Мюрат засмеялся:

— Да, они для меня поважнее, точно! Но не надо так скучно — о лошадях! Все-таки вы закоренелый пехотинец, полковник!

— Я служил как в пехоте, так и в кавалерии, — заметил полковник.

На самом деле именно интрижка Мюрата с его женой сделала необходимым переход де Шавеля из кавалерии в Императорскую гвардию. Но Мюрат предпочел не заметить намека. Впрочем, он неплохо помнил мадам де Шавель — маленькая изящная кошечка, игривая, с томными глазками… Мюрату всегда казались ужасными проблемы женского целомудрия. Если бы все женщины были верны мужьям, мир превратился бы в ад. Мюрат сменил тему:

— Так что же польская красотка? Это вы о той самой, которая…

— Да, именно так, — подтвердил де Шавель. — Я провел с ней весь остаток вечера. Нет сомнений, что они хотят подсунуть ее вам. Все эти реверансы были не более чем маскировка — и то, что муж как бы внезапно прихворнул и уехал домой без нее, оставив жену с вами…

— Или с вами! Не думаю, что они ожидали вашего вторжения! Ну так как, удалось вам научить чему-нибудь эту паиньку? — Мюрат откинулся на спинку козетки и захохотал.

— Я ее не трогал, — сухо сказал полковник. — Моей задачей было предотвратить ваш с нею совместный поход в спальню, а вовсе не самому тащить ее в постель. Я уверен, что она была приставлена шпионить. Но мне показалось, что она не понимает всех нюансов ее миссии, о которых вы сами так хорошо знаете.

— Неужели? — приподнял бровь Мюрат. — Этакая невинность, надо же… Просто чертовски интересно! Ваша служба меня всегда умиляла… Так какой же дьявол шепнул вам, что она шпионка?

— У нас есть доверенные люди в польском правительстве, — заявил де Шавель. — И от заслуживающего доверия лица у нас были сведения, что поляки хотят ввести свою женщину в круг близких императору людей, а вы, простите меня, показались им самым… э-э… подходящим человеком. Наш источник не знал, кто именно будет эта женщина, но уверял, что знакомство ее с вами состоится именно на том приеме в честь императора. И все так и произошло, не правда ли? Сам Потоцкий подвел ее к вам.

— Да, он еще объявил, будто я очаровал ее издалека… — Мюрат усмехнулся. — Прекраснейшая женщина Польши — так он ее называл, и я сказал себе: «Эге, дружище, да они хотят сделать тебе подарочек! Они знают, как ты устал и одинок вдали от своей маленькой женушки… — Он скорчил гримасу при упоминании о Каролине Бонапарт. — И они хотят согреть мое захолодавшее на ветрах сердце…» И все же вы — жандарм, жандарм! Как можно было увести ее у меня из-под носа! Но я надеюсь, не навсегда? — И Мюрат бросил на полковника лукавый взгляд.

— Боюсь, что так, — отвечал де Шавель. — Я строго предупредил ее, чтобы она не имела с вами дела.

— Это вы сделали ради ее безопасности или все-таки ради моей? Неужели вы могли быть так сентиментальны с женщиной, я не узнаю вас, де Шавель!

— Вы прекрасно знаете, что я думаю о женщинах, — спокойно возразил полковник. — И что я знаю им одно применение, но только когда речь не идет о моем служебном долге. Мне кажется, ее подготовили к миссии, но на кокотку она не очень похожа. Может быть, конечно, что я ошибаюсь. Ведь все они этим кончают рано или поздно. — Де Шавель метнул на Мюрата едкий взгляд. — Ну а официально, маршал, я должен предупредить вас, что она польская шпионка, и вам опасно общаться с нею.

— Ее почтенный супруг пригласил меня на завтра ужинать, — в некотором смятении произнес Мюрат. — И опять там будут все эти насморочные поляки, они опять будут жаловаться на несчастья своей любимой Польши и выдавливать из тебя слезу. Наверно, это приглашение — тоже часть их плана сделать из мадам Грюновской мою любовницу. А жаль, черт возьми, она ведь прелестна — что вы скажете?

— Она не оставила у меня никакого определенного впечатления, — сухо сказал полковник.

