– Задержался, тетя Даша! Выходной сегодня! – громко, отчетливо произнес жилец – старушка была глуховата. И, помолчав, добавил: – Заигрался в нарды, а поздно идти не хотелось.

Это, последнее, было чистой правдой. Он был за городом в Мардакянах и хотя был занят отнюдь не нардами, но действительно опоздал на последний поезд.

Войдя в комнату, жилец тети Даши с отвращением содрал с себя влажную тенниску и плюхнулся на диван, блаженно щурясь от прикосновения к его прохладной кожаной обивке. Ощущение было почти такое же, как будто он опустился в ванную, без которой он по-настоящему страдал.

Впрочем, если уж быть совершенно точным, больше всего в последнее время человеку в очках не хватало душевного спокойствия, уверенности в том, что и этот год для него окончится вполне благополучно. То ли начали сдавать нервы, то ли работать действительно стало намного трудней, но только уже довольно давно человек, числившийся в сверхсекретных картотеках Интеллидженс сервис под номером 015, пребывал в постоянном мрачном напряжении.

Его раздражало все. И эта комната, размалеванная по потолку дурацкими толстобокими гуриями, которые с грацией бегемотов кутались в прозрачные накидки, и весь этот город, возмутительно напоминавший Неаполь, где прошла его юность. А главное – люди! Несговорчивые, бесконечно упрямые, с какой-то патологической, фанатичной верой, что все происходящее вокруг – свидетельства больших и важных для них перемен, они были очень трудным материалом.

Собственно говоря, эти перемены замечал и он сам. Опытный разведчик и по долгу службы неплохой экономист, 015 в своих сводках отдавал должное быстрому строительству новых промыслов, первым успехам крестьянских кооперативов, возникновению институтов, заводов, рудников.

Но почему судьба какого-нибудь Дашкесанского рудника волнует и выпускника мединститута, и просоленного морскими ветрами боцмана с танкера-водовоза на линии Баку-Красноводск, этого жилец тети Даши понять не мог, несмотря на свой опыт и умение разбираться в людской психологии.

«Русский этап» его карьеры начинался в Петрограде, в 1917 году. И тогда он впервые столкнулся с проявлением этих не понятных ему черт человеческого характера. Столкновение получилось довольно жестким, он едва сумел уйти от агентов ЧК и выбраться за границу. С тех пор человек в очках прошел суровую школу и не оступился ни разу. Вторично послали его в Советский Союз в 1928 году. Но хотя теперь он был уже профессионалом высокого класса, работалось ему много труднее, чем прежде.

Чувство не личной обреченности, нет, а скорее всего полной исторической бессмысленности того, что приходилось делать, все чаще и чаще овладевало Аркадием Ивановичем. Он понемногу опускался, забросил гимнастику, начал попивать, обрюзг.

Доведенные до автоматизма навыки пока еще надежно оберегали его от каких-нибудь роковых оплошностей. Но все равно то, что делал, совершалось лишь в силу своего рода инерции.

Проспал Аркадий Иванович довольно долго. Солнце давно уже зашло, когда он, будто поднятый звонком будильника, вскочил, схватился за часы. Было ровно восемь. До сегодняшнего сеанса связи оставалось еще достаточно времени, вполне можно было успеть приготовить очередную сводку.

Аркадий Иванович запер входную дверь, достал из ящика стола отвертку и, подойдя к изразцовой печи, начал методично, поддевая лезвием, вынимать из облицовки голубоватые прохладные плитки. Одна, другая, четвертая… Через несколько минут открылся глубокий тайник, в котором стоял аккуратно упакованный радиопередатчик. Аркадий Иванович поставил его на стол, подключил к сети, соединил с куском провода, поддерживающего над окном плотную штору, – это была антенна, надел наушники. Еще раз посмотрев на часы, он тронул верньеры. Чуть потрескивая, засветились лампы, блестящая игла стрелки поползла по прорези шкалы, рука привычно легла на ключ.

