Лес рубят – щепки летят? Но ведь люди это не поленья в топку?!
Мы верили, что «идем воевать – чтоб землю в Китае крестьянам отдать». А оказалось – что если колонизаторы угнетали и грабили отсталые народы ради блага Англии, Франции, кого там еще – то мы ради блага СССР?
Мы стали другие после этой войны. В сорок первом верили в пролетарский интернационализм и кричали немцам, эй, геноссе, я арбайтен! Поняв, что германским камрадам плевать на классовую солидарность, мы стали сражаться за социалистическое Отечество – и не заметили, как война за существование СССР перетекла в войну за интересы СССР. Как было при царе – «ради расширения пределов Российской империи». Что нужно нам тут, в Китае, на чужой земле?
Здесь – как у нас в тридцать седьмом. Сначала хватали «бывших» и «белых» – шпионов Гоминьдана и прочего американского империализма. Гао Ган и Мао были товарищами-однопартийцами, как у нас Сталин и Троцкий – теперь же вдруг оказалось, что первый это истинный марксист-ленинец, а второй троцкист и правый оппортунист, а что у нас сейчас за троцкизм полагается, от четвертного до высшей? – и была в партии великая чистка, массово разоблачали и арестовывали «агентов Мао» за троцкизм и подстрекательство к мятежу, причем самым частым приговором был расстрел, а не «в Сибирь, в Магадан, на Колыму». А мы, советские, наблюдаем за всем со стороны – ради того, чтобы, воспользовавшись случаем, присоединить Маньчжурию, как девяносто лет назад во время второй «опиумной» войны присоединили Приморье? Может, это и правильно с государственной точки зрения. Но тогда – хотя бы не кричите о коммунизме, так будет честнее!
Старшие товарищи – Смоленцев, Кунцевич, да и сам адмирал Лазарев, – неужели они думают так же? Старшие и по годам, и по опыту, и по заслугам, но иногда просто поражающие цинизмом при взгляде на то, что должно быть святым! В разговоре между собой, в узком доверенном кругу, они не стесняясь называли СССР «Красной Империей», а самого товарища Сталина «государь» – и, по некоторым намекам, это не было секретом ни от «инквизиции», ни от ГБ, – неужели и сам Вождь, тоже ведь ввел же он погоны и обращение «офицер» вместо «красный командир»? Размышлять о том дальше становилось страшно. И жалко коммунистическую идею.
– Тут иерархия, как в дантовском аду, – благодушно говорил Кунцевич, – мы, советские, выше всех, как небожители, ворота пинком распахнули, свои вопросы решили, так же уйдем. Здешние русские, как и китайцы, работающие на КВЖД и других советских учреждениях, ступенью ниже, но им надо очень постараться, чтобы сюда попасть – поскольку наша прокуратура и Особые отделы всегда разбираются, не имеет ли место попытка дезорганизации работы упомянутых учреждений, и если окажется, что следаки неправы, то палками они точно не отделаются, были прецеденты!
Так же и местным, кто тут давно осел и корни пустил, тоже обычно дел не «шьют», за них община вступиться может, жалобу написать – тоже, если оговор установят, то не будет виновным ничего хорошего! А вот «беспачпортные» это самый бесправный народ – с ними тут, как в Дахау.
Наверное, это была старая китайская крепость, стены толстые, редкие окна, как бойницы. Над воротами был вывешен, как знамя, большой кусок шелка с иероглифами – вот ведь буржуи недобитые, тут бы сколько нашим девушкам на платья хватило, нет чтобы просто на стене написать? Но важная Контора должна быть с роскошно оформленной вывеской, чтобы не потерять лицо. И не ждать ответной любви контингента – при необходимости в здании можно продержаться, когда у противника нет танков или артиллерии на прямой наводке, и штурмуют не «бронегрызы», обученные взламывать даже немецкие УРы. На стук выползает сонный толстый стражник (язык не поворачивается назвать его солдатом) – увидев сразу шестерых Больших Советских Людей, в мундирах и при оружии, тут же меняет выражение морды лица со злющего «как посмели разбудить, ироды» на подобострастное «что угодно господам».
