— Но, мы не…

— Да, да… Вы правы, отличный результат — это не столько личное умение, сколько слаженность в действиях всего подразделения. Но… старина, вы же понимаете: наградить всех можно только добрым словом и дополнительной порцией шнапса. Поэтому, я думаю, общую награду, по праву следует вручить командиру подразделения. И это не только мое мнение… — Корнеев красноречиво оглянулся на Штейнглица. — Вы согласны со мной?

— Вообще-то…

— Кстати. А где летчик из сбитого самолета? Его уже поймали?

— Еще нет, но…

— У тебя просто талант возражать, — деланно восхитился Корнеев. — Оскар, послушай дружеского совета. Хочешь сделать карьеру, чаще соглашайся и давай утвердительные ответы. Мы с тобою почти ровесники, так что со мною руби правду, а с господином Штейнглицем будь осторожнее. Впрочем, если рвешься на фронт…

— Летчик успел закрыться в доме. Мы его окружили, но еще не взяли.

— Так что же ты молчишь! С этого следовало начинать. Великолепно!

— Не понял…

Корнеев еще раз посмотрел на озирающегося со скучающим видом оберштурмбанфюрера, взял коменданта под руку и потащил в сторону.

— Оскар, дружище. Как на духу, но только между нами. Максимилиан Штейглиц уже держит в личном сейфе петлицы и погоны штандартенфюрера! Для подписания приказа не хватает всего лишь небольшого штриха. Его дядя… — разведчик закатил глаза под лоб. — В общем, семья не желает слухов о протекции. Понимаешь? И вот такой уникальный случай отличиться! Ликвидировать отряд русских диверсантов. Успешная операция такого уровня мгновенно сдвинет все с места.

— Отряд?

— Конечно… Сбит транспортный самолет. А это значит — не меньше двух десятков парашютистов. Настоящих сибирских волков, вооруженных до зубов.

— Но мы его не сбивали… — наконец-то произнес до конца обер-лейтенант.

— Не понял? — удивился Корнеев. — Русский пилот сам себя подорвал?

— Я не знаю, — пожал плечами комендант. — Может, молния? Я слышал, такое бывает.

— Я тоже, — согласился «адъютант». — Но как ты себе представляешь наш рапорт об этой операции? Хочешь доложить, что самолет противника сбил Господь?

Корнеев немного помолчал, давая немцу осознать всю нелепость этой фразы.

— Нет, в штабе, конечно же обрадуются подтверждению того, что Бог сражается на нашей стороне, но наградить Его никак не смогут. Так почему нам не получить эту, ничью, награду, а потом — отстоять благодарственный молебен. Думаешь, Господь, станет возражать?

Оскар помотал головой. Оберштурмфюрер умел убеждать.

— Вот и славно. А теперь — пошли брать летчика. Он нам живой нужен.

— Зачем?

— Простая арифметика боя, — пожал плечами Корнеев. — Чем больше захвачено в плен живых врагов — тем больше к ним можно приписать мертвых. Один у нас уже есть. Еще двоих ловит охрана господина Штейнглица. А четвертого — мы сами возьмем. Четверо живых и шестнадцать мертвых. Более правдоподобно, чем один пленный и девятнадцать трупов, которых, кстати даже предъявить нельзя… Согласен?

— Да.

— Тогда, вперед. Пока твои орлы не забросали русского гранатами.

Корнеев повернулся к Штейнглицу.

— Разрешите, господин оберштурмбанфюрер?

— Валяй, — небрежно махнул тот снятой с руки перчаткой. — Развлекайся…

— Спасибо… — щелкнул каблуками «адъютант».

— Что значит «развлекайся»? — переспросил Корнеева комендант, когда они уже немного отошли в сторону.

— Я службу в егерях начинал, — объяснил тот. — В адъютанты потом попал, после контузии. Господин Штейнглиц, он тогда еще майором в Абвере служил, заприметил меня на одной из операций… Позвал к себе… — Корнеев помолчал. — Да ну, длинная история… Вечерком, если все удачно сложится и оберштурмбанфюрер разрешит расслабиться, поговорим. Судя по тому, что я вижу перед собой задницы и спины солдат, мы уже на месте?..

* * *

— Хайль Гитлер!

Гестаповский офицер с лицом хитрого хорька и петлицами лейтенанта приветствовал старшего по званию по всей форме. Вот только взгляд у штурмфюрера чересчур напряженный, внимательный. И кобура расстегнутая.

— Хайль.

— Прошу прощения, господин оберштурмбанфюрер, что не встретил вас лично. Но меня не предупредили о вашем приезде…

— И не удивительно, — ответил Штейнглиц. — Много ли проку в проверке, если о ней предупреждать заранее? Или вы иначе считаете?

