– Не торопитесь, поспеете.

Дед Кузьма рассердился:

– Новости! Враз всех разгоню!

– Разгони!

Иван Филиппович засмеялся.

– Вот народ! Так и будете сидеть?

– Будем!

– Ну, валяйте, сидите. Обожди чуток, Ксеня. И ты обожди, Трофимыч.

Он уткнулся в какие-то бумаги и так сидел долго, потом поднял голову, сказал угрюмо:

– Времени мне жалко. Ладно, берите пятьдесят кубометров.

Делегатов как ветром сдуло, они выбежали на улицу, стали взбираться на грузовик. Один из них, юркий старик с жиденькой бородкой, всунул голову в открытое окно, крикнул фальцетом:

– А вить пересидели мы тебя!

Иван Филиппович добродушно погрозил ему кулаком.

– Это ты зря им поблажку сделал, – сказал дед Кузьма. – Ишь чего надумали!

Иван Филиппович засмеялся, поманил Ксению, которая все еще стояла у порога.

– Проходи, садись.

Она села, расправила на коленях платье, взглянула исподлобья на председателя и, как обычно, оробела под его прямым, открытым взглядом.

– Зачем звали? Мне работать надо.

– А я тебя довезу, не торопись. У меня ведь минутное дело. В Москву хочешь съездить?

Глаза Ксении загорелись, но она только пожала плечами.

– Не думала.

– А ты подумай. Есть у нас три путевки на экскурсию. Бесплатные. Вот хочу, чтоб ты поехала. А то живешь в шестистах километрах от столицы, а не была. Ну, поедешь?

Он говорил весело, с твердой убежденностью, что обрадует Ксению своим предложением, и сам словно заранее радовался тому, что она поедет в Москву.

– Вот ведь счастье тебе привалило, – сказал дед Кузьма, – соглашайся скорее, Ксюша, а то раздумает.

И Ксения не выдержала, радостно воскликнула:

– Там, говорят, дома в тридцать этажей!

Иван Филиппович засмеялся:

– Есть и такие – сама увидишь.

– В тридцать! Больше! – авторитетно проговорил дед Кузьма. – Со счету собьешься. Я вон чуть не перекувырнулся: голову задирал. И шапку посеял. Хорошая была шапка. С подкладкой.

– Ну, значит, договорились? – спросил Иван Филиппович. – Через три дня и поедете, чего откладывать-то.

Он встал, снял с вешалки плащ, перекинул его через руку и сказал деду:

– В город сгоняешь, буха надо в райфо отвезти.

– В райфо так в райфо, я на все согласный, – ответил дед.

– Ну, пошли, подвезу до фермы, Ксеня. – Иван Филиппович обернулся к ней, но она сидела, не двигаясь. Глаза ее потухли, плечи опустились.

– Нет, Иван Филиппович, другого кого посылайте в Москву.

Он досадливо поморщился, бросил на стол плащ.

– Не поеду, – сутулясь под его взглядом, упрямо сказала Ксения. – Не хочу.

Она знала: ни отец, ни Василий Тимофеевич не отпустят ее, да и сама понимала, что ехать на эту экскурсию – значит искать развлечений. Нет, не поедет она, нельзя ей.

– Бога испугалась? – тихо спросил Иван Филиппович. – Нет, – решительно сказал он, – поедешь! Путевка уже оформлена. Нельзя отказываться. А с отцом я сам поговорю, если ты боишься. Или вот Кузьма Трофимыч с ним по-соседски побеседует, уговорит.

– Чегой-то? – Дед Кузьма встрепенулся, вскинул на председателя испуганные глаза. – Ты, Филиппыч, как-нибудь без меня, а? Ты меня в эти дела не путай. Сами они должны понимать, что к чему. – Он помолчал, потоптался, сказал: – А вообще-то ты зря, Ксюша, отказываешься.

– Не поеду! – Ксения вскочила, бросилась на улицу.

Кусая губы, она бежала к ферме, слезы текли по ее лицу. В козулишнике остановилась, заплакала навзрыд и упала на землю. Она лежала, обхватив руками голову, уткнувшись лицом в опавшие, сырые от росы листья. Нельзя, нельзя, нельзя – только одно это слово и знала она с самого раннего детства. Нельзя смеяться, нельзя петь, ничего нельзя – умереть бы скорее, тогда будет все можно. Будет ли? Ксения даже охнула от этой греховной мысли и испуганно села, растирая по лицу кулаками слезы.

Солнце светило ей в глаза. По руке полз муравей. Где-то за лесом работал трактор, слышно было, как скрипела люлька подвесной дороги на ферме. Вдали прошла грузовая машина – может быть, это Алексей проехал. При мысли о нем Ксения улыбнулась сквозь слезы.

Она сидела, прижавшись спиной к стволу дуба, слушала, как лопались чашечки желудей. На лицо ей садилась липкая паутина; Ксения стряхивала с платья цепких паучков, чувствуя, как спокойная радость снова возвращается к ней.

А вечером, идя с фермы домой, Ксения встретила у речки Алексея. Он осветил фонариком новый мотоцикл и сказал:

– Садись!

– Ой, откуда? – удивилась Ксения.

– По лотерее, думаешь, выиграл? Купил, чтоб тебя, как королеву, возить. Садись.

Они мчались куда-то по тряской дороге. Ксения вскрикивала от испуга, восторга и говорила:

– И в самом деле королева.

– Погоди, я тебя еще в собственной «Победе» покатаю.

– Откуда же у тебя такие деньжищи, Алешенька? – удивлялась Ксения, прижимаясь к его широкой теплой спине, и вскрикивала: – Ой, да куда ты меня везешь?

