Сказав это, я шагнул в сторону, быстро взобрался на соседнюю железнодорожную насыпь и уже оттуда, повернувшись к остолбеневшему Лыкову, крикнул:

– Ну, что стоишь, время не ждёт, пошли быстрее на станционную площадь!

После чего, повернувшись, быстрым шагом направился к угадываемым даже под двойной маскировочной сеткой многочисленным автомобилям, стоящим на площади перед вокзалом. Шёл и думал, что нужно распорядиться, чтобы машины срочно убрали куда-нибудь в лесополосу. Пусть с воздуха их под маскировочной сеткой и не видно, но немецкие лётчики ведь не идиоты, и сразу почувствуют неладное, когда обнаружат, что напротив вокзала вдруг возник лесной массив. Думал я недолго, вскоре меня догнал Лыков, и мы уже на ходу продолжили разговор о новых обязанностях, которые возлагаются с сегодняшнего дня на особый отдел. Наверное, про себя Лыков ругал, что с его языка вырвалась жалоба на нехватку кадров. Людей-то он получил, но и поимел новую, огромную головную боль. Знал он меня, и то, что Черкасов поручил, казалось бы, на ходу и спонтанно, будет отслежено и обязательно оценено. С кондачка, под настроение, генерал никогда ничего не приказывает.

На свободном пространстве привокзальной площади собралось довольно большое количество военнослужащих. Стоял гогот, иногда прерываемый звуками гармошки. Народ культурно отдыхал. Совершенно не хотелось нарушать эту последнюю перед жесточайшими боями идиллию. Но куда деваться, и дело даже не в том, что нужно было вытащить из этой толпы нужных мне пограничников и радистов, главное было в другом – расслабились мы, забыли, что вытворяла немецкая авиация на автодороге Волковыск – Слоним. А там была жуть – везде трупы, сожженная техника, убитые животные и то, что больше всего било по психике, смрадный запах гниющей органики. От кошмарного вида разбомбленной дороги можно было избавиться, закрыв глаза, а куда деться от тошнотворного запаха – не дышать, что ли?

Вот и сейчас где гарантия, что немцы не направят эскадрилью бомбить узловую станцию Хорощ. Конечно, свой будущий трофей они уничтожать не хотят, но кто знает, вдруг фашисты пронюхали, что русские концентрируются на западном направлении. Сметут к чёртовой бабушке всю станцию, наши эшелоны и последнюю надежду России встать с колен. Конечно, по логике немецких стратегов, всё сейчас решается далеко на востоке, и обращать внимание на дёрганье обречённых русских в Белостокском котле не имеет смысла. Зачем отвлекать силы авиации на гнилой фрукт, который сам скоро свалится под сапог немецкого солдата. Да, многое строилось в нашей стратегии именно на этом постулате – что немцы не будут отвлекать большие силы на окончательное уничтожение 10-й армии. Плотно перекроют выходы из Белостокского котла и будут ждать, когда бегущие оттуда русские сами сдадутся. Но кто знает этих хитрозадых фонов и герров, вдруг их агентура смогла внедриться в наши ряды, и сейчас какой-нибудь гад докладывает по своей рации в немецкий штаб о наших приготовлениях. Раньше-то никто не докладывал, это точно. Если бы у немцев были данные о наших намерениях, то они точно бы разбомбили Хорощ.

Вся моя зыбкая надежда на то, что немцам не интересно наше копошение, и можно пока не ожидать визитов немецких самолётов, начала стремительно рушиться, когда я заметил, в безоблачном небе две чёрные точки, которые начали стремительно приближаться. Вскоре можно было разобрать, что это самолёты. В голове буквально завыл сигнал тревоги, и, уже ни о чём не думая и не рассуждая, я заорал:

– Воздух!!! Всем занять свои места по боевому расписанию! Командиров подразделений и колонн ко мне!

Гомон, стоящий на площади, мгновенно стих. Установившаяся тишина продержалась не более секунды, потом наступило царство сумасшествия. Казалось бы, бессистемное метание людей, матерные возгласы, крики командиров, топот множества ног и, как итог этой вселенской суматохи, не занятая грузовиками, занавешенными маскировочными сетями, площадь освободилась. А когда вокруг меня собрались командиры в форме различных родов войск, стало возможным и определить тип самолётов, приближающихся к привокзальной площади. Это были «мессершмитты». Рядом со мной внезапно раздался знакомый басок:

– Худые, мать их!

Я повернул голову, глянуть на этого знатока народного названия «мессершмитта», только-только начавшего ходить среди моих бойцов. И увидел конечно же Шерхана. А кто ещё, спрашивается, может смачно выражаться при генерале – только этот хитрый татарин, больше никто. И я не удивлюсь, если именно Наилю принадлежит авторство названия этих летающих скелетов. Умел Шерхан метко обозвать любую вражескую загогулину – это тоже его выражение, прилипло ко мне как банный лист. Рядом с ним стояли Якут, Лисицын и трое рязанцев – вся моя гоп-компания была в сборе. Наверное, ребята плотно пообедали в станционном буфете, а потом пошли искать развлечения. А где здесь можно было забыться от всего того ужаса, который выпал на долю моих боевых братьев? Естественно, только здесь, на станционной площади, где собравшиеся бойцы травили анекдоты, иногда пели под гармошку, а бывало даже и плясали. И не только красноармейцы отходили тут душой, но даже и командиры расслаблялись и хоть на время забывали о проклятых немцах и предстоящих лишениях. А в том, что предстоят тяжёлые и кровавые дни, не сомневался никто. Я тоже в этом не сомневался, и когда увидел самолёты, понял – вот оно. Сейчас как врежут по нам, будем долго кровью умываться.

Но определенный Шерханом тип самолётов несколько снял напряжение с моей души. Всё-таки это не бомбардировщики, и максимум, что они смогут сделать – обстрелять из пулемётов привокзальную площадь, что, в общем-то, будет не фатально для нашей группировки. А после возгласа:

– Однако это наши «мессеры», вон звёзды на крыльях намалёваны!

Тревога совсем ушла. Естественно, самым глазастым оказался Якут. Он не просто оказался глазастым, но и оснащенным – увидел звёзды на крыльях не обычным взглядом, а глядя на самолёты в свой оптический прицел. Без него он теперь никуда не выходил – всё время таскал в противогазной сумке вместе со своими мазями. Трясся над этим уникальным прибором, который ему подарил Костин, после того как помародерствовал в разгромленной штабной колонне 7-й танковой дивизии немцев. Мне, например, презентовал какую-то ценную, судя по футляру, курительную трубку. Я когда допрашивал пленного оберста, поинтересовался, чем же ценна эта трубка? Немецкий полковник, когда взял в руки теперь уже мой трофей, потрясённо его рассматривал, наверное, целую минуту, а потом выдал целый рассказ об этой по виду ничем не примечательной трубке:

– Это трофей, добытый в Нидерландах. Её подобрал в свою коллекцию сам Роммель, когда был командиром нашей дивизии. После Французской кампании его назначили командующим Африканским корпусом. Он многие вещи не успел забрать и попросил обеспечить их сохранность, пока не обживётся на новом месте. Естественно, Ханс фон Функ, нынешний командир дивизии, решил уважить просьбу Роммеля. Вот и были собраны все оставшиеся вещи героя Германии и уложены в два больших кофра, которые перевозились с архивом штаба дивизии.