— Ну, как скажете… — пробормотал Мюрат. Он хорошо знал полковника де Шавеля с этой стороны. В свое время он позволил себе со смехом утверждать, что полковник — единственный верный муж во всей армии, не знающий о похождениях собственной жены то с одним, то с другим офицером. И Мюрату показалось, что страшная боль и обида от этого открывшегося де Шавелю понимания сделала его постепенно циничным, презрительным ненавистником женщин. Жена его, продолжая свои распутства, вскоре заболела и умерла. Де Шавель не вспоминал о ней, и никто не пытался ему о ней напомнить. Он вел одинокую жизнь офицера разведки; никто не знал, как часто он видится с самим императором и сколько знает важнейших секретов империи. Конечно, у него были женщины, но к ним он относился так же, как к еде за обедом, — важно было только утолить голод. Мюрат считал, что этим самым полковник как бы мстит своей жене за измены… Сколько же их было… И при всем том Мюрат не хотел бы ссориться с полковником.

— Так как же мне быть с приглашением? — спросил он. — Отказаться вроде неудобно.

— Разумнее все-таки отказаться. Но не могу же я вам запретить. Во всяком случае, я вас предупредил, чего следует опасаться.

— Вот незадача с этими шпионами, — вздохнул Мюрат. — Мало было русских — вчера, кстати, один был пойман и повешен, — так теперь еще и поляки повадились следить. Наши люди в постоянном напряжении! Скорее бы выступить в поход! А насчет Польши — я не думаю, чтобы император собирался сделать из нее независимое королевство, а вы как считаете?

— Пожалуй. Цель Наполеона — найти противовес силам Австрии и Пруссии. Но сомнительно, что для этого ему придет в голову создавать из Польши третье королевство. Великий герцог, я уверен, не знает этого. Хотя многие магнаты весьма проницательны, да и Потоцкий далеко не глуп. У него просто сохраняются надежды, только и всего.

— Они храбрые бойцы, — сказал Мюрат. — Дерутся как львы. Да и женщины у них красивы.

Он помолчал и добавил:

— У меня рвется сердце от мысли, что такой лакомый кусочек пропадает без толку… Глаза как фиалки. Волосы роскошные — мне хотелось бы посмотреть, как она их распускает…

— У меня еще дела, сударь. Разрешите идти? — сказал полковник.

— Конечно, конечно. А сколько ей лет, года двадцать три?

— Двадцать два, — ответил де Шавель уже у двери. — Но если вы все же решили пойти к ним на обед, то прошу вас сообщать мне обо всем, что произойдет вслед за этим. Мне нужно составить полный отчет для Фуше[3] — я отправлюсь к нему в конце месяца.

Выйдя наружу, он вскочил в седло и поскакал к себе домой на площадь Кучинского. Ему показалось важным, что Мюрат не упомянул о белых розах, посланных мадам Грюновской. Мюрат был встревожен, но опасность еще отнюдь не миновала. Однако де Шавель не собирался идти с докладом к императору, кроме того случая, если маршал совсем потеряет голову и попадет в переплет.

Мюрат не может устоять перед женщиной. Де Шавель сомневался, что маршал сможет забыть о прелестной графине, с которой он провел прошлый вечер, и главное, произвел на нее такое впечатление. Маршал понимал, что она пешка, но приятно удивился, что это пешка невинная, не знающая всего хода партии. Она, вероятно, все-таки отдастся Мюрату, потому что женщины всегда забывают о долге и чести ради одного — ради любви. Полковник многое знал о ненасытной, алчной страсти женщин. Он видел, как разгоралась его собственная жена, с кем бы она ни танцевала, к кому бы ни прижималась в вальсе. У де Шавеля не было иллюзий относительно женской природы. И очаровательная девочка, танцевавшая вчера с ним, ничем не отличается от остальных, Похоть или тщеславие — а может быть, то и другое вместе. Женщинам доступны только примитивные, врожденные чувства.

Де Шавель постарался выкинуть мысли о Валентине из головы. У него оставалось слишком много забот. Войска постепенно собирались на неманском плацдарме, за ними подтягивались артиллерия и обозы. Пятнадцать тысяч лошадей, которые так обрадовали Мюрата, доведут численность конницы до ста тысяч. Много хлопот доставляли ночные грабежи обозов и иногда попадавшиеся прорусски настроенные польские агитаторы, посланные по наущению князя Адама Чарторыского, друга Александра I.

