Рабинович осторожно брякнул в колокол раз, другой, но никто не открывал. Он уже собрался уходить, как вдруг дверь приоткрылась и оттуда высунулась заспанная будка неимоверных размеров.

– Че так тихо брякаешь, солдатик? – спросила будка. – Надо изо всей дури колотить! Здесь хрен кто услышит твои интеллигентские позвякивания. Давай, заходи в горницу, не стой тут дуб-дубом.

Рабинович осторожно вошел внутрь помещения и забормотал:

– Мне, видите ли, Мусий Опанасович Парасько на сегодня назначил, и я, понимаете ли…

– Да брось ты тушеваться, паря! Назначил, значит примет. Мусий Опанасович всех принимает, кому назначил. Скушно ему здесь. Будем знакомы: Григорий я. Охранник местный, – и парень сунул Рабиновичу ладонь размером с лопату.

Рабинович осторожно пожал ее и сказал:

– Очень приятно. Моисей Израилевич.

– А! – коротко сказал охранник. – Ну, ничего, ничего. Ты давай, посиди здесь чуток, а я доложу Мусию Опанасовичу.

Охранник ушел, а Рабинович стал с интересом рассматривать помещение. Прежде всего его поразил пол. Он был дощатый. Именно дощатый, а не паркетный. Но доски были чисто выскоблены и покрыты светлыми холщовыми дорожками. Стены тоже были обшиты деревом, а на них висели белые рушники с вышитыми красными петухами.

Григорий вернулся и сказал:

– Давай, паря, шуруй к Мусию. Он тебя ждет. Только вон эти натяни, – он кивнул в угол, где лежала груда сапог. – Они без сапог не любят. Желаю, говорят, думать, что я дома. И еще возьми вот это, – Григорий сунул в руки Рабиновичу здоровенную бутыль с каким-то мутным напитком.

Рабинович растерянно взял бутыль и подумал, что у него уже начались голодные галлюцинации.

– Короче, делаешь так, – инструктировал Григорий Рабиновича. – Идешь в тот коридор, подходишь к двустворчатой двери. Только не вздумай свои интеллигентские штучки выделывать – типа там скрестись, покашливать и все такое прочее. Подходишь, ногой изо всей дури вдаряешь по створке, дверь распахивается, после чего влетаешь в комнату и орешь изо всей силы: «Мусий! Здорово, кум! А я тебе горилки принес!». Понял, дитя природы?

– Понял, – неуверенно сказал Рабинович. – Иду в коридор, вдаряю, влетаю и ору.

– Молодец, – сказал охранник. – Шуруй. С Богом.

Рабинович растерянно брел по коридору, пока не увидел ту самую дверь, о которой говорил охранник. Он неуверенно отвел назад ногу и попытался вдарить по створке. Но подвели две вещи: голодное существование и один из законов Ньютона, который гласит, что действие равно противодействию. Так что крепкая створка двери устояла, а Рабинович был подло отброшен назад и грохнулся спиной на доски. Хорошо еще, что не разбил драгоценную бутыль. Вторая попытка прошла с аналогичным успехом, как вдруг створка неожиданно отворилась и на пороге возник человек удивительного облика: высокий, очень плотный, с оселедцем на голове и длинными усами, одетый в просторную белую косоворотку и огромные малиновые шаровары, заправленные в мягкие сапоги.

– Кум! – закричал этот странный человек. – Где тебя черти носят? Два часа тебя жду!

– Здравствуйте, Мусий Опанасович, кум!– сказал Рабинович, поднимаясь с пола. – А я вот тут Вам принес немного мутной жидкости.

Выражение лица странного человека внезапно изменилось, он сухо посмотрел на Рабиновича и сказал:

– Добрый день. Проходите, пожалуйста, в комнату. Я Вас давно жду, – и с этими словами скрылся за дверью.

Рабинович пошел за ним, смутно чувствуя, что неточно выполнил наставления охранника и уже совсем не надеясь на что-то хорошее в этой жизни.