После этих слов немецкий полковник опять замолчал, думая, что же ему дальше рассказать русскому генералу. А я, не выдержав пустопорожнего времяпрепровождения, сам спросил:

– Так что же, ценность этой трубки заключается только в том, что она принадлежала вашему герою Роммелю?

– Конечно нет! Трубка и сама по себе очень дорогая вещь. Вот видите на ней три вкрапления?

Немец протянул вынутую из футляра трубку мне. Я с интересом исследовал её поверхность, особенно три чужеродных структуре древесины вкрапления (зрение позволило обнаружить на мундштуке трубки серийный номер, пальцы рук качество шлифовки). Но этот осмотр не дал мне ясности – чем же так ценна эта трубка. Пришлось ещё раз спросить пленного:

– Ну и что обозначают эти вкрапления? Что этой трубкой могут пользоваться только короли?

– Да, примерно это они и обозначают. Ведь для того чтобы изготовить эту трубку, было убито три половозрелых слона, срублено несколько очень редких видов деревьев в Африке и более сотни аборигенов, рискуя жизнями, ныряли на большую глубину, чтобы добыть раковину, из моллюска которой изготавливался специальный лак для покрытия уникального изделия. Английская фирма, которая изготавливает эти трубки, гарантирует, что остатки деревьев, из которых изготовлен наборный мундштук, будут уничтожены, то же самое касается и слонов. Из громадных бивней каждого слона будет выпилена только одна небольшая вставка в мундштук.

– Ничего себе буржуины развлекаются! – только и смог вымолвить я.

Слов не было, внутри разрасталась буря ярости. От греха подальше приказал увести пленного, а то мог спокойно пристрелить этого пособника гнусных выродков капиталистического строя. Потом долго не мог успокоиться, представляя себе, с каким бы удовольствием разложил владельцев таких трубок на пути слоновьего стада, а потом их израненные тела развесил на реликтовых деревьях Африки, чтобы подкормить голодных птиц и термитов. Но саму трубку я не сжёг, как первоначально хотел сделать – оставил, чтобы она напоминала, куда заводят амбиции и вседозволенность далеко не глупых и энергичных людей. Дай им волю, они всю планету превратят в помойку, а сами будут сидеть довольные на груде костей и курить из подобной трубки. При этом искренне считать, что жизнь удалась – весь мир под ними.

Вот что я успел вспомнить, пока наблюдал за кружащимися над Хорощем «мессершмиттами». Все эти воспоминания скомкались, когда из одного из пролетающих самолёта вывалился какой-то предмет. Когда над ним раскрылся небольшой парашют, мне стала ясна причина появления краснозвёздных «мессершмиттов» над Хорощем. Сам же просил Черных послать самолёт, чтобы лётчик проверил нашу маскировку с воздуха. Данные наблюдений пилота просил скинуть вымпелом на привокзальной площади города, для того чтобы оперативно принять меры, если будут выявлены нарушения маскировки. Вот Черных и исполнил распоряжение, а появившиеся самолёты, в дополнение к инспекторской, выполнили и психологическую задачу. Напомнили людям об угрозе с воздуха. Кроме этого, пролёт «мессершмиттов» показал хорошую выучку наших ПВОшников. Ни один расчёт не открыл огонь по чужим силуэтам самолётов. То есть инстинкты, зиждущиеся на панике, отступили перед воинской выучкой и полученным приказом по «мессершмиттам» с красными звёздами огонь ни в коем случае не открывать.

Парашют с вымпелом помог мне окончательно собраться, продумать, где лучше разместить собравшуюся на привокзальной площади технику. И я уже осмысленно начал отдавать распоряжения собравшимся вокруг меня командирам. Но перед этим, обращаясь к Шерхану, приказал:

– Старший сержант, бери всю свою команду и найдите сброшенный с самолета вымпел. Не раскрывая контейнер, срочно доставить его мне.

После этих слов начал разбираться с командирами подразделений и колонн. Все подразделения и отдельные грузовики, сведённые в колонны, в общем-то, были уже расписаны по соединениям и службам корпуса и ожидали только бумаг из штаба и отмашки командования. Вот я и дал эту отмашку, приказав бумаги ожидать не всем кагалом, а выделить одного посыльного, который пусть ожидает документы непосредственно в вагоне той службы, которая их готовит. И пригрозил, что через полчаса пройдусь по штабному эшелону и посмотрю, какая служба у нас является пристанищем бюрократов. А лекарство от бюрократических замашек только одно – непосредственное участие в боях с фашистами в рядах передового батальона, ну если попадётся не очень большой бюрократ, то полка.

Под смешки, раздавшиеся после моих последних слов, толпа начала рассасываться. А вскоре с площади начали разъезжаться и грузовики. Последними с площади тронулись два «опеля». Капитан Лыков принял пополнение и теперь передислоцировал свою новую службу в лесополосу, рядом с бывшей тюрьмой. Именно в её здании располагалась наша гауптвахта и был штаб польских добровольцев. Площадь опустела, только единственный грузовик сиротливо стоял на этой, теперь ставшей большой, привокзальной площади. Естественно, это был «хеншель». Свою машину я решил не прятать под деревьями в лесополосе, во-первых, собирался вскоре направиться в 4-ю танковую дивизию, а во-вторых, думал, что одинокая машина на площади вряд ли привлечет внимание немецких лётчиков. Всё-таки это не лимузин, а всего лишь грузовик, да к тому же явно стоящий пустой. Психология, мля, а в мыслях немцев, я думаю, разбирался хорошо.

Закончив с делами на привокзальной площади, начал просматривать послание, принесённое Шерханом, которое сбросил самолёт 9-й САД. Ничего хорошего там не было, сплошные минусы, которые допускали в маскировке мои подразделения. Какие тут к чёрту вопросы, которые собирался решать с Бульбой, нужно было срочно вставлять фитили командирам подразделений, чтобы немедленно наводили порядок с маскировкой от наблюдения с воздуха. Для этого требовалось опять идти в радиоузел бронепоезда, а не терять время на поиски Бульбы. Поэтому пришлось изменить своё желание хоть немного размять кости и подышать свежим воздухом и снова планировать забираться в прокалённую солнцем, душную железную коробку. Но такова судьба командарма, и я был готов хоть сутки напролёт сидеть в железном ящике при тридцатиградусной жаре, лишь бы мои ребята надрали хвост этим долбаным арийцам. Готов я-то был готов, но с завистью наблюдал за Шерханом, который, держась теневой стороны, направился к эшелонам службы снабжения, чтобы найти Бульбу и передать мой приказ – явиться в штаб, в свой отдел и там ожидать командарма Черкасова, чтобы доложить об обеспеченности соединений необходимым для наступления боезапасом и топливом.