Поляки разделились на два лагеря: на приверженцев Наполеона, верящих в искренность его намерений воссоздать самостоятельную Польшу хотя бы в виде Саксонской монархии, и сторонников Чарторыского, который полагал, что в награду за поддержку России в предстоящей войне царь Александр I предоставит полякам широкие привилегии хотя бы в рамках его империи. Наполеон, считали они, заслуживает доверия еще меньше, чем царь Александр.

Де Шавель уважал поляков и симпатизировал им, зная их по тем сражениям, когда они дрались плечом к плечу с ним. К сожалению, страна их находилась в весьма уязвимом географическом положении, не имея естественных границ в виде гор или непроходимых лесов. Из-за этого она всегда была яблоком раздора для ее соседей: России, Австрии и Пруссии. Шавелю казалось вообще удивительным, что поляки сохранили свою самобытность, язык, культуру и традиции, несмотря на долгие века беспрерывных войн с соседями. На Наполеона они возлагали свои надежды прежде всего потому, что им казалось очень выгодным (для Франции) положение Польши как буфера между французскими владениями в Европе, с одной стороны, и Россией и Пруссией — с другой. Потому бесчисленное множество молодых поляков сражалось в рядах французских войск, поэтому и польская шляхта не жалела денег, где надо, на военные расходы. Польша безоглядно поддерживала Францию в ее борьбе против Англии, надеясь на щедрую награду.

Как считал де Шавель, не время сеять сомнения в сердцах поляков. Сейчас Франция нуждалась в поляках так, как никогда не нуждалась ни в ком.

Де Шавель преклонялся перед императором, он был с ним рядом начиная с войн, которые вела еще Республика. Он понимал, что Наполеону предстоит последнее испытание, в котором он утвердит свою власть над миром, — это война с Россией. Конечно, основным врагом Наполеона оставалась Англия, но Англия была неуязвима за Ла-Маншем, и план Наполеона состоял в том, чтобы поставить Англию на колени, разрушив ее морскую торговлю. Порты почти всей Европы были закрыты для английских судов, и только Россия, Испания, Голландия и Швеция не соблюдали континентальную блокаду, а продолжали тайно или явно торговать с Англией. Стратегия Наполеона в предстоящей войне заключалась в том, что он не мог обратить всю мощь своей империи против Англии, пока у него за спиной оставалась грозная и враждебная Россия. Если Наполеон победит, Англия падет к его ногам, и вся Европа попадет в полную зависимость от Франции на добрую сотню лет. Это было мечтой Наполеона, и платить за эту мечту предстояло сотням тысяч молодых мужчин, собранных сейчас вдоль русской границы. Вторжение было назначено на июнь, и де Шавель уже приватно просил императора дать наконец приказ о приведении полков в боевую готовность. Де Шавель, несмотря на свое скромное звание, пользовался полным доверием императора, который отнюдь не склонен был полагаться на лояльность главы тайной полиции Франции, вездесущего мсье Фуше. Уже год полковник не бывал в настоящем сражении. С того дня, как его личная жизнь рухнула, его единственной целью стала война, а единственным наслаждением — опьянение битвы. Первое время после того, как у него раскрылись глаза на собственную жену, он подумывал о самоубийстве. Ненависть и презрение, которые он носил в себе, сделали его жизнь тяжелым испытанием, но всякий раз во время боя, когда справа и слева падали под ударами его товарищи, он, больше всех готовый умереть, выходил невредимым. Потребовалось довольно много времени, чтобы его любовь умолкла и наконец умерла в нем, ведь были терзания, и надежда, и прощения, и измены: одна, вторая, десятая, причина которых была едина — ненасытность похоти своевольной дряни, опозорившей имя и надсмеявшейся над любовью своего мужа. Он возненавидел свою жену, но частью этой ненависти была память о прошлой любви, и без той трудной любви не могло бы быть и ненависти.

Теперь он был уверен, что ему не суждено больше испытать любовь. Да и от самой любви больше всего ему помнился скандал с разводом; это было ужасно, тем более что в свое время его семья, гордящаяся родовитостью и традициями, вынудила его устроить пышную свадьбу. Такая свадьба не заслуживала такого финала. Все два года после развода и до смерти жены они прожили в одном доме, но он ни разу не то что не прикоснулся к ней, а просто избегал разговаривать. Когда она буквально за несколько недель сгорела от лихорадки, он сам закрыл ей глаза и, глядя на ее лицо, рыдал. Но это были слезы по его собственным мечтам, иллюзиям, по своей любви, но отнюдь не по жене; никто не услышал от него ни упоминания о ней, ни сожаления, как будто бы ее и не существовало никогда. Он взял себя в руки. Он был суровым человеком, он крепко жил и крепко воевал, и уважал себя за свое умение сопротивляться сентиментальным чувствам, связанным с женщинами.