– Вот и проверим сейчас твой язык, старший лейтенант Стругацкий. Скажи этому чучелу, нехай начальника позовет, и живо!
Появляется еще один, более важного вида. Похожий на красного комиссара Гражданской, из-за кожаной куртки (в такую жару!), и маузера в деревянной кобуре, на правом боку. Этот пистолет в Китае был столь же популярен, как был у нас в Гражданскую среди революционных матросов и красных латышских стрелков. В прошлом году в Харбине Стругацкий даже хотел достать себе такой. На что сам Смоленцев ответил:
– А нафиг тебе это чудо? Во-первых, тут подлинное германское изделие завода в Обердорфе найти, дай бог, если один из тысячи, – а прочие это местный контрафакт (слово Стругацкому было незнакомо, но смысл понятен). И хорошо еще, если качество приемлемое, с казенного арсенала, – а попадется кое-как склепанное из паршивого железа, из него стрельнешь, и будешь без пальцев, а то и без глаза. Во-вторых, даже оригинальный С-96, образца 1896 года, это по современной мерке полный отстой, в сравнении даже с ТТ – баланс отвратительный, центр тяжести сильно вверх и вперед, после каждого выстрела здорово прицел сбивает, и быстро не поправить, поскольку ручка, как от бачка унитаза, хват неудобный. То есть часто и метко стрелять нельзя, особенно в автоматическом варианте, если «Астра», М-712 – весь магазин за секунду вылетит, а с десяти шагов в слона не попадешь. И в-третьих, ты прикинь, насколько быстрее в ТТ магазин сменить, чем в этой хрени заряжать из обоймы по-винтовочному? Это еще в начале века было ясно – отчего маузер официально ни в одной армии мира на вооружении не состоял, ну разве что у немецких конных егерей? Да потому, что магазин в рукоятке изобрели лишь на «браунинге» модели 1900 года! В Россию же и китайцам спихивали по принципу «что нам негоже» – хотя для китаез он и впрямь был хорош, с пристегнутой кобурой-прикладом, как мини-карабин. Так и в этом качестве наш АПС или немецкий «парабеллум артиллерийский» ему сто очков вперед дадут. В-четвертых, носить его очень неудобно, если по уставу справа и позади – то руку до подмышки тянуть придется, когда достаешь, длинный ведь ствол. Правильно надо – слева, рукояткой вперед, как саблю на перевязи, или на немецкий манер – «случай, когда жизнь дороже Устава».
Кроме маузера, господин караульный начальник был вооружен саблей (японским син-гунто), а вот бамбуковой палки, что держал в руках первый страж, у него не было – палка полагалась лишь рядовым, а сержанту самому бить не положено, для того у него уже подчиненные есть. Угодливо улыбаясь, кланяясь и придерживая саблю, путающуюся в ногах, он засеменил впереди, приглашая гостей следовать за собой в чрево этого недоброго дома.
Атмосфера гнетущая, хотя криков пока не было слышно. В коридоре на втором этаже трое китайцев в форме били палкой четвертого – судя по мундиру, своего, за нерадивость. Увидев нас, бросили свое дело и застыли столбами, – а наказуемый тут же сполз с лавки и, натягивая штаны, нырнул за угол. Трое палачей лишь взглянули ему вслед, но не преследовали – это было бы сочтено за непочтение к господам советским офицерам.
– Дежурный кто – этот, один из тройки? Переведи – советским угодно забрать тех, кто во «втором кругу» накопились. …Да, прямо сейчас!
Дежурный промяукал что-то в ответ – Стругацкий перевел, «почтение и повиновение» – и один из китайцев поспешил по коридору, приглашая следовать за собой, второй же бросился туда, куда сбежал битый палками, – наверное, чтобы притащить обратно и продолжить экзекуцию.
– Это что, был гоминьдановский шпион?
– О нет, большие московские господа, этот недостойный забыл сдать как положено изъятые у арестованных ценности. За что и был приговорен всего лишь к тридцати палкам – начальник, господин Ло, был в хорошем расположении духа.
Во дворе стоял тяжелый дух отбросов, нечистот и немытого тела – как бывает при скоплении нескольких сотен нищих бродяг. В дальнем конце обширного двора или плаца, за хозпостройками, торчала труба котельной, из нее шел дым, несмотря на жаркое лето.