Глава 12

И опять бронепоезд, до боли знакомый броневагон, где располагался радиоузел. И снова разговоры, понукания и крики с угрозами, которые исторгались из меня уже автоматически – только установим связь с подразделением, нарушение маскировки которого зафиксировал самолёт Черных, как я сразу же на повышенных тонах начинал снимать стружку с командира. Утомительное это занятие поддерживать порядок и неукоснительное выполнение всех распоряжений и норм. Умные же люди занимали командные должности, не салаги какие-нибудь, которые пришли в армию по партийной разнарядке пару месяцев назад. Такие либо уже погибли, либо неизвестно куда пропали – я допускал, что, возможно, и дезертировали. То есть, в силу естественного отбора, на командирских должностях остались самые опытные, осторожные и мужественные люди либо явные везунчики. Казалось бы, опыт службы в РККА воспитывает в командирах профессионализм, но сплошь и рядом допускалась халтура, ненужная бравада и надежда на авось. Особенно меня злило пренебрежение некоторых командиров к немцам (слава богу, таких идиотов было немного). Эти везучие шапкозакидатели участвовали только в тех боях, где нам явно везло. На основании этого своего опыта и предвоенной идеологии шапкозакидательства они считали, что воюют с кучкой нациков, одуревших от баварского пива, и стоит только проявить пролетарский характер, как мы погоним эту шушеру обратно в их мюнхенские пивные. Прокатить бы этих идиотов по автодороге Волковыск – Слоним, сразу мозгов бы прибавилось и гонор бы исчез.

Но как бы то ни было, приходилось воздействовать на гонор одних, фатализм других и разгильдяйство третьих авторитетом командарма, криками, матом, а иногда и угрозами снять с должности и отдать под трибунал. Было невероятно тяжело, уважая этих командиров, распинать их как мальчишек, душой понимая, что ты сам такой же. Ведь такое поведение это наша национальная черта – пофигизм, надежда, что всё срастётся и так. Недосуг заниматься мелочами, когда впереди светит великая цель, на которую и обращено всё внимание. Я понимал, что всю эту национальную безалаберность можно было изжить только ежедневными тренировками, доведением своих действий до автоматизма. Но, к сожалению, как это обычно у нас и бывает, не хватило времени, чтобы привить людям такие инстинкты. А теперь остаётся уповать только на естественный отбор – сама война внедрит такие инстинкты в характер командиров. Пока ещё не внедрила, если допускаем такие ляпы. Вот я и видел свою задачу как командарма избежать или свести к минимуму этот долбаный естественный отбор. Сберечь для России жизни, пусть и безалаберных, но смелых и деятельных людей. Если сбережёшь сейчас, то опыт придёт, и через пару месяцев из этих желторотых птенцов вырастут такие петухи, что надерут задницу любой фашистской сволочи.

Все эти мысли пришли в голову, конечно, после сеансов связи, а во время общения с командирами подразделений я рвал и метал, раздавал пилюли налево и направо, одним словом, командарм рассвирепел. Досталось даже моему боевому брату, командиру 4-й танковой дивизии, полковнику Вихреву. Ещё бы не достаться, если с воздуха было видно, где дивизия сосредоточила свои ударные танковые подразделения. Самих танков, конечно, не было видно, но колеи, пробитые ими в лесу, с воздуха просматривались отлично. Да получи я такие данные за день до удара противника, однозначно устроил бы баню наступающим русским. Сил у немцев для этого вполне достаточно. Это же не устраивать по всему фронту эшелонированную оборону, а просто перебросить самоходки и зенитные 88-мм орудия на угрожающее направление, которое выявила авиаразведка. Для немцев это будет не так уж и трудно, а для нас будет означать полный провал. Стоит корпусу завязнуть в позиционных боях, как командование вермахта прозреет и поймёт, какую плюху могут получить. Тут же начнутся массированные бомбардировки, а затем подтянут резервы и, естественно, нас раздавят. Слишком силы и опыт (качество) бойцов несопоставимы. Пока нам везёт в том, что немцы даже и не думают, что русские способны на самоорганизацию и какие-то осмысленные действия. Не по военной науке это – по ней мы разбиты и просто обязаны пытаться вырваться из котла. Поэтому и авиацией они нас особо не достают. Раздолбили действующие аэродромы Черных и на этом сегодня успокоились. На других направлениях задач выше крыши. Так что низкая активность люфтваффе была мне понятна, но это не отменяло всех возможных мер по маскировке от наблюдения с воздуха. Хотелось верить, что мои выволочки командирам подразделений будут способствовать этому.

Но хотелось и верить – это было скорее из лексикона предыдущего командарма-10, Виноградова. У меня ещё со времён Финской войны эти слова касаемо важных дел ассоциировались с неуверенностью командира и вероятностью невыполнения поставленных задач. Ещё там я привык проверять выполнение мероприятий, которые на первый взгляд казались не такими уж и обязательными, просто хотелось, чтобы они были выполнены, но если нет, то и бог с ними. Финская война научила, что обычно основные потери и бывают тогда, когда, казалось бы, мелочные мероприятия исполнены не надлежащим образом.

А как проверить выполнение моих замечаний? Посылать опять самолёты Черных? Но это долго, к тому же самолётов в 9-й САД осталось раз-два и обчёлся, а задач море. И все они крайне важные. Остаётся, для проверки выполнения мероприятий по маскировке, разослать штабных командиров, но они все сейчас перегружены работой по окончательной утряске плана наступления, так что отрывать их от этого важного дела никак нельзя. Придётся всё взять на себя – использовать свой личный резерв. Конечно, ребята Костина заняты сейчас нужным делом – боевой учёбой, но, в конце концов, они уже были обкатаны в боевых условиях, а подготовка к наступлению всего корпуса, пожалуй, более важна, чем их занятия. Да и если использовать в деле проверки правил маскировки Якута и Шерхана, то толку, пожалуй, будет больше, чем от штабных командиров. Они суть видят, и их не проведёшь мелкими деталями и авторитетом командира части. К тому же моих ребят знают во всех подразделениях корпуса. И даже старшие командиры не рискнут наезжать на порученцев командарма.

Ещё в радиоузле я продумал этот вопрос и в конечном итоге пришёл к выводу, что проверять, как выполняются указания, безусловно, буду и направлю для этого Шерхана и Якута на «ханомагах», а с остальными бронетранспортёрами направлюсь сам в 4-ю танковую дивизию. И там тоже устрою проверку выполнения распоряжения по маскировке танковых следов свежим лапником. В общем-то, я не сомневался, что в дивизии Вихрева всё сделают оперативно и качественно, но проверка не помешает. Я же, мля, психолог, всей этой мелочной требовательностью к безусловному выполнению моих распоряжений прививал у подчиненных буквально рефлекс к точному выполнению приказаний командарма. Конечно, такая установка откладывалась в подкорке у всех командиров и красноармейцев РККА, но в нынешних условиях бардака и разгрома Красной Армии я считал подобные уроки необходимыми. В нынешних условиях дисциплина и своевременное выполнение всех указаний командира просто необходимы.

Конечно, времени, чтобы выполнить психологические задумки, наработанные предыдущей армейской службой, не хватало, и приходилось жертвовать необязательными вещами. Например, сном или общением с боевыми братьями. Вот с Бульбой хотел ведь посидеть, поговорить, вспомнить старое, а придётся в связи с выездом в четвёртую танковую, вести себя сухо – по-быстрому получить данные о наличии боевых запасов и срочно гнать на передовую, заниматься своими прямыми обязанностями. И никуда от этого не деться – слишком многое зависит от быстроты принятия решений и последующих действий. Главным стало не душа и человеческие качества Юрки Черкасова, а выполнение функций командарма, которые он на себя взвалил. Ну что же, ради будущего страны я к этому готов. Стать сухарём и функцией командарма.