Комната внутри оказалась просторной, светлой и была похожа на вход: те же выскобленные доски, покрытые дорожками, рушники с петухами на стенах. Посреди комнаты стоял огромный стол, уставленный мисками, тарелками, склянками, крынками и другими странными предметами, большинство из которых Рабинович видел первый раз в жизни.

– Прошу меня простить, – с достоинством сказал Мусий Опанасович, усаживаясь на скамейку, – за небольшой спектакль, который мы вместе разыграли при встрече. Дело в том, что я очень давно не был на родине, а мне очень важны атрибуты первой встречи, которые приняты в наших краях. Видите ли, у нас считается, что если человек громко говорит, дружелюбно открывает дверь ногой и приносит с собой бутыль с веселящим напитком, это способствует установлению наиболее приятной атмосферы. Надеюсь, такой вариант встречи не причинил Вам никаких неудобств?

– Что Вы, Мусий Опанасович! – ответил Рабинович. – Я тоже всегда тосковал именно по такой форме общения. Конечно, окружающий мир сильно закрепостил мои чувства, и я не смог в должной мере выполнить все атрибуты приветствия, но надеюсь, что Вы простите мне этот промах.

– Разумеется, – сказал Мусий. – Что можно требовать от человека, выросшего в условиях губительного мегаполиса? Честно говоря, Вы вели себя даже намного лучше, чем я ожидал. Как Вас зовут?

– Моисей Израилевич, – привычно сжавшись внутри, ответил Рабинович.

– О! – приятно удивился Мусий. – Вы – Моисей! Я – Мусий! Вы не находите, что наши имена чем-то похожи?

– Вполне может быть, – легко согласился Рабинович. – Хотя, если честно, я ни разу не был на Вашей родине.

– Родина – внутри нас! – строго заявил Мусий. – И вокруг нас, где бы мы ни находились. Именно поэтому я в своем офисе стараюсь максимально окружить себя тем антуражем, к которому привык с детства. Ибо считаю, что только это позволяет ощущать связь с моими корнями и впитывать их живительную силу. Вся эта атрибутика – не случайна. Вот, например, дорогой Моисей Израилевич, что Вы скажете по поводу вон того рушника?

Рабинович склонил голову:

– Червоный петух – символ тепла и уюта домашнего очага. Вышитая красная дорожка по краям показывает надежную защиту дома от врагов, намекая, что при случае им можно подпустить «красного петуха». Синий петух в центре рушника – симол Познания, Веры и самоотречения во имя Родины.

– Я в Вас не ошибся, – одобрительно крякнул Мусий Опанасович. – Вы всего пару часов здесь, а уже улавливаете настолько тонкие моменты, которые и у нас-то на родине понимают далеко не все. Вы мне нравитесь, Рабинович. Я беру Вас в свою фирму.

– Спасибо большое за доверие, Мусий Опанасович! – сказал Рабинович. – Надеюсь, не будет нескромностью с моей стороны поинтересоваться – в чем должны состоять мои должностные обязанности?

Мусий Опанасович нахмурился, и Рабинович с тоской подумал, что опять ляпнул что-то не то.

– Видите ли, Рабинович, – задумчиво начал Мусий. – Лично мне вообще не важно – что Вы будете делать в моей фирме. Прежде всего нужны люди, которым я мог бы доверять. Которые бы чувствовали меня, мое настроение и умели вовремя дать хороший совет. Вы, как я вижу, человек умный и тонко чувствующий. Занятие Вам всегда найдется, а сейчас я бы предпочел хотя бы ненадолго перестать говорить о делах и вкусить пищи не духовной, а вполне материальной, – с этими словами Мусий усадил Рабиновича за стол и предложил угощаться любыми блюдами из тех, что на нем стояли.

Рабинович растерянно смотрел на все это великолепие, будучи не в силах выбрать – в какую миску запустить руку, а то и всю голову.

Мусий, между тем, взял два огромных граненых стакана, набулькал в них до краев мутной жидкости, дал стакан Рабиновичу, поднял свой, провозгласил: «Шоб було!» и с этими словами опрокинул весь стакан в свой огромный рот. Рабинович прекрасно понимал, что в этом странном помещении каждый его шаг, каждое действие несет в себе какие-то символы, за которыми внимательно наблюдает этот странный человек. Поэтому он смекнул, что необходимо повторять за Мусием все его шаги, взял стакан и тоже опрокинул его. Жидкость легко провалилась вниз и вольготно развалилась в пустом желудке Рабиновича.