— Никак нет, — подтянулся тот еще больше. — Значит, вы к нам с инспекцией?

— Не совсем… Планы пришлось изменить из-за этой проклятой грозы. Но, так даже лучше получилось. Очень вовремя появились русские… Будет о чем рассказать. А то у вас тут такая тишь, словно вся война, одни сплошные выдумки газетчиков. Будь моя воля, этих щелкоперов, я бы вешал на одном столбе с евреями. А то и впереди них…

— Совершенно с вами согласен. Незачем людям головы морочить. От газет и прочих прокламаций только вред. Другое дело — радио! Все что народу надлежит знать фюрер скажет лично, и каждый его услышит… Или доктор Геббельс перескажет.

— Очень точно подмечено, — Штейнглиц внимательнее посмотрел на гестаповца. — Я так понимаю, штурмфюрер, вы возглавляете службу безопасности?

— Так точно! — еще раз вскинул руку в приветствии тот. — Ганс Лемке… — потом понизил голос и извиняющимся тоном произнес: — В связи с этим, не позволите ли взглянуть на ваши документы и служебное предписание?

— Конечно. Какие тут могут быть церемонии? Вы же из любопытства спрашиваете…

Штейнглиц сунул руку в нагрудный карман и вынул несколько сложенных в четверо раз листков. Но проделал это так неловко, что из стопки выпала какая-то фотография и, подхваченная ветерком, медленно спланировала чуть в сторонке.

Младший по званию, да и по возрасту, Лемке быстро шагнул за ней, поднял с земли и даже не от любопытства, а чисто механически взглянул на снимок.

В следующую секунду штурмфюреру понадобилось все самообладание, чтобы не вытянуться по стойке «смирно». Добродушно улыбаясь, с фотографии на него глядел Штейнглиц, держащий на руках недовольно жмурящуюся в объектив кошку, и дружески обнимающий оберштурмбанфюрера за плечи — рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер!

— Спасибо, — поблагодарил гестаповца Штейнглиц. — Это моя Марта… Если бы вы знали, какой она недавно переполох устроила в Дубовицком монастыре. Уму непостижимо. Всю ночь не дала никому глаз сомкнуть. Кстати, вы любите кошек?

— Не очень, господин оберштурмбанфюрер. Говоря откровенно, предпочитаю собак.

— Тогда вам следовало идти не в гестапо, а в Люфтваффе… — улыбнулся Штейнглиц, намекая на всем известное пристрастие рейхсмаршала Германа Геринга к псовой охоте. — Хотя, я тоже терпеть не могу котов. Эти бестии сродни партизан, все время пытаются отстаивать свою свободу и при каждом случае обязательно демонстрируют независимость. Другое дело кошки — они почти как собаки. Никогда не забывают, кто их кормит.

За разговором, как-то само собой, Штейнглиц сунул документы вместе с фотографией обратно в карман, а у гестаповца не хватило духу потребовать предъявить их еще раз. Ганс, хоть и служил в самом настоящем захолустье, понимал не хуже любого штабного, что людей, которые близко знакомы с такими высокопоставленными личностями, по пустякам лучше не донимать. Себе дороже встанет…

— Простите, а куда ваш адъютант с нашим комендантом отправились? — решил сменить скользкую тему гестаповец. А то всякое случается. Сегодня твои слова воспринимаются как шутка, а завтра — ты уже изменник родины.

— Брать парашютиста.

— Лично? — удивился Лемке.

— Не волнуйтесь, старина, лучшего специалиста в этом деле, чем мой помощник, я уверен, не только в вашем гарнизоне не найдется, а и во всех частях этого района. Вы о Скорцени слышали?

— Мы, конечно же, провинция, господин оберштурмбанфюрер. Я бы даже сказал: настоящее задупье Генерал-губернаторства, но и радио слушаем, и вообще новостей не чураемся… — штурмфюрер Лемке оглянулся и, желая показать свою осведомленность, понизив голос, прибавил. — Операция «Эйхе», верно?..

— О, браво! — Штейнглиц изобразил аплодисменты. — А вы, Ганс, как я погляжу, не так просты, как кажетесь. Что-то ваше начальство не доглядело. Пора продвигаться дальше. Это, как вы изволили изящно выразиться, польское задупье — явно вам уже тесновато. Гм, похоже, нам всем очень повезло с этим русскими… Так вот, возвращаясь к Генриху… Он какое-то время служил вместе с Отто. Потом возглавил спецотряд «Призрак». Группа провела ряд блестящих операций во вражеском тылу, но в последнем деле, Генрих получил контузию и для диверсионной работы стал непригоден. Но, время от времени, я даю ему возможность размяться и «половить мышей». Чтоб не слишком зажирел, котяра… Ха-ха-ха.