Вот с такой мыслью я покинул радиоузел с желанием немедленно заниматься практической деятельностью, а не разговорами о том, как нам улучшить план предстоящей операции. Бесконечно можно находить слабые места, как в плане, так и в состоянии войск. Всегда будет в чём-то нехватка. Но охать и ахать по этому поводу вообще не имеет смысла. Воевать всё равно придётся. А даже неудачный удар по-любому лучше, чем гнить в Белостокских болотах в страхе от немецкой мощи. Во время наступления, если ты даже и поймаешь пулю, то в последние минуты жизни ты хоть будешь осознавать, что всё сделал, чтобы победить в этой войне. А прячась от немцев в вонючем болоте, ты сам себе будешь мерзок. Некоторые, конечно, скажут: «зато живой», но лучше достойно погибнуть, чем жить на коленях. По прошлой реальности я знаю, каково это жить на коленях.

Выбравшись из бронепоезда, я снова направился на станционную площадь, к стоявшему там «хеншелю». Шерхан с Якутом там ещё не появились – всё разыскивали неуловимого Бульбу. Но зато красноармеец Лисицын был на своём водительском месте. Его-то я и направил с приказом к лейтенанту Костину – через час всем быть готовым к выступлению, а два «ханомага» должны быть готовы через десять минут, они направляются для выполнения специального задания. Отдав это распоряжение, направился к штабному эшелону в вагон службы тыла. После отданного приказа голова очистилась от мыслей о возможном появлении самолётов люфтваффе. Как будто я всесилен и своими действиями отогнал эту летающую напасть, способную очень осложнить нам жизнь (воспоминания о дороге Волковыск – Слоним навечно отпечатались в голове, особенно расстрелянный с воздуха автобус с детьми). Вместо ощущения загнанного зверя появился оптимизм и надежда, а всё после сеанса связи с генералом Борзиловым.

Да, я связывался с седьмой танковой дивизией. Моя обязанность не только накручивать хвосты подчиненным, но и о стратегии думать. А операция, которую должен был начать Борзилов в 10–00, и была в сущности стратегической. По крайней мере, в моей голове это было так. Для самой седьмой танковой дивизии удар вдоль железной дороги был всего лишь тактической операцией. Показать немцам, что они живы, и уходить, освобождая железную дорогу, по которой снабжалась танковая группа Гота, не собираются. Генерал всё ещё думал, что его наступление это своеобразная разведка боем. Цель – выявить возможные угрозы для дивизии с запада. И всё это для того, чтобы держать железную дорогу. Он сам мне об этом сказал, когда спрашивал, а что ему делать теперь. К удивлению Борзилова, казалось бы, локальные удары блиндобронепоездов принесли колоссальный успех. Немцы практически без боя сдавали станцию за станцией. Только на крупной узловой станции Элк пытаются организовать сопротивление. Саму станцию и депо ребята Борзилова захватили, и сейчас десантные группы пяти блиндобронепоездов ведут уличные бои в городе. Два блиндобронепоезда прорвались к узловой станции Ожиш, и теперь рокадная железная дорога немцев находится под прицелом их пушек.

Генерал Борзилов был в некоторой растерянности от своих же успехов. С одной стороны, по всем канонам военной науки успех нужно развивать, но резервов нет, кроме тех подразделений, которые собраны в районе лесного склада. Но ослаблять узел обороны нельзя, это было чревато невыполнением приказа – удержать любой ценой железнодорожный перегон в районе лесного склада. А так как такой приказ отдал комкор, то и проблему с нехваткой сил для развития успеха на западном направлении тоже должен был решить я. Тем более что комкор Черкасов теперь занял должность командарма. Ну, я и решил – разрешив Борзилову снять часть сил с узла обороны и перебросить их для закрепления успеха, и прежде всего для взятия города Ожиш. И уже там организовать узел обороны.

Такого развития событий я тоже не ожидал. Получается, что Борзилов сделал такой выпад, на который немцы просто обязаны отреагировать, перебросив все доступные резервы, чтобы остановить разбушевавшихся русских. Шутка ли, противник перерезал рокадные коммуникации, связывающие группы армий «Север» и «Центр». Какое тут к чёрту наступление, когда бронепоезда русских могут за несколько часов добраться до Кёнигсберга. Весь план «Барбаросса» накрывается медным тазом, если русские по железной дороге доберутся до Восточной Пруссии. В страшном сне такое не могло привидеться немецким генералам – ведь вдоль железных дорог находились склады с боеприпасами и топливом. Вся германская военная машина встанет, если её лишить этих запасов.

Эх, жалко, что десятая армия по существу разгромлена. Были бы у меня пара-тройка свежих дивизий в районе Ожиша, показал бы я этим фонам и геррам, где раки зимуют. Точно бы вторгнулся в их Восточную Пруссию и погулял бы там на славу. Наверняка уничтожил бы склады топлива и боеприпасов, покатался на танках по аэродромам люфтваффе и, глядишь, добрался бы до линкора Тирпица, который, по слухам, ремонтируется на верфях Кёнигсберга. Вот это был бы удар так удар, тогда точно бы машина вермахта забуксовала, а немецкий народ, опомнившись, смёл бы эту коричневую нечисть. Но как говорится – мечтать не вредно! Кабы в войне не проходят, тем более в планах у командармов. Есть резервы – развиваем успех, нет – молчим в тряпочку. Мне бы, конечно, молчать и сохранять то, чего мы добились, а именно контроль над железной дорогой в Сувалки, но я ведь не карьерный командарм с большим опытом, а волею провидения попавший на эту должность мальчишка, помятый жизнью в другой реальности. Да к тому же воспитанный в эскадроне, где считалось, что риск это дело благородное. Но эта реальность здорово изменила мой характер, да ещё внутри присутствовала весьма осмотрительная сущность моего деда, а знания, впитанные в военной академии, не давали основной сущности действовать очень уж безрассудно, без учёта реального положения дел. Вот, исходя из всех этих своих жизненных установок, я разрешил Борзилову перебросить часть сил под Ожиш, включая и танки КВ. Да что там часть сил – практически весь узел обороны должен быть переброшен в район узловой станции Ожиш. В случае прорыва немцев удерживать участок железной дороги в районе лесного склада, должны были: сводный стрелковый батальон, две 120-мм миномётных и одна батарея трофейных 50-мм противотанковых пушек, а также пять танков КВ, у которых оставался совсем небольшой моторесурс. Кроме этого, на позициях у лесного склада Борзилов должен был оставить все свои гаубицы и четыре трофейные 88-мм зенитные пушки. Я хотел у лесного склада оставить и химические танки, в дивизии оставалось семь ХТ на базе Т-26, но затем передумал из-за рассказа Борзилова о действиях одного из них.