Он остановил мотоцикл, обернулся к ней и, обняв, долго целовал в губы.

– Ну и сладкая ты! – говорил он.

– А ты еще слаще, – шептала она, – самый сладкий!

– Да ну? Вот не знал. Вместо сахара с чаем можно употреблять?

– С какао.

– Ишь ты, с какао! А ты небось этого самого какао и не пила.

– Нутк что ж, оно, говорят, вкусное. Ой, подожди, – Ксения уперлась ему в грудь ладонями и вгляделась в темноту, – куда ты меня в самом деле везешь?

– Домой, Ксюша, с маманей знакомить буду.

– Не надо, Алешенька. Нельзя, люди увидят…

– Вот и хорошо, пусть их видят.

В деревне, где жил Алексей, Ксения была один раз, в детстве. Она только и помнила, что стоят Сосенки возле леса, что есть там озеро, заросшее осокой, и в озере этом вода прозрачная и холодная, как в роднике. Она сидела тогда на берегу с отцом, а он рассказывал ей, что таких озер на земле немного, что в них собраны слезы праведников.

– И мои здесь будут слезы, батя? – спросила она.

– И твои, – ответил отец.

И долго еще с тех пор казалось Ксении, что когда плачет она, то слезы ее текут в это озеро; одно лишь ей было непонятно: почему вода холодная, а слезы теплые?

Дом Алексея стоял на краю деревни, на берегу этого озера, слабо мерцающего под звездами.

Мать Алексея, маленькая узкоплечая старушка, стояла в дверях, улыбаясь, смотрела на Ксению, но лицо у нее было настороженное, тревожное.

– Мать, встречай, – крикнул Алексей, – это и есть Ксеня, невеста моя!

Ксения охнула, закрыла лицо руками.

– Ой, бабуся, как же ему не стыдно!

– А чего стыдного, – сказал он, – такую свадьбу отгрохаем! На весь район, нет, на всю область!

– Да ну тебя, – окончательно растерявшись, проговорила Ксения.

– Что ж ты с ней делаешь, бесстыдник! – сказала мать. – Гляди, пунцовая девка стала. Не смущайся, доченька.

Пили чай. Ксения скоро освоилась и чувствовала себя легко, просто. Ей все нравилось в доме Алексея: нравилось, что было здесь чисто, просторно, что в буфете позванивала посуда от голоса Алексея, что серый кот с черным пятном на спине мягко терся о ее ноги. Нравился коврик на стене с белыми, плывущими по озеру лебедями, нравился розовый абажур, от которого все было розовым: и занавески на окнах, и печка, и обои. Алексей положил перед Ксенией альбом с фотокарточками; она разглядывала их, удивлялась.

– А вот это ты маленький? Какой хорошенький! Правда, бабуся?

– Маленькие-то вы все хорошенькие. А потом эвон какие!

– Какие, мать? – усмехнулся Алексей.

– Да вот такие, самостоятельные… – Она ласково смотрела на Ксению; тревога и настороженность сошли с ее лица.

– Скажи-ка, мать, – вдруг спросил Алексей, – есть бог или нет его?

– Кто же это знает, сынок, никто не знает.

– А вот Ксения знает: есть, говорит.

– Не надо, Леша! – испуганно прошептала Ксения. – Не надо! – повторила она.

– Почему же не надо? Надо. Ты мне давала библию? Прочел. Вот и хочу тебе вопросы задать.

Тревожно на мгновение стало Ксении, но это чувство сразу же сменилось радостной уверенностью, что святая книга не могла не поколебать Алексея. «Господи, помоги мне!» – подумала она и с надеждой сказала:

– Конечно, Леша, спрашивай…

Алексей взял с окна библию, стал листать. Насторожившись, зажав меж колен онемевшие руки, Ксения ждала его вопросов: сейчас должна решиться ее судьба.

Мать встала, прошла мимо Алексея, толканула локтем.

– Чего тебе? – спросил он и рассердился: – Не вмешивайся, иди, иди.

И она ушла в сени, обиженно поджав губы.

– Мне вот что непонятно, – сказал Алексей, – тут написано «не убий», а на каждой странице бог то и дело либо целые народы истребляет, либо города рушит и все грозит: «Истреблю».

– Леша, – побледнев, с тоской сказала Ксения, – я же тебя просила: не сомнения ищи, а верь… Это не ты, это дьявол говорит.

– Нет, не дьявол. Ну не дрожи, ну подумай сама: ведь этой книге тысяча лет, а ты каждому ее слову веришь, как и тогда верила какая-нибудь девчонка. Неужели ничего не изменилось на Земле за тысячу-то лет, а? Та девчонка думала, что Земля на китах стоит, а ты-то знаешь, что круглая Земля, что вертится она. Галилея за это открытие в тюрьме замучили – против бога, дескать, он идет. Почему же ваши проповедники не говорят теперь, что Земля на китах стоит, соглашаются с безбожником Галилеем?

Лицо Ксении горело; она исподлобья смотрела на Алексея чужим, холодным взглядом. Она понимала: все, на что она надеялась эти дни, все, что ждала с такой уверенностью, – все это рушится сейчас безвозвратно. Нет, такую любовь господь не благословит.

– Хватит, – сказала она и встала. – Пусти, пойду я…

Досада, отчаяние промелькнули в глазах Алексея, но он овладел собой, проговорил срывающимся голосом:

– Куда же ты бежишь? Ну, если неправ я, объясни… Сама зовешь к вам на моление, а как я пойду? Скажи, как, когда ты и говорить-то со мной не хочешь?