Придя домой, он разложил перед собой бумаги, но помимо воли мысли его вернулись вновь к женщине, о которой он говорил с Мюратом. Конечно, он покривил душой, заявив, что она не оставила впечатлений. Ее тело вызывало в нем сильное желание обладать ею. Грешным делом, он надеялся, что маршал найдет в себе силы отказаться, если она открыто предложит ему себя. Впрочем, эти надежды были не слишком основательны… И кроме того, у нее ведь были специфические функции, а де Шавель хорошо знал, как легко дается женщинам вытягивать признания из уст любовника в постели и как они любят играть мужчинами… Правда, графиня Грюновская еще не прибегала к подобным штучкам, и только это смягчило его, когда он ехал с ней в карете. Ему вовсе не хотелось оскорблять невинность, в существование которой он, правда, мало верил. И все-таки он уже был достаточно осведомлен, что собой представляет эта женщина, и склонен был предположить, что она падет. Но гораздо большее презрение он испытывал к ее мужу, пославшему свою жену в чужую постель, осквернившему себя, ее и союз, заключенный перед Богом. Вдобавок поведение Грюновского имело корыстные мотивы, что также не внушало полковнику никакого уважения. Дело в том, что, по сведениям де Шавеля, Грюновский находился в сомнительном положении. Его верность герцогу Варшавскому была под сомнением, но, пока не находилось точных доказательств его связи с прорусски настроенным князем Чарторыским, он все еще оставался в фаворе. Это был опасный человек, способный использовать свою жену в нечистоплотных интригах и достаточно амбициозный для того, чтобы в любую минуту изменить своему патрону ради собственных выгод.

Де Шавель вытащил папку с материалами этого дела и обвел имя графа Грюновского красным карандашом. Это значило, что граф будет находиться под постоянным наблюдением французской тайной полиции с того самого момента, как войска Наполеона пересекут русскую границу.

* * *

Уже давно рассвело, а Валентина все еще была заперта в своей комнате. Прошло двенадцать часов ее заточения. Она давно уже встала с постели и звонила так долго, что заболела рука, но никто из слуг так и не явился. Ни звука за дверью, ни шороха за окнами, ни скрипа половиц в коридоре — ничего. Она была измучена голодом и невыносимой жаждой. Время шло, за окном постепенно смеркалось, в комнате становилось все холоднее, а свечи нечем зажечь. Иногда она принималась отчаянно биться в запертую дверь. Потом, отступая от нее, хотела разрыдаться, но слез у нее уже не было. Она вся дрожала от унижения и от холода. Это был самый страшный момент во всей ее пятилетней брачной жизни, и теперь она ненавидела своего мужа глубоко и бесповоротно. Этот грубый зверь решил сломать последнее, что в ней оставалось нетронутым, — ее душу. Но эта жестокая выходка ни к чему не приведет. С этой мыслью она наконец свернулась калачиком на постели и постепенно погрузилась в сон.

На следующее утро появился граф. Как только он показался в открывшейся двери, она, привстав с подушек, закуталась в простыни до самого подбородка. Он вошел и стал рядом с кроватью. Волосы Валентины были растрепаны, под глазами наметились зеленоватые круги, но граф подумал, что именно эта истомленность и беспорядок в туалете очень ей идут и вызывают желание.

— Ну-с, я пришел повидать тебя, милочка, — сказал граф. — К сожалению, я появился только сейчас, но ведь ты понимаешь, как я занят нынче. Так как же ты решила? Надо ли мне слать Потоцкому депешу, которая сразу же вызовет арест и суд над твоей сестрой, или как? Ответь мне, будь так добра!

Валентина, высвободив из-под простыни руку с иссиня-черным синяком у локтя, отвела волосы со лба. Она отвечала ему спокойно, она сама удивилась тому, как свободно и беззлобного она сказала это:

— После того, что ты сделал со мной вчера, я поняла, что ты способен на все. Даже на убийство моей сестры. Ты чудовище. Я лягу в постель с каждым, кого ты укажешь, при условии, что ты больше не будешь прикасаться ко мне никогда. А теперь пойди прочь от меня, — она перевернулась на другой бок.