Этот огнемётный танк был включён в десантную группу третьего блиндобронепоезда. А зачем – непонятно, ведь этот танк предназначался не для скоротечного боя рейдовой группы. Теперь даже Борзилов не мог мне ответить на этот вопрос. Сказал, что в спешке так распорядился один из штабных командиров. Но как бы то ни было, эта непродуманность приказа сыграла дивизии только на пользу. Ещё в самом начале рейда блиндобронепоезда столкнулись с непреодолимым препятствием – фашистским бронепоездом. Именно на него немцы делали основную ставку в пробитии коридора до Сувалок. Ещё бы – это был самый мощный в Германии бронепоезд. Можно сказать – линкор железных дорог. Он и повёл себя как линкор – издали начал долбить из своих крупнокалиберных орудий по приближающимся шавкам – блиндобронепоездам. Так бы, наверное, и заглохло наше наступление, но это были всё-таки не простые доты на железных колёсах, а гибридные блиндобронепоезда, имеющие в своём арсенале и десантную бронетехнику. Вот её и выгрузили с платформ, чтобы зайти в тыл и фланг бронированного монстра. Зайти-то зашли, но поразить бронепоезд никак не получалось. Пушкам и пулемётам наших лёгких танков была не по зубам броня этого монстра. Так, наверное, и продолжались бы эти бессмысленные атаки, до полного истощения боезапаса, если бы в дело не вступил ХТ-133 ОТ. Подобравшись на достаточно близкое расстояние к бронепоезду, он своим огнемётом поразил его. Практически все броневагоны полыхали, как пионерские костры, а затем начал детонировать боезапас. Что случилось потом, было трудно описать словами. Но когда рабочие бригады освобождали пути от обгоревших останков этого монстра, то находили многотонные башни бронепоезда в нескольких десятках метров от железнодорожных путей. Обгорелые железяки и куски зажаренной органики, вот что осталось от самого мощного бронепоезда Германии. Наши потери – одна подбитая танкетка, двое убитых и четверо раненых бойцов.

Вот как после такого рассказа давать распоряжение оставить танки ХТ в тылу? Мало ли как сложится ситуация – может быть, только танки ХТ смогут бороться с бронированными чудовищами Третьего рейха. А я помнил разговор с Жуковым в Москве. Тогда он ознакомил меня с секретным спецсообщением Разведуправления Генштаба РККА о разработке в Германии новых моделей тяжёлых танков. Там были перечислены три типа танков, разработка которых уже была закончена или находилась в завершающей стадии. Я хорошо запомнил это спецсообщение, а некоторые характеристики новых немецких танков просто врезались в мозг. И то, что у танка Т-6, весом 45 тонн, броня 70 мм, а у типа Т-7 характеристики вообще запредельные. Один вес 90 тонн и наличие двух 105-мм пушек говорили о многом. Хоть в этом донесении и не была указана толщина брони, но судя по весу монстра, она была не меньше ста миллиметров. Не было у нас пушек, чтобы поразить это чудовище. Конечно, маловероятно, что немцы смогли организовать серийное производство таких монстров, но несколько экземпляров они могли изготовить. А если мы перережем фронтовые рокадные магистрали и создадим на узловых станциях мощные узлы обороны, то немцы бросят все силы и лучшую технику, чтобы ликвидировать эти гнойники. Вот тут и может пригодиться, казалось бы, бесполезный в наших условиях танк ХТ. Когда я рассказал Борзилову о вполне вероятном применении немцами против его дивизии новых супертанков, он сначала не поверил, что такие танки вообще могут быть – нет таких двигателей, чтобы в боевых условиях тащить 90 тонн брони. Пришлось ему дословно продиктовать спецсообщение ГРУ, которое мне дал прочитать Жуков за три месяца до начала войны. После этого голос генерала погрустнел, уже не было того азарта, который Борзилов проявлял несколько минут назад, когда узнал, что именно он станет комкором, после удачного проведения нашей операции. Уже и жалобы пошли на низкий уровень запасов ГСМ и снарядов к 76-мм танковым пушкам. Я как мог его успокоил, обрисовав, как вижу борьбу с супертанками немцев. И мы совместно разработали метод устройства засад с использованием огнемётных танков ХТ.

Обсуждали мы и возможные риски оставлять небольшой заслон в районе лесного склада. Но перспектива занять узловые станции Элк и Ожиш полностью их перекрывала. К тому же опорные узлы обороны, созданные на занятых узловых станциях, должны были отвлечь немцев на себя. Ну а Сувалки занимал полк Тяпкина. И даже если немцы навалятся на него громадными силами и выбьют из города, то отступать он по-любому будет в сторону лесного склада. А там, зацепившись за уже созданные укрепления, совместно со сводным батальоном, даст немцам достойный отпор. Договорились мы и о воздушном прикрытии эшелонов, которыми Борзилов будет осуществлять переброску подразделений. Уже сейчас над железной дорогой барражировали немецкие самолёты. И было понятно, что ни один эшелон со стороны лесного склада просто так не пройдёт.

Вот и пришлось мне после разговора с Борзиловым опять связываться с 9-й САД. Черных ещё в самом начале разговора меня порадовал – с Большой земли (так мы начали называть территорию СССР вне Белостокского котла) прибыла обещанная эскадрилья МиГов. Он буквально генерировал оптимизм в связи с этим событием и принял без особого сопротивления распоряжение о расширении задач его авиадивизии. Кроме поддержки нашего наступления, ему следовало обеспечить коридор, свободный от немецких самолётов, над железной дорогой, на участке от Сувалок до станции Ожиш. Вот это последнее распоряжение его весьма озадачило. Ведь генерал ничего не знал о блиндобронепоездах и устроенном ими дерзком рейде. После моего рассказа и принятого решения организовывать узлы обороны в Элке и Ожише, оптимизм Черных получил дополнительную подпитку. Ещё бы, ведь казалось, что вермахт нанёс смертельный удар по РККА (генерал знал о реальном положении дел на всех фронтах), а тут списанная немцами как реальная угроза 10-я армия перерезает важнейшие фронтовые коммуникации противника. И это только начало. Предстоит беспрецедентное наступление в тылы сильнейшей армии Европы.

Одним словом, весь сеанс связи с Черных прошёл на позитивных нотах. Сторонний наблюдатель назвал бы этот разговор пиром во время чумы, или, как любит нахваливать себя начальство, даже находясь по уши в дерьме (кукушка хвалит петуха за то, что хвалит он кукушку). Но это было далеко не так – взаимное захваливание поднимало самооценку, твоё эго. А это было важно в предстоящих боях (безнадёжных, по мнению того же стороннего наблюдателя). А мы, старые солдаты, это прекрасно знали, хотя всё было очень печально, но поддаваться этому было нельзя. Только признаешь своё бессилие и невозможность противостоять таким силам, то ты, считай, уже проиграл. А мы с Черных были не такими людьми – бойцами были. Вот и выискивали хоть какой-то позитив, а на его основе поднимали себе настроение и готовность выжать из гитлеровцев ещё большего для нас позитива, чтобы насытить им всю страну. А СССР страна большая, а значит, позитив должен быть соответственный – взятие Варшавы, пожалуй, для этого подойдёт. На этой мысли мы закончили наш разговор, довольные друг другом. Тонус был поднят, по крайней мере, у меня.

Уже так не пугали разные неувязки, ошибки подчиненных, немецкие шпионы. Тем более не так уж и много было этих самых неувязок и ошибок. Главное, командование и штаб их заметили, и сейчас в подразделениях идёт их устранение. А что касается шпионов, то судя по реакции немцев на наше сосредоточение, в штабе корпуса их нет. Немцы, они предусмотрительные, берегут ценных агентов. Наверняка их вывели из котла, вместе со штабом 10-й армии. И сейчас эти пособники фашистов имитируют бурную деятельность в живописном месте под Минском.