– Ты вареники попробуй, вареники! – сказал Мусий, подвинув Рабиновичу огромную миску с восхитительного вида белыми плодами.

Рабинович почувствовал себя совсем легко, поэтому небрежным жестом взял вареник и… уронил его себе на штаны. У Мусия Опанасовича окаменело лицо.

– Моисей, – сказал он. – Вы должны понимать. У себя на родине мы очень трепетно относимся к дарам природы. Мы не позволяем себе небрежности в обращении с ними. Ибо старая народная мудрость гласит: как ты относишься к природе, так и она относится к тебе. Вареники – не совсем еда. Это – важный эзотерический символ, питающий не только материальное, но и духовное начало человека. Посмотрите на совершенную форму этого плода. Вкусите его изумительную, сочащуюся начинку. Разве Вы не чувствуете просветления после единения Вашего организма с этим божественным созданием природы?

– Простите меня еще раз, Мусий Опанасович, – сказал Рабинович. – Поймите, что моя небрежность в обращении с этим чудесным символом объединения физического и духовного в человеке была вызвана единственно чувством восхищения. Кроме того, уронив плод на штаны, я как бы подчеркнул тот факт, что он – важная составляющая моей плоти, но, подняв затем его ко рту, я, таким образом, дал понять, что сейчас произойдет единение плода с моим духовным началом.

Мусий Опанасович посмотрел на Рабиновича с ласковой улыбкой, и Моисей почувствовал, что уже во второй раз ловко выкрутился из опасной ситуации. Они сидели за столом довольно долго, бутыль все пустела и пустела, а Рабинович первый раз за последнее время почувствовал, что его желудок и все остальные загашники наполнены на много дней вперед.

Как обычно и бывает, жидкость в бутылке кончилась совершенно внезапно. Ни Рабинович, ни Мусий Опанасович этого не ожидали. Мусий поднял на Рабиновича уже несколько осоловевшие глаза и сказал:

– Горилка, Моисей, кончилась. Надо же что-то делать?

– Может быть, охранника за ней пошлем, Мусий Опанасович? – предложил Рабинович.

– А кто будет хату охранять, паря? – набычился на него Мусий. – Говоря твоим языком – кто же в лавке останется?

– И что нам теперь делать? – растерянно спросил Рабинович.

– У меня на родине, сынок, есть такой обычай: когда в хате заканчивается горилка, мужчины сами идут ее добывать. Другого выхода нет. Не можем же мы сидеть здесь без горилки!

– Я готов, Мусий Опанасович, – с жаром сказал Рабинович. – Тут за углом недалеко есть палатка, там наверняка можно купить много пьянящей жидкости.

– Э, брат, – с горечью сказал Мусий. – Всему тебя учить надо. Как мы можем просто пойти и купить горилки, если этим будет нарушен важный священный обряд моей родины? Я не могу отступать от старинных обычаев ни на йоту, ибо это будет значить, что я перестал себя уважать и уже не держусь корней.

– И как это все должно происходить? – растерянно спросил Рабинович.

– Смотри сюда, – сказал Мусий, подвинув к себе пустую бутыль. – Смотри и смекай. Вот у нас есть пустая бутыль. Так?

– Так, – легко согласился Рабинович.

– Горилки в хате у нас больше нет. Так?

– Так.

– Что делаем? – поинтересовался Мусий.

Рабинович ненадолго задумался:

– Может быть, идем в сарай и там гоним новую горилку?

– Мысль правильная, – обрадовался Мусий. – Но нерациональная. Горилку мы будем гнать долго, а что пить все это время? Поэтому делаем таким образом: берем бутыль, прокрадываемся через забор к соседу, у него в сарае меняем пустую бутыль на полную и тихонечко ползем обратно, чтобы нас никто не заметил.