– Опять трупы жгут, – сказал Мазур, – слава богу, не эпидемия. Лишь те, кто здоровьем слаб оказался. Тут места на кладбище нет, а уголь дешевый. Эй, ты (обращаясь к сопровождающему китайцу), наш товар кормили?
– Как положено, советский господина, – промяукал тот, – первый и второй разряды, по норме. Ну а третий согласно инструкции!
– Ты смотри! – благодушно произнес Мазур. – Будете этих голодом морить, сами отправитесь туда.
Они смотрели на людей за проволокой как на скот. Стругацкому захотелось закричать: опомнитесь, ребята, это ведь такие же люди, как мы! И сейчас мы ведем себя как эсэсовцы в Майданеке, отбирая кому жить, а кому в газенваген! Даже не ради них, ради нас самих – чем мы тогда будем отличаться от нацистов? Для которых тоже ведь свои были «камрады», а все прочие унтерменши!
Территория, отгороженная проволокой, была разделена на три неравные части. Люди были набиты там, как в загон, под открытым небом, хотя с краю были и навесы от дождя. Первая часть, где посвободнее, и узники там выглядели по-сытее – беглецы с юга, кто заявили, что образованны или какой-то профессией владеют – не кули! А также члены их семей – женщины, тоже тут наличествующие, в таких же бесформенных и одноцветных штанах и блузах, как мужики, только по физиономии и различишь (Кунцевич снова произнес непонятное: «Вот когда стиль унисекс изобрели.) Этих людей должны были передать в местную администрацию, в Департамент по трудоустройству – очень скоро их ждет своя койка в бараке, да не в общем, а «система коридорная» (в каких еще и в СССР в городах приличное число населения живет!), и положенный паек по карточкам, и главное, работа, дающая право остаться в маньчжурском раю, – ну а через пять лет, по закону, в случае безупречной лояльности и поведения, и гражданство вместо вида на жительство. Во второй части были те, кто лишь ожидал решения своей судьбы, – ну а в третьей те, кого однозначно ждала депортация: правонарушители, за это лишенные паспортов, или по иным причинам признанные нежелательными элементами, или же те из беглецов с юга, кто солгали о наличии профессии, или же кто был признан «злостным», за оказание сопротивления полиции или попытку скрыться.
И никто из этих людей не имел за собой конкретной вины – «враги и шпионы» содержались не здесь, а в подвалах. Эти лагеря для перемещаемых лиц, получившие у советских товарищей прозвище «дахау», обычно находились где-то за городом, на отшибе, чтоб не мозолить глаза. И бросали туда людей, виноватых лишь в том, что они бежали от голодной смерти. Если в Японии, даже в самые последние перед капитуляцией дни, был голод, но порядок, «великолепно организованный голод», как писал Ленин когда-то про совсем другую страну, то в Китае уже сорок лет творился ад анархии и террора, когда жизнь человека стоит дешевле, чем патрон, там приговоренных мотыгами забивают, чтобы боеприпасы не тратить. На севере, в Харбине, все же хватали лишь врагов, а безработных без профессии пытались организовать в некое подобие «трудармий», это, конечно, не свобода, но койка, пайка, а главное, жизнь. Здесь же беспаспортных беглецов – которые все без документов, а молодые из глубинки могут даже и не знать, что такое документы! – хватают как преступников, бросают в самый настоящий концлагерь, без всякого суда. Кому-то повезет попасть в первую категорию «общественно полезных», кого-то отберут на сезонные работы или рекрутами в армию, а прочих же, кто не умрет, вышвырнут обратно. И для гоминьдановской власти они, пытавшиеся бежать к коммунистам, будут считаться мятежниками, и всем отрубят головы, или закопают в землю живыми, или заколют штыками.
На плацу стояло подобие трибуны, рядом был подвешен медный гонг, старший из полицейских ударил в него железной палкой, по всему двору разнесся звон, «слушайте все» – сразу воцарилась тишина.