Так что в котле есть свой плюс – вся шваль свалила, и теперь можно свободно воевать. Эта мысль меня даже развеселила – надо же, нашлась польза и от котла. Но пускай это и глупая мыслишка, но свой позитив в настроение она внесла. И я покинул радиоузел бронепоезда не злой и раздражённый, как перед первым сеансом связи, а умиротворённый и в целом довольный положением дел командарм. Погода на улице тоже соответствовала настроению – хотя ярко светило солнце, но ощущения зноя не было. Двойная маскировочная сеть, натянутая над стоящими параллельно штабным эшелоном и бронепоездом, создавала тень, а тёплый ветерок, гуляющий вдоль составов, прогонял ощущения жары. Курорт, можно сказать, и даже вполне безопасный. С воздуха даже опытный лётчик не определит, что здесь стоят воинские эшелоны – всё внимание будет приковано к совершенно пустым путям, проходящим рядом со станционным зданием. Конечно, если пилот не летал здесь раньше и не знает, что в районе станции проходит не два, а четыре полотна железной дороги. Даже лётчик из авиадивизии Черных, который был осведомлён, что на станции стоит бронепоезд и штабной эшелон – не смог их засечь, о чём и сообщил в сброшенном на парашюте вымпеле.

На улице моё внимание опять привлёк пресловутый вагон-ресторан, вернее не сам он, а группа военных, стоявших под одним из его окон. Приглядевшись, я усмехнулся – вся эта группа состояла из хорошо знакомых мне людей, и выделялся среди них своей фигурой Шерхан. Он стоял ближе всех к открытому окну вагона-ресторана – именно это и вызвало мою усмешку. Зная Шерхана и его отношение к кулинарному искусству, можно было быть уверенным, что он стоит у окна кухни, где сейчас идёт процесс приготовления обеда, и нюхает все ароматы, идущие от рабочего места повара. При этом можно было подумать, что старший сержант внимательно слушает Бульбу, который, как обычно, так увлёкся своим монологом, что не замечал ничего вокруг. Не заметил он и моего приближения, впрочем, как и Шерхан, у которого, наверно, все мысли и внимание были в вагоне-ресторане. Только Якут, стоящий с другого бока разглагольствующего интенданта, ещё издали засёк моё приближение, приосанился и что-то сказал лейтенанту Костину, стоящему рядом и действительно слушавшему речь Бульбы. Тот встрепенулся, глянул на меня и вроде бы незаметно начал одёргивать гимнастёрку и поправлять ремень. А я быстрым шагом шёл к своим ребятам и внутренне радовался: «Поистине хороший день, как по заказу все те, кто нужен, собрались в одном месте, и теперь не требуется терять время на посыльного, вызывая каждого из них отдельно».

Подойдя, поздоровался с интендантом 1-го ранга Стативко, крепко пожав ему руку. С другими я уже сегодня общался, а вот с Тарасом, по фронтовым меркам, не виделся очень давно. Бульба, как многие мои боевые братья, вошёл в приказ о внеочередном повышении в звании. Я как мог проталкивал его на занятие должности начальника снабжения 6-го мехкорпуса. По-видимому, даже в нашем положении это было хлебное место, так как за него шла нешуточная подковёрная борьба – много всяких наветов я получил на своего боевого брата. Последний сигнал, скорее всего достоверный, был от бывшего начальника снабжения ГСМ корпуса – о том, что после получения внеочередного звания Стативко устроил пьянку с подчиненными. В общем-то, на Тараса это было похоже, но это ни в коей мере не умаляло достоинств Бульбы. Поэтому бывший работник управления корпуса сейчас занимается снабжением ГСМ 29-й моторизованной дивизии. И это ему ещё повезло – если бы была подстава с целью убрать конкурента с дороги, я бы этого интенданта вообще за Можай загнал. Да, с Бульбой я служу ещё с Финской войны, и всегда он вёл себя весьма достойно.

Закончив ритуал приветствия, я, бесцеремонно взяв под руку интенданта 1-го ранга, произнёс:

– Давно хотел с тобой, Тарас, поговорить о жизни, но сам видишь, в каком положении мы всё время находимся. Пообедать некогда, не то что пообщаться по душам со старым соратником.

– Да понятно всё, Юрий Филиппович, я вот сам так замотался, что у себя в отделе сводные таблицы посмотреть некогда, не говоря, чтобы с заместителем чайку выпить.

– Ладно, Тарас, коли мы с тобой такие занятые люди, то тянуть не будем и прямо сейчас о делах снабжения корпуса и поговорим. Вот только дам задания своим орлам, так и побеседуем о запасах в твоих закромах.

Глянув на вставшего в охотничью стойку Шерхана и Якута, который тоже понял из моих слов, что предстоит очередное задание, я скомандовал:

– Товарищи старший сержант Асаенов и сержант Кирюшкин, вам поручается выполнение важного задания командования. Нужно будет проинспектировать, как выполнено моё поручение по маскировке техники от воздушного наблюдения в 128-м мотострелковом и 47-м танковом полках. Выезжать к местам дислокации этих подразделений 29-й моторизованной дивизии немедленно. Лейтенант Костин, выделите из своего бронедивизиона два «ханомага» – один для старшего сержанта, который поедет на нём в 128-й мотострелковый полк, второй сержанту для инспекции 47-го танкового полка. Всем понятна задача?

Дождавшись подтверждающего «так точно», я уже совершенно другим тоном – не приказным, а скорее товарищеским, продолжил:

– Ребята, вы бойцы опытные и сможете определить, как от наблюдения с воздуха замаскирована техника. Особое внимание обратите на наезженные колеи к местам, где она расположена. Замаскировали их лапником или бросили всё, как есть? Особо там не копайтесь – тотальная проверка не нужна, всё равно завтра идти в бой, но порядок в маскировке всё равно должен присутствовать.

Детально объяснив сержантам, на что нужно обратить особое внимание, что после выполнения задания прибыть в штаб 4-й танковой дивизии, где буду я и, естественно, неподалёку мой личный резерв – «ханомаги» бронедивизиона. Я уже собирался отправлять сержантов и лейтенанта Костина выполнять моё поручение, как стоявший до этого молча Бульба воскликнул:

– Товарищ генерал, мне тоже нужно для выполнения очень важного дела хотя бы два-три бронетранспортёра и пару отделений мотострелков!

– Ты что, Тарас, свою войнушку хочешь затеять? Или что-то хочешь у немцев отобрать?

– Да понимаете, товарищ генерал, по моим сведениям, перед самой войной местные власти планировали провести мелиорацию в Заблудовском районе. Нагнали туда технику, завезли топливо, а когда началась война, местные куркули большую часть техники растащили по своим куреням, а склад топлива захватили, застрелив при этом охранника. Вот и нужно отобрать у них государственное топливо, а нам оно будет явно не лишним.

– Интересно, Тарас! Топливо, безусловно, нужно изъять, да и технику этим гадам оставлять нельзя. Вон у нас гаубицы таскать нечем, а кулачьё наверняка растащило у мелиораторов трактора и самосвалы. Экскаваторы и грейдеры крестьянам вряд ли нужны. Всё, Бульба, решено, я тебе из своего резерва пять «ханомагов» с десантными группами выделяю. Только одно условие – сегодня в 23–30 они должны быть у штаба 4-й танковой дивизии. Лейтенант Костин, ты всё понял?

– Так точно!