«Я БРС… Я БРС… Прием… Прием…» – понеслось в эфир.

Через две минуты в наушниках послышался частый писк ответной морзянки. Длинная колонка аккуратно, по-бухгалтерски выписанных цифр быстро вырастала на гладкой бумаге блокнота агента 015. Последние несколько знаков он не стал записывать. Они бывали в каждой радиограмме и означали:

«Да хранит вас бог.

Уильям».

Брезгливая усмешка скользнула по обрюзгшему, с двойным подбородком лицу, когда он услышал давно знакомое сочетание точек и тире. Упоминание о боге со стороны шефа, который не моргнув глазом посылал на смерть десятки людей, звучало по меньшей мере неуместно. Но таковы были традиции старой школы, давно уже вызывавшие у Аркадия Ивановича только недобрую иронию.

Закончив сеанс и убрав рацию, 015 снял с полки томик Диккенса, служивший ключом к коду, и стал расшифровывать радиограмму.

«Необходимо изыскать возможность самостоятельно связаться с Гейдар-агой, оперирующим в Закатальских лесах, передать ему известный склад № 4, совместно наметить меры по расширению движения. Ликвидация отдельных советских представителей в деревне – акция, не дающая должного эффекта. Очень важно организовать объединение повстанцев в Закаталах с отрядами Саттар-хана, Али Нияза, направить их на более серьезные действия. При получении вами таких возможностей дадим подробные указания. Связаться с Гейдар-агой надо не позднее первой половины октября. Ждем ваших предложений. В настоящее время повторная присылка средств представляется затрудненной. По достоверным сведениям, Наджафов-Джебраилов находится в Баку. По возможности примите меры».

Аркадий Иванович дважды прочитал радиограмму и задумался.

Положение осложнялось. Подключаться к руководству действиями повстанцев без достаточно надежного контакта с начальством по ту сторону границы было делом почти бессмысленным. Работа же на рации, питаемой от обычной электросети, требовала частой смены квартир, а деньги были на исходе. Приниматься за розыски Наджафова-Джебраилова Аркадию Ивановичу очень не хотелось. «Проклятый святоша. Беспокоится о червонцах, которые дал Наджафову Блюдет финдисциплину, ревизии боится, – пробормотал 015, не замечая, что ругает шефа на том самом языке советского служащего, который еще два года назад вызывал у него язвительные насмешки. – Но сам я в это дело не полезу. Шалишь…»

Робкий стук в дверь прервал его размышления. Тетя Даша звала ужинать.

Сунув радиограмму в карман, Аркадий Иванович вышел на веранду. Над обеденным столом в неярком свете электрической, под матовым колпаком лампы сновали редкие осенние мошки. Старушка уже поставила блюдо с пловом, графинчик, прибор. Остро вспыхнувший голод напомнил 015, что сегодня он не обедал. Но сразу сесть за стол не пришлось. От калитки донесся громкий стук молотка о железную скобу. Пришлось идти открывать калитку.

– А, Эюб! – с некоторым оживлением произнес он, впуская гостя. – Пришел вовремя, тетя Даша отличный плов приготовила. Кстати, есть о чем и поговорить, я уж и сам думал тебя вызвать. Ну пошли.

– Сказано: дающий сразу – дает вдвойне. Я голоден, как эскадрон кавалеристов, – широко улыбнулся вошедший, протягивая хозяину жесткую ладонь.

Аркадий Иванович, закрывая калитку, с завистью окинул взглядом Эюба. Смуглый, курчавый брюнет, подтянутый, широкоплечий, он был одних лет с Аркадием Ивановичем, но казался значительно моложе его. Четким, размеренным шагом Эюб Гусейнов направился к веранде. Белая рубашка, подпоясанная кавказским ремешком, галифе и мягкие козловые сапоги удивительно шли к его стройной фигуре.