– Переведи им. Вы пришли сюда, чтобы спастись от войны. Но здесь нет на всех ни еды, ни работы – Маньчжурия мала, Китай большой. Потому мы возьмем лишь тех, кто нам полезен. Мне нужны те, кто может стать солдатом. Кто хочет, тот пусть выйдет сюда. Тот, кого мы выберем, получит право остаться в Свободной Маньчжурии, как и члены его семьи.
Толпа заволновалась, как море. Вдоль проволоки выстроились стражники с палками, готовые пресечь возможные беспорядки. Открыли калитки в ограде, и на плац потек ручеек желающих. Китайцы даже предпочтительнее маньчжуров – ведь севернее Стены с тридцать первого года не было ни коммунистов, ни партизан, а был японский порядок, а вот у людей с той стороны вполне могут быть личные счеты с Гоминьданом и желание вернуться, отомстить. Ну и конечно, при всей закоснелости китайского общества, и в нем есть люди, не склонные считаться с авторитетами, не вписывающиеся в привычный круг – этих берем в первую очередь, при условии их вольнолюбия в меру, совсем неуправляемые нам тоже не нужны.
– Проверим их физические кондиции, силу воли и умение подчиняться. Переведи им – всем лечь! Теперь встать! Снова лечь! Встать! Лечь! Встать!
К замешкавшимся подскакивают полицейские с палками, а кого-то, кто так и остался стоять, вытаскивают и швыряют в «третий круг». Люди падали в пыль, вставали, снова ложились. Им еще повезло, что не было луж.
– Никто не даст нам избавленья, ни бог, ни царь и ни герой, – произнес Мазур, – они это еще, строем маршируя, будут петь! Эй, куда потащили? Этого, этого и этого – к нам! Видно же, что старались – а что сил не хватило, откормим!
И добавил, обращаясь к Кунцевичу:
– Мы, по настоянию медиков, облегчили процедуру. Раньше требовали наше стандартное, десять раз «упал, отжался, подпрыгнул, присел» – и в первой партии у двадцати процентов на медкомиссии нашли шумы в сердце. Начмед нас долго материл и объяснил, что нельзя истощённым людям сразу нагрузку давать, можно «мотор запороть», это ведь не наши кандидаты в осназ, которых из числа как минимум год отслуживших отбирают. Поэтому сейчас проверяем только волю и желание, а физуху будем ставить, когда немного откормим – они ведь многие в жизни досыта не ели. Видите, выдохлись как – а ведь для «бобров» это даже не разминка была бы, а так, тьфу!
Скунс кивнул. Сказал Стругацкому:
– Теперь переведи: выдержавшим – строиться здесь. Членам семей, если такие есть – подойти. Сейчас погрузим и отправим! Переводи – в колонну по четыре, становись! Видишь, старлей, даже этого они не знают. Ничего, откормим, выучим, сделаем из них людей… Ну вот, построились – теперь скажи им, шагом марш!
А когда строй рекрутов уже выползал с плаца в ворота, заметил:
– Что смотришь, товарищ старший лейтенант, словно тебя сейчас стошнит? С души воротит – так ты водочки хлебни, держи фляжку. Не звери мы – просто иначе нельзя. Ты вот образованный – арифметике обучен? Тогда считай.
Тут в Маньчжурии, по японской еще переписи, 25 миллионов собственно маньчжур – хотя многие из них успели окитаиться так, что даже язык забыли. Миллиона три японцев, корейцев и русских. И 17 миллионов китайцев – из которых примерно половина это «гастарбайтеры», даже без семей. С первыми двумя категориями понятно – наш народ, с которым будем работать. А вот с китайцами сложнее. Кто тут осел капитально и профессию имеет – с теми тоже все ясно. А неквалифицированных и безработных куда – их ведь мало того что не прокормить, так еще и горючий материал? Это ведь не выдумка, что «агенты Мао», есть у него такая поганая контора, «шэхуэйбу», ну это как СБ у бандер – пытались тут беспорядки устроить, давить пришлось жестоко, а что делать? Ты ведь политику партии должен знать: социализм нельзя принести на штыках. И мы тут не империю расширяем, а, как сказал товарищ Сталин, помогаем товарищам, выбравшим социалистический путь развития. Но по этому пути они должны пройти сами – как в гимне поётся: «Добьёмся мы освобожденья своею собственной рукой», они еще это в строю будут петь, маршируя!