– Вот и хорошо. Сам будешь командовать силовой составляющей операции интенданта 1-го ранга. Стативко всё-таки не боевой командир и с расхитителями социалистической собственности будет обходиться слишком мягко. А тебе я отдаю приказ – всех пойманных мародёров расстреливать на месте без всякого суда. Понятно, лейтенант?

– Так точно, товарищ генерал!

– Всё, лейтенант, иди к бронеавтомобилям, там выделяй два «ханомага» сержантам и подбирай людей для предстоящей операции «Возмездие». Когда подойдёт интендант 1-го ранга, всё должно быть готово для выезда. Твой заместитель, лейтенант Пушков, чтобы никуда не отлучался и был готов с оставшимися силами выехать со мной в 4-ю танковую дивизию. Действуй, время пошло!

Когда мы остались вдвоём с Бульбой, первое, что я сделал, это удовлетворил своё любопытство, спросив:

– Слушай, Тарас, а сколько там топлива и какого (бензин или дизтопливо) у этих польских куркулей можно будет отобрать?

– Точно не знаю, но запланированные объёмы работ у мелиораторов были большие, соответственно и топлива могли завезти много. И в основном это, конечно, солярка – техника у мелиораторов тяжёлая, бульдозеры там всякие и экскаваторы, а они кушают соляру.

– Солярка это хорошо! А то у нас её маловато – всего-то чуть больше одной заправки на танк. Да что я тебе это говорю, ты же лучше меня знаешь, какими запасами мы располагаем.

– Знаю, вот поэтому и уцепился за информацию о возможных запасах топлива у мелиораторов. Доступные склады Гушосдора мы уже оприходовали, военные топливохранилища уничтожены немецкой авиацией, вот и приходится на своей территории отбивать украденное всякой швалью стратегическое сырьё. Ещё не мешает потрясти сельсоветы. Крестьянам тоже много топлива завозилось, для проведения посевной.

– Да, вполне вероятно. Озадачу я этим вопросом Лыкова. Он уже местной агентурой обзавёлся, вот пускай она не только шпионов ищет, которых, может быть, уже и нет, а повнимательнее приглядится к местным куркулям и барыгам. У этих деятелей наверняка имеется то, что нам сейчас необходимо. Эх, если бы было время, то мы бы их прижали основательно и выдавили из гадов топлива на пару таких операций, которую планируем сейчас. Ну ладно, это всё мечты, а сейчас давай-ка, Тарас, доложи, что мы имеем с запасами на данный момент. В чём самый большой дефицит и как планируешь с ним бороться.

– Да со всем у нас дефицит. Всё приходится доставать, я уже и забыл, что такое наряды, плановые поставки и прочие прелести советской системы. Вообще беда была бы, если бы не артсклад в Волковыске. Только за счёт него и живём. Вот только плечо доставки очень большое. Когда в наступление пойдём, то и не знаю, как быть, если подразделения отдалятся от железной дороги. Расход топлива на доставку боеприпасов возрастет многократно, а с топливом у нас и без этого большая проблема.

– А ты о гужевом транспорте не думал?

– Как это не думал? Да мы развиваем его как можем. Теперь только тяжёлые снаряды возим автомобилями, всё остальное лошадкой – старой доброй двуколкой. Медленно, конечно, но зато немецкая авиация подводы особо не бомбит.

Вот после этих слов мы и приступили к обсуждению интересующей меня проблемы, реальному обеспечению боеприпасами изготовившихся к прыжку подразделений корпуса. Через полчаса беседы я уже знал подетально возникшие проблемы и как снабженцы собирались их решать. В общем, основательно вник в проблемы снабжения и мог спокойно ответить на все вопросы, которые наверняка будут подниматься командирами, вызванными на последнее перед наступлением совещание. Я был удовлетворён, хотя и не обрадован сложившимся положением. Вывод из этого разговора напрашивался один – нужно быстрее наступать, несмотря на нехватку многих видов боеприпасов и топлива. Если мы ещё затянем нашу подготовку, то положение никак не улучшится, а только станет ещё хуже.

Распрощавшись с Бульбой, я с уже испорченным настроением поплёлся в вагон Бедина. В докладе зама по тылу тоже не было ничего прорывного и позитивного – сплошные трудности, нехватка персонала, оборудования и транспорта. Удивительно, как мы ещё существовали – особо не голодая, не бродя по передовой в оборванном и грязном обмундировании. Это я и высказал Бедину, указав при этом, что штабные командиры вообще кушают по высшему разряду – в вагоне-ресторане международного экспресса. Вот только после этого пошёл нормальный деловой разговор – без стенаний, жалоб на развал всей инфраструктуры и отсутствие подготовленных кадров. Основной посыл, который я пытался внушить своему заму по тылу, что нужно ещё напрячься для последнего рывка, а там, когда прорвёмся в Европу, к его услугам будет вся инфраструктура капиталистической страны. Хочешь бани с бассейнами, шикарные рестораны с халдеями, у которых будет только один вопрос – чего изволит-с русский солдат, прачечные, которые стирают даже шёлковое бельё, не повреждая его. Одним словом, заживём, как баре, когда прорвёмся в Варшаву. Конечно, многое из того, что я говорил, была полная чушь, но странным образом настроение после моего бравого монолога возросло, и не только у меня. Тот же Бедин стал смотреться не мокрой курицей, доклевывающей последние зёрнышки, а выпустившим шпоры петухом, который готов взять своё. Одним словом, командарм повысил моральное состояние своей тыловой службы. Позитивное завершение нашего разговора подвигло меня предложить Бедину накормить своего прямого начальника в своём замечательном вагоне-ресторане. Всю дорогу до вагона-ресторана я шутил по поводу того, что бывший лейтенант госбезопасности ещё плохо адаптировался к реалиям обычной армейской жизни. Заставляет голодать командарма, при этом не развлекая его приятной беседой, а вываливая на него все проблемы бытия. Но вся моя ирония угасла, как только я уселся за стол и отведал первое блюдо. Кухня была на высшем уровне, и оставалось только нахваливать Бедина, организовавшего такой пир в наши нелёгкие времена. А после обеда с сожалением покинуть это место раздачи амброзии, чтобы заняться прямым делом командарма – выездом в передовые части, для организации столь нужного всем удара по силам зла.

Глава 13

Третий час нахождения на НП 4-й танковой дивизии не принёс ничего, кроме разочарования. Не так развивалось начало нашего наступления, как я думал. Не было у немцев паники и никуда они не бежали, бросая технику и вооружение. Хотя всё мы вроде бы сделали правильно – ударили неожиданно, предварительно подавив основные огневые точки. Полчаса по ближайшим тылам противника работали 152-мм гаубицы, в прах разнося разведанные огневые точки немцев. В первые минуты артподготовки сердце радовалось удачному началу дня – ни одной летающей немецкой сволочи в небе, наши танки и пехота ждут только красной ракеты, чтобы двинуться вперёд. И вот такой облом – немцы не побежали. Засели гниды в уцелевших огневых точках и лупят из пулемётов так, что головы не поднимешь. Попытка подавить эти пулемёты пока не удаётся. У гаубиц уже кончились снаряды, миномётами ничего не получалось – немцы засели в своеобразных дзотах, и мины поднимали просто пыль на перекрытиях вражеских укреплений, ну а орудия небольших калибров никак не удавалось установить на прямую наводку. Одним словом, безобразно была организована первая наступательная операция наших войск в этой войне. Инженерная разведка не проводилась вообще. На глазок осмотрели местность, включая и меня, представили, как наши танки вслед за огненным валом раскатывают немецкие позиции, и успокоились. И ни одному командиру не пришло в голову проверить луг, который подходил к немецким окопам. А что его проверять, и так всё ясно – коровы на нём недавно паслись, вон своих вонючих лепёшек сколько насыпали. А что недавно, тоже понятно – такие рои мух только на свежаке собираются. А значит, луг не заминирован, и можно спокойно подобраться к немецким позициям.