— Но вы же понимаете — русскому пилоту терять нечего. Как бы чего не случилось.

— Вы переоцениваете мужество русских, дружище, — отмахнулся Штейнглиц. — Было б нечего — не выпрыгивал бы из самолета. А прыгнул — значит, хочет жить. Только не как трус, а более героически… В том смысле, что добровольно в плен не пойдет. Вот Генрих и поможет ему сохранить самоуважение… На время. Знаете ли, это так забавно смотреть, когда они у стенки орут «Слава, Сталину!» или нечто подобное. Как будто их слышит кто-то еще, кроме расстрельной команды. Впрочем, вы же, наверняка, и сами подобное не единожды наблюдали?

— Увы, господин оберштурмбанфюрер, но вынужден признаться, что не имел такого удовольствия. Мои подопечные все больше плачут, клянутся в невиновности или безбожно ругаются.

— Ну, ничего. Думаю, после того, как я изложу в своем рапорте о проведенной нами совместной успешной операции по ликвидации русского десанта, ни вы, ни наш бравый комендант долго не задержитесь в этом городке.

— Десант?..

— Ах, да… чуть забыл. В том, подбитом вашими зенитчиками, самолете летела диверсионная группа. Двадцать человек. Полиция, солдаты гарнизона и моя охрана действовали умело и слажено. В результате — русские частью уничтожены, частью захвачены в плен. Сколько именно захвачено, мы узнаем после возвращения моей охраны. Но, в любом случае — один пленный у нас уже есть, а второго — зная возможности Генриха, я жду с минуты на минуту. Трупы остальных диверсантов, надеюсь, у вас найдутся? Впрочем, это не обязательно. Никто мои слова подвергать сомнению не станет. Так что все участники получат заслуженные награды.

— Благодарю, господин оберштурмбанфюрер. Можете полностью рассчитывать на меня. Что до тел диверсантов — не стоит беспокоиться. В подвале как раз сидит полтора десятка местных жителей. Заложники, на случай беспорядков. Отвезти их на речку и пустить в расход, не займет много времени. Правда, половина из них женщины. Но я слышал, что красные все чаще призывают в войска и их.

— Это не слухи, Ганс, — кивнул Штейнглиц. — Так оно и ест. Заканчиваются на Руси мужики. Кто весной и летом сорок первого не успел сдаться, тех наши доблестные войска в боях повыбили. Теперь советы сгоняют в армию крестьян из Сибири и Монголии. А что их там, в лесах да степях трудно поймать, то загребают и баб. Особенно молодых, которые по домам с маленькими детьми сидят и убежать не могут.

— Это хорошо. У меня как раз такие имеются на примете… — довольно потер руки гестаповец. — Если б не чистоплюйство коменданта, давно сидели бы в тюрьме. Но наш Оскар слишком интеллигентен и считает, что заложники не устрашают, а только зря озлобляют аборигенов. За год — ни одного расстрельного приговора!

— Обер-лейтенант вермахта указывает вам, офицеру СС, как надлежит наводить порядок на оккупированных территориях? — вздел бровь Штейнглиц.

— Нет, — Ганс понял, что наушничать сейчас не самое подходящее время. — Что вы. Мы с комендантом прекрасно ладим и всегда находим общий язык в любых вопросах. Но слишком уж он мягок. Я этого не одобряю, вот и пришлось к слову.

— Это великолепно. Там где армия и безопасность не занимаются перетягиванием одеяла а дружно впрягаются в лямку — всегда самые высокие результаты. Значит, мы друг друга поняли?

— Яволь, господин оберштурмбанфюрер… Вот только не могу понять, что диверсантам понадобилось в здешней дыре? Ведь на сто километров вокруг ни одного важного объекта. Поля, леса и села…

— Поля, говоришь? Соответственно и склад продовольствия имеется?

— Конечно… — в глазах гестаповца мелькнуло понимание. — Армейского подчинения. Собственно, только из-за него здесь комендантская рота и стоит. А то обошлись бы силами полиции.

— Вот! Именно его диверсанты и намеревались уничтожить.

— Ну, да. Как я сам не сообразил?

Штейнглиц красноречиво промолчал. Имея в виду, что на то он и полковник, чтобы быть умнее и сообразительнее лейтенанта. А если лейтенант хочет получить очередное звание, то должен понимать все с полуслова.