– Позвольте! – возмутился Рабинович. – Как же так? Вся Ваша жизнь направлена на духовное развитие личности человека, а здесь – банальная кража. Да еще и с подлогом!

– Моисей, – мягко сказал Мусий Опанасович. – Вы просто еще не знаете всех наших культурных традиций. Как Вы думаете, что сделает сосед, когда у него кончится горилка?

– Не знаю, – замялся Рабинович. – Ну, пойдет в сарай и еще нагонит.

– А что он будет пить, когда будет гнать? – ласково посмотрев на него, спросил Мусий.

– Ну… Не знаю, – сдался Рабинович. – А что он будет делать?

– Подойдет к забору, – тихо сказал Мусий, – вырвет оттуда дрын, залезет ко мне в сарай и заменит полную бутыль на пустую. Теперь понимаете?

– Не совсем. Какой смысл в подобных действиях?

– Очень простой. Вернее, сложный. Круговорот горилки в природе осуществляется? Осуществляется. Натуральный обмен продукта происходит? Происходит. Ничья собственность при этом не страдает? Не страдает. А самое главное, – тут Мусий Опанасович помолчал, – мы с соседом участвуем в настоящем, мужском процессе охоты. В традиции, которая освящена поколениями! Своим появлением на свет в виде младенца мужского пола мы даем клятву – быть Охотником. А на что охотиться, спрашивается, в современном мире электроники, как не на горилку? Может быть, Вы предложите выслеживать и убивать факсовый аппарат?

– Ну, не знаю. А какой риск при подобной эмуляции охоты?

– Самый, что ни на есть, физический. Сосед, если нас заметит, пальнет из дробовика солью. А это, я Вас уверяю, очень даже больно.

– Как это? Прям так и пальнет?

– Уж Вы не сомневайтесь. И он знает, что когда полезет ко мне в сарай, получит аналогичную порцию.

– Хмм… Не спорю. Все довольно продумано, – сказал Рабинович. – Но как мы в реалиях нынешней Москвы сумеем провести охоту так, как полагается?

– Здесь, к сожалению, настоящих условий для охоты нет. Но мы будем делать вид, что все происходит именно таким образом, как у меня на родине. Надеюсь, Вас это не смущает? – спросил Мусий.

– Нет, разумеется, – ответил Рабинович. – Я целиком в Вашем распоряжении.

***

Мусий и Рабинович вышли на улицу, некоторое время постояли молча, наслаждаясь ночной Москвой. Наконец, Мусий сказал:

– Идем вон в ту сторону. Сразу за поворотом будет воображаемый забор. Ведем себя очень тихо, чтобы Мыкола не заметил.

Они двинулись к углу дома, завернули в переулок, где Рабинович поразился резкой перемене, которая произошла с обликом Мусия Опанасовича: добродушное и часто улыбающееся лицо превратилось в суровый абрис древнего воина, римлянина; оселедец свисал с головы, делая Мусия похожего на индейца; глаза его, наоборот, жили какой-то своей отдельной жизнью, которая представляла собой смесь хитрости и восторженного предвкушения опасности. Мусий подошел к воображаемой черте, присел, сделал вид, что хватает руками какой-то вертикальный предмет, и с показным усилием отвел этот предмет в сторону.

– Дрын отодвинул, – шепотом сообщил Мусий Рабиновичу.

Тот, в свою очередь, также взял руками воображаемый вертикальный предмет, резко дернул его на себя и сделал вид, что положил на плечо. Мусий на него удивленно посмотрел, но ничего не сказал и сделал знак двигаться дальше. Они прошли еще шагов десять и увидели обычную палатку с выпивкой. Мусий молча сунул в окошко пустую бутылку и деньги, продавец без всякого удивления все это взял, а через пару минут вернул наполненную бутылку. Было понятно, что или продавец всякого здесь повидал или это уже далеко не первый поход Мусия на охоту. Затем они вернулись обратно к воображаемому забору, Мусий сделал вид, что придвигает палку обратно, а Рабинович снял свой воображаемый предмет с плеча и тоже приставил его к забору. Мусий немного отдышался и сказал:

– Похоже, охота прошла нормально. У нас есть традиция: сразу после преодоления вражеского рубежа попробовать добытой горилки, чтобы понять – удалась охота или нет.