Вот и подобрались – всё ещё скулы от злости сводит. И было от чего – поле боя, а именно вот этот долбаный луг был усыпан павшими красноармейцами, и наша доблестная техника там тоже присутствовала. Три неповреждённых танка КВ, чуть ли не по башню зарылись в этот коварный чернозём, больше похожий на густую грязь. Один тяжёлый танк всё ещё газовал, пытаясь враскачку выбраться из этого капкана. А техника, которая не самозакопалась, была и такая (три лёгких танка Т-26 и два бронеавтомобиля БА-20), весело дымилась, распространяя по округе тяжёлый запах горящей органики и нефтепродуктов. И подбила их всего лишь одна уцелевшая 37-мм пушка гитлеровцев. Наводчик там был опытный и хладнокровный – расстрелял моих салаг, не выполнявших даже простейшего манёвра, как в тире. Польза от подбитой техники всё равно была – не нужно было бросать для бесславного отхода живой силы дымовых шашек. А отвести ребят было просто необходимо, они не в состоянии были продолжать атаку. Школа не та, они если и ходили в учебную атаку, то раза два, не больше. Но вообще-то ребята из этого батальона неплохие, не побежали в тыл, задрав хвост, напоровшись на кинжальный огонь двух пулемётов. Лежат под пулями, как суслики, хотя в душе, наверное, и кроют матом начальство. Ну ладно, начальству не привыкать, но посмотрим, как они выдержат мой мат. Пинками, что ли, погнать командиров этого полка на пулемёты? Чтобы знали, сволочи, каково это идти в атаку на плохо разведанные позиции противника. Но это желание у меня очень быстро прошло. Так, минутный порыв. Я-то понимаю, что это от безысходности и желания хоть что-то сделать. Не дело командарма с пистолетом поднимать людей в атаку, на какой-то сраный ротный опорный пункт. Да, вот именно, при зрелом размышлении, я пришёл к выводу, что это всего лишь ротный опорный пункт. Расчихвостили нас по полной программе, и что обидно, сделать ничего не получается. Нет, конечно, можно нагнать сюда ещё людей и всё-таки завалить эти чёртовы пулемёты телами моих бойцов. И что? В этом, что ли, будет заключаться доблесть командарма? Да гнать нужно таких военачальников взашей. А лучше отдать на растерзание матерям красноармейцев, погибших по вине такого командарма. По крайней мере, для меня это было бы самое страшное наказание.

Все эти размышления на грани нервного срыва были фоном на основную думу – как заткнуть эти проклятые пулемёты. Варианты отметались один за другим, пока в голову не пришла одна простая мысль. «Что ты паришься, мать твою! У тебя же рядом сидит лучшее оружие для этого дела – Якут называется! Да он с километровой дистанции в пуговицу попадёт, не то что в глаз пулемётчику с трёхсот-четырёхсот метров». Я, тут же не отрываясь от стереотрубы, выкрикнул:

– Шерхан, Якут, быстро ко мне!

Когда оторвавшись от стереотрубы, повернулся, оба сержанта стояли уже передо мной. Ещё бы, им до места командующего у стереотрубы было всего-то метра два, не больше, они, как обычно, сидели на корточках, прислонясь спиной к стенке окопа НП. Глянув на свой главный резерв, я про себя хмыкнул: «Вот так всегда, если какой-нибудь немецкий командарм имеет в резерве пару-тройку дивизий, то у меня на всё про всё имеется пару сержантов. Нет, вру, ещё боевой водитель, трое рязанских детинушек, дрыхнущих сейчас в кузове “хеншеля”, и лейтенант Костин с семью трофейными “ханомагами”. Ну что, фашистские сволочи, – кому задницу порвать этими несметными силами?» Самоирония это, конечно, хорошо, но не в этой ситуации, сейчас нужно действовать, а не грызть себя, упиваясь той малостью, которая доступна командующему сильнейшей армией СССР. Приняв это как данность и отбросив бравурные мысли, я, обращаясь к Якуту, воскликнул:

– Ну что, сержант, опять твой зоркий глаз Родине нужен. Вон видишь те два пулемётных гнезда?

Я показал через амбразуру окопа два еле виднеющихся холмика, для верности потыкав в еле видимое изображение пальцем. Затем, кашлянув от проникающего даже на эту высотку чада от горевших танков, продолжил:

– Если плохо видишь эти огневые точки, то глянь в стереотрубу, в неё даже пулемётчик иногда виден, вон в том дзоте, где берёзка, подрубленная осколком мины, лежит.

– Не, товарищ генерал, я в свою оптику посмотрю – так привычнее.

И Якут, достав из своего тощего сидора тряпичный пакет, с осторожностью вытащил оптический прицел. Затем, придвинув ногой лежащий на дне окопа ящик из-под снарядов, встал на него. Таким образом, увеличив свой рост сантиметров на двадцать, он смог удобно расположиться на бруствере окопа. Я подождал, пока он осмотрится, а потом задал тот вопрос, ради которого и подозвал Якута:

– Ну что, «зоркий сокол», сможешь от ближе всех продвинувшегося к фашистам КВ достать немецких пулемётчиков?

И услышал ответ Якута, как он считал, городское и модное выражение:

– Да как два пальца об асфальт! Сволочи даже пикнуть не успеют, как будут стоять в очереди у ворот ада.

– Что, неужели всё так просто? Тут бойцы целого батальона мозоли на животах натёрли, а пришёл великий охотник и в несколько минут решил все их проблемы?

– А что тут сложного? Амбразуры обоих дзотов расположены на директрисе прямого выстрела. Расстояние не больше четырехсот метров. Укрытие – бронированный танк имеется. Добраться до него не представляет никаких трудностей – десять минут по-пластунски и ты на шикарной огневой позиции. Да оттуда половину немцев, сидящих в окопах, перещёлкать можно.

– Ну, твоими бы словами да мёд пить! Ладно, сержант, слушай приказ – сейчас выдвигаешься к самому удобному для стрельбы по немецким дзотам танку КВ и подавляешь своим огнём эти огневые точки. Понятно, боец?

– Так точно!

– Второе, держишь эти дзоты под прицелом, до того момента, пока наши бойцы их не займут.

Обращаясь уже к Шерхану, приказал:

– Старший сержант, берёшь наших рязанцев и двух сапёров из бронедивизиона Костина. Формируешь две боевые тройки, и двигаетесь к танку, который выберет Якут для своей огневой позиции. После того как он начнёт работать по дзотам, аккуратно с сапёром впереди группы подбираетесь к этим огневым точкам и глушите всех, кто там находится. Не рисковать, вы ребята опытные и знаете, как всё сделать профессионально. Задача понятна?