Глава восьмая

Лес стоял впереди сплошной стеной, в которой, даже просвета видно не было. А Збышек вел группу так уверенно, словно шел не бездорожной глухоманью, а утоптанной сотней ног дорожкой городского парка. При этом, как Малышев не приглядывался — понять, почему этот дуб старик обошел с левой стороны, а у следующего свернул уже правее, так и не смог. Не было для капитана ни на земле, ни на стволах деревьев никаких явных примет и тем более — указателей. Тем не менее, проводник напевал себе что-то негромко, время от времени легонько постукивал посохом по древесным стволам, и топал дальше. За все время пути ни разу не замедлив шаг.

— О чем поете? — Андрей попытался прислушаться к словам песни.

— А обо всем, что на ум взбредет, пан капитан… — охотно ответил тот. — Чего в голове запаслось за прожитие годы, то и бормочу. Важно не о чем, а как…

— Не понял?

— Я лесу даю понять, что мы мимо идем, по своим делам, и тревожить его не будем. Вот и он нам не препятствует, пропускает без задержки.

— Вы серьезно?

— А то… Или пан капитан считает, что мы не достаточно ходко идем?

— Идем хорошо, — признал Малышев. — Спору нет. Хоть и петляем, ровно зайцы. Вот только что опять свернули.

— В лесу, пан капитан, не тот путь короче, что прямее, а где ногам проворно.

— Согласен. Только я не пан… Лучше уж по имени зовите. Андреем.

— Хорошо, пан Анджей. Можно и по имени…

— Опять пан? Нет у нас панов, отец, повывелись все. Теперь люди друг другу товарищи и братья.

— Э, нет! — отмахнулся поляк. — Пусть пан Анджей не обижается на старика, но это неправильная придумка… Родных у меня никого не осталось еще с Германской войны. Так что как ни зови, а ни братья, ни сестры уже не отзовутся и ни на помощь, ни в гости не придут. Только если я сам к ним наконец-то соберусь… А товарищами всех звать — слишком много чести. Вспомнить хотя бы, Кривого Ендруся, пусть земля ему пухом будет… хоть и в болоте утоп. Ну, какой он мне товарищ? Не принято так покойников поминать, но — пустой был человек. Можно сказать: совсем негодящий. Правда, лес, сучий сын, знал лучше собственной хибары… Это я и на Страшном Суде подтвержу… если спросят, конечно.

— А панами, значит, можно всех к ряду звать?

— Обязательно, — вполне серьезно кивнул старик. — Ведь как сказано в Святом писании? Спросится с каждого, за деяния его! Вот…

— Ну, положим, я Библию не читал, но даже если и так, что из этого следует? — убежденность поляка заинтересовала Андрея.

— А то, пан Анджей, что если бы люди не были хозяевами своей судьбы, то за что перед Небесным Судьей ответ держать? Разве с раба спрашивают? Нет. Вот и выходит, что каждый человек — пан над собственной жизнью! И никто, кроме Господа, не властен над ним. А чтоб не забывали люди об этом и не обвиняли в своих бедах других, дозволено нам панами себя величать.

— Да, отец, умеешь ты зубы заговаривать. В замполиты тебя определить — точно самая сознательная часть была бы… — рассмеялся Малышев. — Но, кое-что не сходиться. Почему тогда верующие сами себя рабами Божьими называют. Сколько раз слышал, особенно на свадьбах да похоронах.

— Слаб человек, — ничуть не обескураживаясь, кивнул Збышек. — Подвержен соблазнам не только телесным, но и духовным. И дабы не уподобился он, в своем желании возвеличиться, Лучезарному ангелу, впоследствии низвергнутому с небес и нареченному Сатаной — ксендз напоминает нам о важности смирения…

— Ладно, — видя, что старика все равно не переубедить, Малышев сменил тему. — Об этом мы еще побеседуем, при случае. Скажи лучше, отец, ты действительно хорошо знаешь те места, куда мы идем? Извини, что переспрашиваю, но…

— Не надо извиняться, пан Анджей. Разве ж я не понимаю. Ты командир. У тебя задание, тебе — жизни других доверены. То нелегкая ноша. Отсюда и тревога гложет… Да только не сомневайся. Наш род уж и не упомнить сколько поколений за лесом графов Соколовских глядит. Еще когда француз там гостил, мой прапрадед Матеуш им для охоты зверье с лежек поднимал.

— Это ты сейчас о Наполеоне сказал? — недоверчиво уточнил капитан.

— Чего? — переспросил Збышек. — Не, я о прапрадеде своем говорил. Матеушем его звали.

— А француза? Того, для которого охота…

— Откуда мне знать? — пожал плечами Збышек. — Меня там не было. Да и на кой ляд он мне сдался? Мало ли на нашей земле всяких заброд побывало? Кто по-доброму, как гость. А кто — и непрошенный… Вон, когда те швабы, что сейчас в графском замке живут, уберутся к чертовой матери, думаешь: вспомнит их имена хоть кто-то лет через сто?