С этими словами он откупорил бутыль, сделал несколько мощных глотков и передал ее Рабиновичу.

– Знаете, Моисей, – начал говорить Мусий с какой-то внутренней болью. – Мне сначала показалось, что Вы очень быстро начинаете понимать наши традиции. Но скажите на милость, зачем Вы выдрали дрын у соседа и положили его на плечо? Зачем Вы испортили красивый, древний ритуал?

– Видите ли, Мусий, – сказал Рабинович. – Конечно, простите меня великодушно за то, что я не точно следовал всем этапам процесса охоты, но просто подумалось, что во дворе соседа на нас могут напасть злые домашние животные, поэтому я и прихватил этот кусок дерева для того, чтобы нам было чем отбиваться.

– Простите меня, Моисей, – сказал Мусий, и суровая мужская слеза проблеснула в его суровых глазах. – Опять я Вас недооценил. Лишний раз убеждаюсь, что сама судьба привела Вас в нашу фирму.

– А теперь, – Мусий резким движением опустил бутыль, – каждый Охотник должен спеть песню. Такова традиция.

Рабинович задумался. Из песен он помнил только «Когда был Ленин маленький с курчавой головой» и «Хава нагила». Ни одна из них решительно не подходила для данной патетической минуты.

– Послушайте, Мусий, – сказал Рабинович решительно. – К чему песни, когда у нас еще осталась горилка?

У Мусия вдруг снова увлажнились глаза.

– Рабинович! – сказал он проникновенно. – У Вас, случайно, в роду хохлов не было?

– Вряд ли, – ответил Рабинович. – Насколько я помню, одни евреи.

– Жаль, – сказал Мусий. – Ну, ничего. Конечно, после такого блестящего ответа я уже не могу спеть для Вас песню, поэтому мы еще по паре булек сделаем, после чего отправимся домой.

Они сделали несколько солидных глотков и вернулись в офис. Мусий тяжело сел за стол и сказал Рабиновичу:

– А теперь, Моисей, после хорошей охоты и последующего застолья мужчины должны насладиться женским обществом.

– Как скажете, Мусий Опанасович, – растерянно сказал Рабинович, гадая, какие еще испытания предстоят ему сегодня.

Мусий хлопнул в ладоши, и горница сразу наполнилась кучей народу. Какие-то люди нацепили Мусию и Рабиновичу непонятного вида фуражки на головы и сунули в руки по кульку со странными маленькими черными плодами, которые Мусий стал с неимоверной скоростью забрасывать в рот, раскалывать одними зубами и выплевывать черные шкурки прямо на пол. Рабинович попробовал делать то же самое, но только весь обсыпался сухими предметами и замер в ожидании нахлобучки от Мусия. Тот, впрочем, не обращал на него ни малейшего внимания, а напряженно вглядывался в другую дверь горницы, периодически выкрикивая на непонятном языке: «О, це ж, гарны дывчины!». Внезапно дверь распахнулась, оттуда с диким взвизгиванием выбежал целый табун молоденьких девушек, которые начали с бешеной скоростью кружиться вокруг себя, открывая восхищенному взору Рабиновича белые нижние юбки. От всего этого кружения и от выпитой горилки у него совсем поплыла голова, и он сам не заметил, как заснул.

Очнулся Рабинович в той же горнице, где было прибрано и никого, кроме Мусия, не было. Тот сидел за столом, с очень серьезным видом читая какой-то документ. Заметив, что Рабинович проснулся, Мусий сказал ему сурово:

– Итак, Моисей, мы приступаем к работе. Все необходимые традиции соблюдены. Все писаные и неписаные законы выполнены. Поскольку ты теперь – полноправный член нашей фирмы, я должен раскрыть все секреты и объяснить, в чем будет заключаться твоя работа.

Внутренним чутьем Рабинович понял, что сейчас начнется самое интересное. В смысле – самое неприятное.

– Как ты думаешь, – тяжело начал Мусий Опанасович, – чем именно занимается наша фирма?