Они уселись за стол. Старуха поставила второй прибор.

– Повар офицерской кухни в «дикой дивизии» тоже неплохо готовил плов. Но угощал им только по большим праздникам, – сказал Гусейнов, накладывая на тарелки плов, желтый от шафрана.

– Что за привычка – где надо и не надо поминать о «дикой дивизии»? Служба в этой «контрреволюционной националистической части», как теперь ее именуют, не делает тебе особой чести в глазах нынешних хозяев.

– А мне плевать. Я горжусь тем, что был офицером, – нахмурившись, ответил Гусейнов.

– Гордись на здоровье. Но про себя. В твоем положении незачем привлекать лишнее внимание. Выпьем?

Первая часть ужина прошла в молчании. Но Гусейнов, непривычный к алкоголю, вскоре раскраснелся, подобрел.

– О чем хотел поговорить, Аркадий Иванович? – спросил он, откидываясь на спинку стула и закуривая. – Плов хорош, курица нежна, как пери,[5] но наше дело мужское – о делах забывать нельзя.

– Вот прочти, – Аркадий Иванович передал Гусейнову радиограмму.

Тот внимательно прочел ее и вернул Аркадию Ивановичу. 015 сложил листочек, чиркнул спичкой, поджег и положил в пепельницу.

– Ну и что ты обо всем этом скажешь, Эюб?

– Вести эскадрон в атаку я умею. Штаб, если будет нужен, тоже организую. Учить людей воевать – пожалуйста. Но лазить по кустам, искать этого Гейдара? Избавьте! Он что, сумасшедший, твой Уильям?

– Нет, он кадровый офицер разведки. Задание очень сложное, верно. Но если мы категорически будем настаивать, что без связного, знающего Гейдар-агу, не можем наладить работу с повстанцами, шеф что-нибудь придумает, – Аркадий Иванович налил себе еще, залпом опрокинул рюмку. – Он, видимо, не представляет себе, что значит связаться с бандой, которая скрывается в лесу. Да еще найти главаря, заставить себе поверить! И все-таки надо поискать такие пути.

– Ха! Разве я говорю, не надо? Ищи, пожалуйста, что решишь, скажи, тогда делать буду. Ты меня знаешь. Слушай, Аркадий Иванович, – голос Эюба стал мягок и вкрадчив. – Понимаешь, я опять на мели. Ты не сможешь…

– Больно часто ты попадаешь на мель, – недовольно проворчал Аркадий Иванович, но тут же полез за бумажником, извлек несколько банкнотов. – Но учти: это последние. Запасы мои на исходе, а когда будет перевод, никому не известно.

– Слушай, Аркадий Иванович! А может, я найду все же Наджафова? Обидно мне, честное слово, обидно, мы тут сидим без гроша, а этот осквернивший могилу отца кутит на наши деньги. Ну позволь, поищу. Он у меня… – Эюб выразительным жестом положил на край стола литой кулак.

– Не хочется мне в это влезать… – Аркадий Иванович какое-то время помолчал. Потом пристально посмотрел на Эюба. – А впрочем, попробуй, – произнес он, явно думая о чем-то своем. – Попробуй.

– Очень осторожно сделаю.

– Надо менять квартиру, – задумчиво, как бы говоря сам с собой, сказал Аркадий Иванович.

– Зачем менять? Такой плов тетя Даша готовит! Не надо.

– Перестань паясничать. У меня правило: больше пяти сеансов с городской квартиры не проводить. Два уже были. Так что съезжать придется. Ладно. Займись Наджафовым. Только по-умному. Сделаем так…

И Аркадий Иванович начал излагать свой план.