Несправедливо, говоришь, так произвольно определять, кому жить, а кому наоборот? Мне это тоже не нравится, а что делать? Сложить лапки и надеяться, что само образуется? Так ведь не образуется – империалистические хищники не дремлют и нашей слабостью обязательно воспользуются. А в интересах дела вытаскивать тех, кто нам полезен. Знаешь, как на подводной лодке, если в отсеке пожар и есть пострадавшие, помогают тем, кто может встать и бороться за живучесть. Потому что не справимся с огнём – все погибнем, а справимся – сможем помочь и лежачим. Так и здесь – тех, кого мы сейчас вытащили, не просто кормить будем, а учить. Чтобы они, став сильными и умелыми, сами вытянули остальных. С отбором – кто годится в коммунары, «иди к нам, ты нам подходишь», тот в новую жизнь с нами и пойдет.
Спрашиваешь, можно ли палкой к счастью гнать? Блин, а как еще по-иному – уговорами, объяснениями? Если ты точно знаешь, как надо. Какая к чертям демократия может быть на войне? Или когда пожар надо тушить? И враги кругом? Или не враги – тут ведь раньше китайцы маньчжур окитаивали, кто не станет, как мы, веру и язык предков забыв, тому жизни не будет – ну а как здесь Гао Ган сел и своих наверх тянет, тут такие разборки начнутся, если мы отсюда уйдем! И неизвестно еще, кто кого и с каким счетом!
Время сейчас такое – мы, СССР, единственная надежда мирового коммунизма. И помогать должны в первую очередь тем, кто уже с нами в строй встать готов, ну а прочим, как получится! И уж тут ничего не поделать – кому жить, кому умирать. Зато правое дело Ленина – Сталина останется. Когда нас с тобой уже не будет.
Есть еще вопросы, старший лейтенант Стругацкий?
Я, Ли Юншен, из уезда Синьсян провинции Хэнань, третий сын почтенного Ли Вэйдуна. Наша семья была крестьянами, но отец сам пытался сдать уездный экзамен и готовил к этому нас. Чтобы в нашей деревне с почтением говорили, вот идет достойный Ли Вэйдун, у которого трое грамотных сыновей. А если бы кому-то из нас удалось занять место уездного чиновника, наша семья стала бы самой уважаемой в деревне!
Учитель в школе говорил – самое страшное проклятие, чтоб ты жил в эпоху перемен! Которые начались еще до моего рождения, – а вот отец, и даже старший брат Ли Чжиган еще помнят времена, когда в государстве был покой. Но не стало законной власти, и каждый главарь разбойников возомнил себя равным императору! И страшная смута охватила весь Китай!
Моя мать, достойная Ли Яньлинь, умерла от черного мора. Затем пришли проклятые японские дьяволы, сожгли дом, бывший жильем нашей семьи уже много поколений. А также еще половину домов в нашей деревне, ради устрашения. Мою сестру Ли Чанчунь японцы изнасиловали толпой, а затем вспороли ей живот. Отец, как один из самых почтенных жителей деревни, обратился к японскому офицеру с увещеванием – с подобающей вежливостью спросил, за что карать безвинных и безоружных? В ответ проклятый самурай отрубил голову моему несчастному отцу.
Мой старший брат, Ли Чжиган, погиб через год, сражаясь в войске правителя провинции Хэнань. Он хотел воевать с японцами, но ему сказали, что сначала надо разобраться с шакалами из соседней провинции. Было жестокое и славное сражение, хотя я не знаю, кто в нем победил. Но брата после не оказалось среди живых.
Средний брат Ли Хэпин был угнан в обоз носильщиком. С тех пор прошло десять лет, и я не знаю, что с ним стало и жив ли он сейчас.
