в его душе: или памяти.

— Однажды жил да был на Луне человек. А ещё жила на Луне Прекрасная Дама, его подружка. Луна была удивительным местом, куда лучше, чем Земля, но однажды ночью человек и его подружка глянули вниз, на Землю, и увидели колокольню в Нориче. Они о таких чудесах прежде и слыхом не слыхивали, и захотелось им рассмотреть колокольню поближе. Так захотелось — прямо вынь да положь эту самую колокольню. Человек без раздумий перевалился через край Луны и грохнулся на Землю головой вниз. С тех пор с перекошенным и мозгами и ходит. А Прекрасная Дама была поумнее, она обратилась в серпоклювку и слетела вниз на попутном ветерке. Она, конечно, ни обо что не ударилась. Только на Земле она утратила свое лунное чародейство и обратно в женщину ей превратиться не удалось. Так и осталась птицей. Это она и есть, — закончил Чарли самым обыкновенным голосом. — Теперь ты всё знаешь.

— Всё? — разочарованно протянула Полл. Ей, как всегда, показалось мало, и она отчаянно искала, о чём бы спросить Чарли.

— А Лунная дама была красивая?

— Краше вечерней звезды.

— А человек? Тот, что упал. Какой он был?

— Не помню.

— Да… — вздохнула Полл и задумалась над новым во просом. — А кто этот мерзкий, гадкий, противный разбойник?

— Какая-то нечисть из Ведьмина леса.

— Он хотел съесть Серебристую серпоклювку?

— Да уж, не пожалел бы.

— Ужасный какой, — сказала Полл и как бы невзначай спросила: — А что там, в Ведьмином лесу?

Чарли нахмурился.

— Негоже тебе про них знать, — сказал он. — И обходи-ка ты Ведьмин лес стороной.

— Почему?

Чарли склонился над поломанным крылом птицы.

— Почему? Почему? — не унималась Полл.

— Много будешь знать — скоро состаришься.

Полл сердито затопала ногами:

— Ну почему никто не отвечает на мои вопросы?!

Впрочем, топать она перестала быстро, ведь от песка, топай не топай, звука не добьёшься. Зато она обиженно надулась.

— Ну вот, теперь сердишься ты, — заметил Чарли.

— Прости… — Полл снова взглянула на нтицу. — Ты полечил ей крыло?

— Сделал, что мог.

— Она будет летать?

— Может, и полетит. Наперёд не скажешь, — ответил Чарли и легонько ногладил серебристые перья. — За ней надо хорошо ухаживать…

— Я буду за ней ухаживать! — с готовностью воскликнула Полл. Вытряхнув из корзинки палтусов, она выстелила дно сухими водорослями и травой, что пробивалась в песке у откоса. — Я заберу её домой и стану кормить хлебом с медом.

— Ей больше по душе сырая рыбка, — сказал Чарли.

— Я буду приходить за рыбой каждый день! Буду беречь серпоклювку пуще глаза! Зажгу ей на ночь свечку, чтоб темноты не боялась…

— Свечка ей не нужна, — промолвил Чарли, — Ей хватает солнца да звёздочек.

— Я выстелю её клетку душицей и клевером, чтоб ей слаще дышалось.

— Ароматы ей не нужны, — сказал Чарли. — Серебрянке по нраву запах солёной морской воды и прибрежного песочка. Клади в клетку водоросли, и ракушку положи. Да, самое главное! Никогда не запирай дверцу клетки, пускай будет открыта.

— Почему?

— Чтоб могла улететь, когда понравится.

— Понятно. — И, уложив Серебристую серпоклювку в корзину, Полл стала осторожно карабкаться вверх по откосу.

Глава V. НОЛЛИЧЕК, КОРОЛЬ НОРФОЛКА

Пока на мельнице и на морском берегу творилось всё вышеописанное, во дворце короля Норфолка, которого — как вы уже знаете — звали Нолличек, происходили совсем иные события. Главным недостатком короля была его натура. Точнее, натуры, поскольку натур у него имелось целых две. И чередовались они в зависимости от того, с какой ноги вставал Нолличек поутру с постели. Если с правой, то бывал он целый день весел, благодушен и полон всяческих добрых начинаний. И не важно, что осуществить их не успевал, главное — королём двигали благие порывы. Зато от Нолличека, вставшего с левой ноги, лучше было держаться подальше. Он ходил но дворцу чернее тучи, хлопал дверями, стучал каблуками, совал нос в чужие дела и устраивал скандалы из-за всякой мелочи. В дни «левой ноги» никому не удавалось угодить Нолличеку, и кончались такие дни одинаково: слуги, все, как один, заявляли, что работать здесь больше не будут, и подавали прошение об уходе. Однако на следующее утро король совершенно преображался, и слуги, все, как один, забирали свои прошения назад. В чёрные, левоножные, дни с Нолличеком могла сладить только его очень-очень-очень старая Нянька. Она знала короля ещё с колыбели и легко находила на него управу. Нолличек сносил её окрики и понукания покорно, точно малый ребенок, а впрочем — не так уж он был и велик, всего-то двадцать один годочек. И он с большим удовольствием, держался за Нянькину юбку.