ГЛАВА VII. «БУДЬТЕ ДИАЛЕКТИКОМ, ФРЭНК»

Трехмоторный пассажирский «юнкерс», пройдя над аэродромом, заложил крутой вираж и на несколько минут словно растаял в воздухе, слившись с матово сверкавшим фоном вечных снегов вершин гор. Серебристая машина вновь обрела четкость очертаний уже над самой землей и через мгновение катилась по полю, надменно задрав тяжелый тупой капот и оставляя за собой быстро тающий шлейф пыли.

Посадка была щегольской, недаром на международных линиях компании «Люфтганза» работали пилотами многие отставные асы. И, подумав об этом, встречавший рейс из Берлина майор английской секретной службы Коллинз невольно усмехнулся.

Действительно, в том, что один из видных работников Интеллидженс сервис прилетал не самолете, за штурвалом которого сидел летчик бывшей кайзеровской авиации, была многозначительная ирония судьбы. Но додумывать неожиданно пришедшую мысль не было времени. Металлическая рыбина, поблескивая своей серебристой гофрированной кожей, уже подруливала к зданию аэровокзала.

Спустя несколько минут Коллинз пожимал руку статному седому джентльмену, одетому словно для прогулки по Уэст-Энду в Лондоне. Безукоризненный костюм кремовой легкой фланели, палевая сорочка крученого шелка, светло-желтые замшевые туфли. Даже рисунок галстука, единственной темной детали его туалета, гармонировал с фактурой старой данхиловской трубки.

Коллинз поджал губы при виде всего этого великолепия, но вспыхнувшая было ирония тут же уступила место чувству искренней радости. Приезжий был не только его непосредственным начальником, но и давнишним хорошим другом.

– Вот это сюрприз! – Черноволосый, смуглый, внешне очень похожий на местного жителя, майор ловко подхватил портфель гостя и сам, отстранив шофера, распахнул дверцу машины. – Я был оповещен о приезде представителя фирмы, но не ожидал, что им окажется… – Последовала еле уловимая пауза.

– Да, да. Именно Роберт Кемпбелл, который всегда рад вас видеть, – гость с тонкой полуулыбкой вовремя подхватил реплику. – А вы совсем не изменились.

– Льстить младшим на Востоке не принято. Вы нарушаете обычай. Поехали, Мохаммед.

Носильщики уже кончили укладывать багаж, и шофер расплатился.

– Ничуть не нарушаю. Именно потому, что я совершенно искренен, – вопросительно подняв брови, Кемпбелл взглядом указал на водителя. Коллинз ответил ему чуть заметным пожатием плеч. И оба, понимающе улыбнувшись, заговорили о чем-то пустяковом.

На одной из самых оживленных улиц машина замедлила ход. Кемпбелл, давно уже не бывавший на Востоке, с любопытством следил за тем, как шофер лавирует среди автобусов, обвешанных корзинами осликов и равнодушных к уличной толпе верблюдов. Коллинз, словно вымуштрованный гид экскурсионного бюро, время от времени давал короткие точные комментарии. Словом, все шло в лучших традициях колониального гостеприимства.

– Поторопитесь, Мохаммед, мы опаздываем, – на фарси приказал Коллинз шоферу и, вновь перейдя на английский, обратился к гостю. – Надеюсь, вы остановитесь у меня? Комнаты для вас приготовлены, обед, – он взглянул на часы, – ровно в семь, как в Палас-отеле.

Кемпбелл с сомнением покачал головой.

– Остановиться придется, пожалуй, в гостинице. Кто я такой? Рядовой коммерсант. Мне предстоят разного рода визиты, переговоры и прочее. Дорожная фирма, которую я представляю, рассчитывает на заключение крупных контрактов. Но прежде всего я бы хотел, разумеется, иметь честь быть представленным миссис Коллинз.

Обедали втроем – Кемпбелл, майор и Эллен Коллинз, миловидная, хорошо сохранившаяся шатенка лет сорока, с чисто коллекционерской страстью обзаводившаяся редкостными меховыми нарядами. О них-то и, в частности, о сравнительных достоинствах каракуля туркменской и иранской выделки и шел разговор поначалу.