— Я был уверен в твоем здравом смысле, — ничуть не смутясь, заявил граф. — Сейчас я пошлю к тебе горничную, и надеюсь, уже к вечеру ты будешь восхитительна, как всегда.

Когда через несколько минут вошла Яна, Валентина уже причесывалась.

— Мадам, простите меня, но граф не велел входить к вам… Мне стыдно признаться вам… Но граф велел дать плетей каждому, кто войдет…

— Не надо об этом, — сказала Валентина мягко. — Ведь я не сомневаюсь, что ты мне предана. И я знаю, что он вполне мог высечь тебя. Не плачь. Я знаю, что ты бы помогла мне всем, чем могла. А сейчас помоги мне принять ванну и одеться. Мне нужно хоть немного привести себя в порядок.

Девушка присела на колени перед ней, и Валентина поцеловала ее в губы, мокрые от слез.

— Он ненавидит вас, — прошептала Яна. — Бог ты мой, кто бы знал, как я ненавижу его. Ну да Бог простит меня.

— Тебе не следует так говорить, Яна, — сказала Валентина, вздохнув. — Это все не стоит даже упоминания — ты поняла меня? Более того, он не сможет обидеть меня еще раз.

— Я помню моего Евгения — он каждый вечер стегал меня розгой… Я была покорна ему… Но мой сын умер, и после того я стала просить Бога о его смерти. И Господь Бог услышал мои молитвы, и услышал бы он ваши, моя несчастная пани, он бы помог вам… и не дал бы вам так долго мучиться, Позвольте помочь вам, мадам. Вот так…

Она обращалась с Валентиной осторожно, как с ребенком, стараясь не волновать понапрасну, но слезы то и дело капали из ее глаз. Наконец Валентина остановила ее.

— Когда ты начинаешь меня жалеть, Яна, мне самой становится себя жалко, так что не надо, не надо меня расслаблять. Мне нужно быть сильной, а тебе надо помалкивать и понимать, что к чему. Но… может быть, мне понадобится помощь сейчас, в ближайшие дни. Кроме тебя, мне не на кого рассчитывать в целом мире.

Кругленькое личико Яны засияло.

— Вы можете доверять мне, мадам. Клянусь вам, чтоб я сдохла! Что мне надо делать?

— Пока ничего, — сказала она. — Но ты знаешь, что вечером здесь намечен большой прием. Но я решила, Яна… — Из зеркала пристально смотрело лицо, со всей надеждой, со всей безнадежностью; но в этом лице горела и пробудившаяся ненависть к насилию и жестокости. — Яна, я буду на этом приеме, но послезавтра мы покинем этот дом. Навсегда.

Глава вторая

За столом собралось человек тридцать гостей. Среди них были и высшие французские офицеры, включая двух маршалов — Даву и Бертье, — и, конечно, король Неаполитанский Мюрат. Почетный гость сидел по правую руку от очаровательной хозяйки; с самого начала обеда Мюрат откровенно упивался собой и своим нарядом. На нем была малиновая куртка, сверкающая золотом, белые лосины и шелковые чулки, а башмаки были украшены крупными бриллиантами. Пальцы его были, казалось, скованы цепью из червонных колец, игриво завитые каштановые кудри с нарочитой небрежностью ниспадали на щеки. Никогда еще он не выглядел в собственных глазах так мощно, так неотразимо, и нравился он сам себе безмерно. Он полностью развернул свой стул в сторону графини Грюновской, предоставив созерцать свою широкую спину даме, сидящей по другую сторону от него. Очень хорошенькая дама была на самом деле женой некоего уездного помещика, но Мюрат так и не удосужился заметить ее присутствие.

Это было, впрочем, неудивительно; взгляды всех мужчин в комнате были обращены на Валентину, сидящую во главе стола. Только ее муж сохранял уныло-презрительную гримасу на лице.

Графиня была одета во все белое, прозрачный шифон овевал ее плечи, слегка прикрывая огромное декольте, чуть не на три четверти обнажавшее ее груди, между которыми одинокою звездой блистал алмазный медальон. По тому, как плотно облегала материя ее тело, графу показалось, что она поступила в соответствии со старым обычаем французских проституток натягивать на себя влажное платье. В ушках ее сверкали бриллиантовые серьги, а от запястья до локтя вся рука была в звенящих браслетах. Под высоко поднятыми волосами пламенели румянами щеки; глаза ее возбужденно блестели, а смех звучал неприлично громко.