А я был взят в солдаты. Отчего у нас в Китае быть солдатом это самое последнее дело? Так кто станет украшать бамбуковую палку, которую проще выбросить и вырезать новую взамен? Хозяин заботится о скотине, потому что она должна жиреть и плодиться, а солдата не жалко, напротив, солдатское сословие для того и предназначено, чтобы вбирать в себя человеческие отбросы и сжигать, как мусор в печи. Да, я хотел отомстить японским дьяволам, но не понимал, при чем тут армия, где я работал, как обычный поденщик, и еще прислуживал господам офицерам? Я дезертировал, и за несколько лет успел побывать под знамёнами ещё двух генералов и пяти командиров отрядов, которых иные называли бандами. Пытался осесть на землю, но год выдался засушливым и урожай маленьким – помещик был зол, всё отобрал, а меня прогнал, угрожая убить. Я нанимался на работу, какая бы ни была – и случалось, что мне после не платили обещанного, но хотя бы кормили и давали крышу над головой. А это тоже немало – хотя бы на время не думать, что ты будешь есть сегодня и где укроешься от ненастья. Эпоха перемен, время смуты проносилось над Китаем – и никто не мог знать, что с ним будет не то что через год, но даже через месяц или неделю. Я просто шел туда, где казалось, легче выжить. И мне везло, меня пока не убили. Хотя сколько раз я был бит плетьми и палками, не помню уже и сам!
Мне сказали, что в Маньчжурии порядок и закон. Раз так, там есть и работа. На пограничной станции полицейские спросили паспорт, у меня его не было, тогда меня схватили и бросили в тюрьму. Там у меня спросили, откуда я, где бывал и что умею делать, а потом чиновник сказал, что раз я был солдатом, то мне одна дорога – в Народно-освободительную армию Китая. Тогда я ещё не знал, что это такое, и не хотел туда идти, но чиновник сказал, что выбор у меня или служить, или отправиться назад на юг.
И добавил – разве ты не хочешь отомстить за братьев, отца и сестру? Так я, сам того не ожидая, оказался новобранцем у русских.
В войске какого-нибудь генерала меня внесли бы в списки (по которым, как считалось, мне должно идти жалованье, которое я однако почти не видел), кинули бы какие-то тряпки, считающиеся за мундир, спросили, умею ли обращаться с оружием, и если нет, то показали бы, как заряжать и чистить винтовку, сказали бы, это ваш начальник, подчиняться ему, – а дальше все зависело от этого начальника свирепости; лучше всего было, если оное важное лицо вспоминало о нас поменьше. Здесь же нас всех первым делом наголо обрили и заставили вымыться – назвав это «санобработка». Потом нас (совершенно бесплатно!) осмотрели русские врачи, отбирая тех, кто совершенно здоров. Но, к нашему удивлению, больных и увечных не выгнали – их лечили и записали в служители при гарнизоне («нестроевые»). Выдали вполне приличную, чистую форму и такие же сапоги. Казарма тоже была гораздо лучше того, к чему я привык – нигде не текло и не дуло, было сухо и чисто, и у каждого из нас койка была своя!
Нас кормили так, как я не ел никогда в жизни, даже в давние благословенные времена в родительском доме. Но есть все равно хотелось, поскольку многие часы мы проводили в изнурительных упражнениях, укрепляющих тело и дух, прерываясь лишь на еду! В тех «армиях», где мне прежде пришлось побывать, вся служба сводилась к тому, что прикажет любой из господ офицеров, – а если ты не попадался никому из них на глаза, о тебе могли не вспоминать вообще. У русских же несение службы начиналось с команды «подъем», по которой надо было одеться и собраться строем быстро, как при нападении врага, задержавшихся на койке сержанты стряхивали силой. Нас выгоняли на плац, где мы в любую погоду бегали кругами вокруг казарм, причём сержанты, вот удивление, не приказывали, сами стоя под крышей, а бежали вместе с нами! И это было для них как развлечение – они оказывались везде, то в голове строя, то сбоку, то в конце подгоняли пинками отстающих. Удивительно, но они не только наказывали нерадивых, но и поддерживали ослабевших, которых поначалу было много. И они учили: «Один за всех и все за одного» – это было, когда после состязались между собой разные подразделения, результат считали по последнему. А за проступок одного отвечал весь десяток – когда-то учитель рассказывал, так было в войске Чингисхана, покорившего почти весь мир! В нашем отряде были люди из разных провинций, плохо понимающие речь друг друга, – но это не имело значения, так как мы обязаны были очень скоро выучить русские команды – смирно, равняйсь, упали-отжались, куда прешь, урод, хальт, ферботен, гельб эффе! Наверное, Россия очень большая страна, раз там различные диалекты отличаются настолько сильно? Нашим взводным командиром был Товарищ Старшина Ковальчук – когда он был в добром настроении, я его об этом спросил. Он рассмеялся и ответил:
– Ну ты сказал, морда нерусская! То мы, а то фрицы – инструкторами, из вольнонаемных. Тебе еще повезло – а во второй роте есть такой обер-фельдфебель Вольф, так это зверь! Про него говорят, дай ему сотню мартышек, через месяц они у него будут все строем ходить и по приказу дышать!