Для Эллен Коллинз гость оказался на редкость интересным собеседником, потому что разбирался не только в каракуле, но и в бобрах, песцах, соболях. Телеграмма, извещавшая о его приезде, была послана фирмой, занимавшейся дорожным строительством. Но, судя по эрудиции Роберта Кемпбелла в тонкостях советского пушного экспорта, ему приходилось бывать и в таких уголках этой страны, где, как известно, иностранные фирмы дорог не прокладывают.

Впрочем, миссис Коллинз недолго наслаждалась этой содержательной беседой. Сразу после десерта мужчины перешли в кабинет.

Легкая бамбуковая мебель, крытая звериными шкурами, полутораметровый пропеллер под потолком, просторный рабочий стол, застекленная пирамида с ружьями, чучело сокола-сапсана, искусно посаженное на ветвь чертова дерева, голова тура, украшенная кривыми, как ятаганы, рогами.

По обстановке комната напоминала жилище не то ранчмена из разбогатевших ковбоев, не то любителя африканского сафари.

И только длинные стеллажи, заваленные книгами, справочниками, ворохами советских газет и журналов, наводили на мысль о том, что круг интересов хозяина несколько шире. А классический, викторианского стиля камин подчеркивал его британское происхождение.

– А вы неплохо устроились, Фрэнк, – Кемпбелл выдвинул легкое кресло-шезлонг на середину комнаты и расположился под самым пропеллером. – Англичанин всегда останется англичанином. Деловитость и комфорт.

– Жалкие попытки как-то скрасить убожество здешней столицы, – с несколько наигранным пренебрежением отозвался Коллинз, в действительности польщенный комплиментом. – К сожалению, могу предложить только джин или вермут. Порядочного портвейна здесь не достать.

– Вы забыли мои привычки, Фрэнк? – Кемпбелл посмотрел на хозяина с некоторым удивлением. – Там, где только это возможно, местные блюда, местные напитки. Это позволяет сохранять гибкость, ведь нам приходится быть очень разносторонними. Шербет, пожалуйста, и побольше льда.

– На свете сейчас все меняется. За последние годы мне пришлось наблюдать такие перемены, что…

– Нет, майор, нет, – дружеская интимность, прозвучавшая было в тоне Кемпбелла, понемногу уступала место официальной, деловитой вежливости. – Когда корабль сбивается с курса, капитан должен дважды в день менять воротнички. Тогда пассажиры спокойны. Но перейдем к делу, у меня, к сожалению, мало времени. Последнее донесение, которое я получил, было недельной давности. Есть что-нибудь новое?

– И да и нет, сэр Роберт. Вербовка Разносчика прошла удачно. Он сейчас здесь, принес бланки паспортов, три штуки, а главное…

– Подождите, майор. Даже моя память не в силах вместить все псевдонимы ваших людей. Разносчик – это?…

– Советский подданный Расулов, которого мы привлекли через одного из местных купцов. Границу знает, как собственный двор, можно сказать, мастер почтенного цеха местных контрабандистов.

– Вы в нем уверены?

– Он слишком многим рискует.

– Нечто подобное, – Кемпбелл помедлил, доставая плоский, на «молнии» трубочный кисет, – я читал в донесении, относившемся к этому… да, Богомольцу. Потом он как будто предпочел пойти на риск и выйти из игры?

– Простите, сэр, – Коллинз резко поднялся и, маскируя вспыхнувшее раздражение, прошел к столу за пепельницей, поставил ее перед гостем. – Простите, но психологическая схема в данном случае совершенно иная. Посылая Богомольца к русским, мы никак себя не застраховали, ему нечего терять здесь. Я вас предупреждал об этом. Так и вышло. Его соблазнили деньги, которые были у него на руках, и он предпочел воспользоваться ими, не ждать манны небесной. Разносчик, передав нам паспорта, ставит под удар женщину, родственницу, жену сына. Своей жизнью он может не очень дорожить, ко пойти на бесчестье, навлекая опасность на другого, старший в роде не позволит себе никогда.