— Беда мне с тобой, Нолличек, — говорила Нянька, вытирая королю заплаканные глаза. — А всё твоя натура двойная, проклятая.

— Но я же не виноват, раз натура такая.

— Ты-то, может, и не виноват, но нам от этого не легче, — строго отвечала Нянька. — Иди уж теперь, грехи замаливай.

— Бегу, Нянюшка, лечу! — И король Нолличек отправлялся прямиком в магазин сладостей я скупал там подчистую все ириски, а потому вернувшись во дворец, наделял конфеткой каждого обиженного.

Вчера, в нравовожный день, Нолличек успел замолить конфетами все прошлые грехи. А сегодня с самого утра по дворцу уже разносилось топанье и хлопанье.

Нянька, разбиравшая бельевой шкаф, недовольно качала головой и прицокивала языком:

— Опять Ноллик разбуянился, ох, беда, беда…

Королевская Нянька была маленькой, тщедушной старушкой, и гнев её казался поэтому ещё гневливее, а сердитость — ещё сердитее. Стоя на верхней ступеньке приставной лестницы, она развернула простыню и опять недовольно покачала головой: ветхая простыня рассыпалась в руках.

— Этак мы скоро на голых матрацах спать будем! — вздохнула старушка.

Тут дверь распахнулась, и в кладовку ворвалась главная Горничная Джен с круглыми от ужаса глазами.

— Король требует постелить чистые простыни! — выпалила она.

— Мы же в прошлом месяце перестилали! — возмутилась Нянька.

— Ещё он требует две наволочки.

— Вот ещё! Одной довольно.

— А ещё банное полотенце и два маленьких — для лица и для бритья.

— Для бритья?! Мал он ещё бриться! — фыркнула Нянька.

— А ещё скатерть и салфетку, чтоб салфетка непременно совпадала со скатертью по цвету!

— Господи спаси и помилуй! Это всё? — спросила Нянька.

— Нет! — воскликнула Джен. — Ещё он требует чистый носовой платок!

Хлопанье и топанье, что доносились снизу, из королевских покоев, стали еще слышней, и в кладовку ввалился Дворецкий Джон.

— Госпожа Нянюшка! Госпожа Нянюшка! — задыхаясь, проговорил он.

— Что случилось? — сурово спросила старушка.

— Его Величество проснулись и изволили встать, — сказал Дворецкий. — Как лошадь на дыбы!

— Рвёт и мечет? — уточнила Нянька.

— Мечет и рвёт.

— Ну да, ну да, — закивала Нянька. — Сегодня у него все кругом виноваты. Такой уж день.

— Хуже ещё не бывало. Он даже в погреба спускался и нашёл изъян в бочонках с сидром, в бочках с пивом, в красном вине, в белом вине, в крыжовенном вине и во мне самом. А все мы — и я, и вина — лучшего качества! Воля ваша, госпожа Нянюшка, но я ухожу. Отработаю месяц, и ноги моей больше во дворце не будет!

Прежде чем Нянька успела ответить, в кладовку вперевалку вплыла королевская Кухарка Китти.

— Что ж это творится, госпожа Нянюшка?! — запричитала она.

— В чём дело? — строго спросила Нянька.

— В Его Величестве!

— Опять Ноллик? Сунул нос под все крышки, да?

— Не то слово! И в ларь с мукой заглянул, и в мешки с сахаром, и в солонки, и в перечницы, и в банки с вареньем, и в кадки с маслом, и в самую печку чуть не залез. И всё ему не по нраву, хотя моя кухня в идеальном порядке. Хватит, через месяц ноги моей здесь не будет!

Следующей жалобщицей оказалась придворная Молочница Мегги.

— Госпожа Нянюшка! Госпожа Нянюшка! — вопила она.

— Ну, а у тебя что за несчастье?

— Король наш моё несчастье!

— И у тебя в коровнике, видать, похозяйничал?

— Похозяйничал! Да он свежее молоко со старым смешал, крынки со сливками опрокинул, бочонки с маслом вдребезги разнёс, сыры перемял, а сыворотку залил обратно в творог. Я этого больше не потерплю! Ноги моей здесь через месяц не будет!

Хлопанье и топанье внизу стали воистину оглушительны. И в бельевую кладовку вошёл Садовник Джек. Вошёл молча и остановился молча, говорить он был не горазд. Нянюшка нетерпеливо окликнула:

— Ну, выкладывай!

— Колокольчики, — произнёс Садовник.

— Какие колокольчики?

— Сказал же, колокольчики.

— Ну я и слышу — колокольчики. Дальше-то что?

— Вот и правильно, — согласился Садовник. — Я говорю «колокольчики», и вы слышите — «колокольчики». И эти самые колокольчики мне надлежит выращивать на моих клумбах отныне и до скончания века.

— Кто это сказал?

— Нолличек.