Она спустилась в гостиную поздно, за минуту до прибытия гостей, и когда граф успел заметить ей, что она выглядит не совсем пристойно, она расхохоталась:

— Ты же хотел, чтобы я изображала шлюху! Я рада, что это мне хоть чуть-чуть удалось!

Теперь граф следил за ней и не верил своим глазам. Если бы ему раньше сказали, что его жена способна на такой отъявленный флирт, он бы просто не понял шутки. При этом зрелище душа его колебалась между раздражением от того, что он выставлен на посмешище французской знати, и удовлетворением от ее полной поглощенности Мюратом.

Наклонясь к ней, Мюрат встряхнул своими кудрями, отчего Валентину обдало тошнотворно сильным запахом его духов.

— Не могу поверить, мадам, это просто невозможно, — сказал он, сияя от предвкушения.

— Что же вызвало ваше недоверие, сударь? — прошептала она томно.

— Чудесная перемена в вас, вот что! Прошлую нашу встречу вы были как розочка, прекрасная, стройная, но колючая, и оттого мой приятель де Шавель… ах, забудем Шавеля, ну его к чертям, ладно? А этим вечером — вы просто колдунья и будто стали даже пышнее… — Его глаза скользнули ниже, под декольте, и Валентина ощутила желание плеснуть ему в лицо вином. Но вместо этого она коснулась пальчиком его рукава и провела по нему до открытого запястья, легонько погладив кожу.

— Я думала о вас всю ночь, — сказала она. — Мне казалось, что у меня разбито сердце! Но когда мне доставили от вас те чудные розы, я словно ожила… А правда, что вы не можете отказать женщине, как о вас говорят?

Мюрат приподнял брови, и нагловатая усмешка тронула его рот; зубы, обнажившиеся под густо-красными толстыми губами, вызвали у нее в памяти какие-то животные сравнения.

— Я думаю, это женщины не способны отказывать, вот что я вам скажу, — хмыкнул он. — Но это не про вас. А вы ведь так прелестны — и недоступны… И вы, возможно, не пожелаете утешить солдата, который уйдет скоро на войну и там и погибнет? Скажите, так ли вы жестоки, как красивы?

Валентина взглянула в его жадные глаза, полные желания обладать, и подумала, что она исполняет свою роль совсем неплохо, Но она чувствовала сильное отвращение от запаха его духов и другого, особого запаха мужского пота, от смеющегося мясистого лица… При одной мысли о его близости ей становилось дурно. Но весь ее план был построен на этой гадкой игре; ей нельзя было дать ход подозрениям своего мужа раньше времени.

— Разве я смогу обойтись с вами жестоко, сударь, ведь вы солдат Его Величества. И если только в моих силах сделать для вас что-нибудь…

— О да! — заявил он и без тоста выпил полный бокал. — Вы угостили меня великолепным обедом. Позвольте мне отплатить вам ужином.

— Когда же? Завтра? — пролепетала Валентина.

— Нет, — сказал он, вытирая рот, — сегодня, сейчас. Я все устрою.

— Но я не могу… — Валентина постаралась сдержать испуг, и голос ее не дрогнул, только лицо залила вдруг бледность. — Нет, только не сегодня. Сегодня невозможно. Но завтра — завтра я приду, когда вы скажете…

— Почему же сегодня невозможно? — мягко спросил он. — Зачем же мне умирать от страсти до завтра, когда и сегодня все получится?

— Но есть одно препятствие: я ни в коем случае не могу оставить гостей.

— Я уверяю вас, — заявил он самодовольно, — что все разойдутся, как только я сам поднимусь. Ваш муж не в счет — он ведь свой парень, к тому же, как мне известно, в полночь он принимает любезного графа Потоцкого. Он сам сказал мне. Так что в мире нет ничего, что помешает вам скромно поужинать с одиноким солдатом… Я просто настаиваю!

— Я подумаю, — отвечала Валентина. — Я не могу вам сразу ответить. Вы слишком нетерпеливы!

Мюрат успел уже: выпить огромное количество вина и коньяку, но он отнюдь не был пьян и примечал малейшие оттенки ее тона. Он заметил, но не показал этого, как слетела с нее маска кокотки. Он уже немного устал от игры. Ему оставалось сделать последнюю пробу перед тем, как окончательно решить, как ему быть с Валентиной.