– А вы не допускаете, что эти бланки – ловкий ход ГПУ, которое уже дало их номера каждому своему агенту? – Оторвав картонную спичку, Кемпбелл старательно раскурил свой «данхилл», пыхнул клубом душистого пряного дыма. – За последние годы русские многому научились.

Коллинз пожал плечами.

– Увы, это так, – Кемпбелл чуть нахмурился, восприняв жест майора как проявление несогласия с его собственным заключением. – Возьмите хотя бы их политику на Востоке. Она становится более осмотрительна и эффективна, чем наша. Советы ищут реального сотрудничества и предлагают взаимовыгодные условия, мы цепляемся за прошлые методы, от которых давно пора отказаться. Но мы, пожалуй, отвлеклись. Какими силами будут располагать группы, намеченные для участия в выступлении?

– Объединение всех отрядов позволит создать очень подвижную часть приблизительно в триста-четыреста сабель.

– Вооружение?

– Русские трехлинейки, маузеры, несколько ручных пулеметов. К сожалению, среди повстанцев…

– Будущих или, скажем так, гипотетических повстанцев. Пока это всего лишь банды сельских гангстеров, – глядя куда-то мимо собеседника, холодно уточнил Кемпбелл. – Да, так что «к сожалению»?

На смуглых щеках майора на мгновение вспухли тугие желваки. Сегодня шеф был просто несносен. Но Коллинз сдержался.

– К сожалению, – он попытался смягчить разговор каламбуром, – среди будущих повстанцев слишком мало бывших фронтовиков, так что для столкновения с регулярными соединениями отряд не очень пригоден. Я полагал бы, что целесообразно отсрочить дату выступления с тем, чтобы ввести в окружение наиболее авторитетных вожаков нескольких кадровых военных.

– А зачем? – с откровенной ленивой издевкой протянул сэр Роберт. – Неужели это может что-нибудь изменить? Обойдетесь.

– Простите, сэр, – майор вскочил, вытянулся, опустив руки по швам. – Я, к сожалению, не умею выполнять приказаний, смысл которых мне не ясен. Я полагал, что добросовестная и тщательная подготовка выступления…

– Потрудитесь сесть, Франклин! – Это прозвучало как команда. Благодушный седой джентльмен, так уютно расположившийся в низком шезлонге, куда-то исчез. Вместо него перед Коллинзом сидел, выпрямившись, властный шеф, холодно поблескивавший из-под бровей серо-стальным взглядом. – Сидите и слушайте, только очень внимательно. Мне не так уж нужно было это путешествие, но я пошел на него. Из-за вас. Из-за того, что мы вместе начинали эту службу и вы кое-что сделали для меня. Сейчас я недоволен вами, Фрэнк. Пока – только я. Это не страшно. Но вы теряете ориентировку, а значит, раньше или позже в работе возможны крупные провалы. Этого вам не простят. Зачем вы ковыряетесь в мелочах? Почему медлите? Неужели вы думаете, что эти «триста-четыреста сабель», даже под командованием самого Лоуренса, могли бы повлиять на судьбу Советов? Для выступления не нужны военные. Это должен быть крестьянский бунт. Бессмысленный, жестокий и страшный. Такой, о котором можно будет кричать в мировой прессе. Кричать истерично. Это вы понимаете?

– Сэр Роберт, – Коллинз, уже взявший себя в руки, попытался отстоять свою позицию. – Но разве хорошо подготовленное выступление, захват крупного центра, умелые действия повстанцев не дадут должного резонанса? Разумеется, я не рассчитывал сокрушить Советы. Но организовать дело так, чтобы повстанцы не выглядели просто бандитами, считал своим долгом.