Мюрат взглянул через стол на мужа Валентины, угрюмо следящего за тем, как соблазняют его жену, и про себя обозвал его непристойным гасконским словечком. Ему до смерти надоели эти проклятые поляки и их развратные жены, ложащиеся под бравых французов с видом невинных и жертвенных дев! Этим идиотам выпало счастье биться под знаменами величайшего полководца мира и счастье спать с лучшими мужчинами мира, и они все чем-то недовольны! Ничтожества, кого они хотели обмануть этими глупыми интригами? Мюрата, который был когда-то простым солдатом, а стал королем Неаполя и зятем императора Франции? Ему захотелось встать и бросить в лицо этим людишкам все, что он о них думал, но его удержала от этого мысль повести свою игру против них. Эту милую графиню он все-таки хотел затащить в постель и поучить ее там хорошим манерам. Он не держал на нее зла за ее штучки. Если она сейчас поддастся ему, то он не прочь попасться на крючок. Но только на одну ночь и на его собственных условиях.

— Что ж, дорогая моя, — сказал он. — Я подожду вашего ответа.

Чуть позже Валентина пригласила гостей в соседнюю комнату. Там был небольшой зал, уставленный вычурной французской мебелью, с роялем и арфой. По обыкновению гостей развлекали после обеда музыкой, и граф Грюновский специально нанял для этого пианиста. Мюрату было приготовлено почетное место рядом с хозяйкой, но он сел подальше, в заднем ряду. Он терпеть не мог музыки и решил подремать. Граф воспользовался этим и сел рядом с Валентиной.

— Ну как? — спросил он негромко. — Далеко ли ты продвинулась?

— Он пригласил меня на ужин, — не поворачиваясь к нему, отвечала Валентина.

— Отлично! Этой ночью, я не сомневался… Я ведь ему уже намекнул, чтобы он не брал меня в расчет. Так ты дала согласие?

— Пока нет, — сказала она сквозь зубы. — Отойди от меня, он приближается к нам и может слышать.

— Соглашайся, — сказал граф почти нежно. — Он не станет спрашивать еще раз, но отказа не простит. Ты пойдешь с ним сегодня — помни о своей сестре… О, сударь, позвольте освободить для вас место! — воскликнул он, вскакивая перед Мюратом. — Надеюсь, эта легкая пьеска позабавила вас?

— Ну да, — согласился Мюрат. Отдав шутливый поклон Валентине, он продолжил:

— Вы очаровательная хозяйка, а вы — такой услужливый хозяин! Пышный стол, прекрасная музыка, я просто тронут, дорогой граф! Но, отдав должное вашему хлебосольству, через час мне придется откланяться. На рассвете мне назначено быть у Его Величества, а император не терпит, когда перед ним зевают. Так что, увы, мне надо будет идти. Через час.

Последние слова он произнес с явственной усмешкой, полной смысла.

— Так вы принимаете мое приглашение? — тихо спросил он Валентину, когда музыка заиграла вновь. — Да или нет? Неужели вы откажете мне?

— Нет, сударь, — сказала Валентина, содрогаясь внутри себя. — Разве можно устоять перед храбрым маршалом Франции…

Он слегка пожал ее руку и всерьез поправил:

— Спасибо на добром слове, мадам. Только я, пожалуй, маршал всего мира…

Уже через пару минут он дремал, и звуки музыки, не затрагивая, словно осторожно обтекали его. Когда минул час, граф подал знак прекратить музыку. Маршал сразу же встал без малейших признаков сна на лице, и, наклонясь к Валентине, прошептал, что хотел бы осмотреть сад перед отъездом. Валентина извинилась перед гостями, и они с маршалом вышли через высокие стеклянные двери на террасу. Терраса открывалась в густой свежий летний сад, освещенный полной луной. Он тронул Валентину за рукав:

— Пройдемте дальше, мадам, мне хочется осмотреть весь сад.

Ей стало ясно, чего он добивается. Она была вся натянута, как тонкая струна. Сделав несколько шагов, она вдруг почувствовала его горячие губы на своих губах и его жадный язык, силившийся разомкнуть их… Так же неожиданно он выпустил ее из объятий.

— Мне надо идти. Ровно через час я пришлю за вами экипаж. А теперь нам бы надо выйти к гостям для прощания. А вашего любезнейшего мужа мне хочется еще и поблагодарить отдельно…