И добавил, чуть подумав:
– Хотя, если теперь вместе в бой пойдем… А ведь ты прав, что мы, что Фольксармее, один черт! Так что считай, как у вас есть «северные» и «южные», то у нас мы, Россия, и «сильно западные», это которые фрицы.
С нами проводили «политработу» – русские офицеры, даже не сержанты, рассказывали, что в СССР нет помещиков. Государство предоставляет землю деревенской общине (русские называют это «колхоз») и за это требует даже не отдать, а продать заранее установленное количество продуктов по твёрдой цене («план»), остальной же частью урожая крестьяне вправе распорядиться самостоятельно, ну кроме совсем небольшого налога. Если же государство строит дамбы или каналы, то не сгоняет на это крестьян, а нанимает за деньги. А ещё русские крестьяне могут купить или взять в аренду трактор. Это как танк, только он тащит плуги, сразу несколько – как десять быков, и быстро – человеку не угнаться. Когда надо вспахать большое поле, это очень выгодно. Теперь колхозы создают и тут, на территории председателя Гао Гана, а вот на юге, что у Мао Цзе-дуна, что у Чан Кай Ши, земля остаётся у помещиков, которые берут за неё двойную плату – и для себя, и для правителя, и ещё любой воинский отряд может реквизировать то, что хочет для своих нужд. И кто будет с нами, тот после войны заживёт, как русские, сыто и справедливо! Это было настолько хорошо, что даже не верилось. И как я сказал, будущее после войны казалось нам слишком далеким, чтобы строить планы.
Но главное, нас учили искусству войны. Нам доверили оружие, и даже не винтовки, а автоматы ППС – до того, как стрелять из них, нас досконально учили их собирать и разбирать, чистить и смазывать. И сержант давал нам тумаки за нарушение правил – никогда не смей направлять оружие на товарища, не держи палец на спуске, если не собираешься стрелять (и даже не касайся его при сборке-разборке) и всегда относись к оружию как к заряженному. Зато у нас не было и несчастных случаев, какими изобиловала служба в армии любого «генерала» – погиб по своей или чужой глупости, тело закопали и забыли, виновнику (если жив) палки. Затем мы стреляли, сначала в спокойной обстановке, как в тире, затем в перебежке, в переползании, по внезапно появляющимся или движущимся мишеням. Стреляли настоящими патронами – я сбился со счета, сколько раз, но точно знаю, что больше, чем за все свои прошлые службы. Еще мы кидали настоящие гранаты – я подумал, что русские настолько богаты, что для них боеприпасы не имеют никакой цены, но сержант объяснил, к нам щедры потому, что хотят из нас сделать победителей. Нас учили закапываться в землю, как кроты, и ползать, как ящерицы, причём надо было пролезть под колючей проволокой, натянутой низко-низко, а над головой стрелял пулемёт, так что мы слышали жужжание пуль. Нас учили быстро, всем отделением или взводом, преодолевать препятствия – рвы, стены и, конечно, ту же колючку, причем условно «под током». Нас учили противотанковой обороне – как сидеть в окопе, на который наезжал танк, ревущий, как дракон, и сотрясающий землю, пропустить его над собой и бросить ему вслед деревянную гранату. Нас учили танковому десанту – удержаться на танке, когда он нёсся по полю, раскачиваясь, как лодка на бурной реке, а по команде спрыгнуть. Причем сначала мы делали это налегке, а после в полной выкладке, надев поверх рубах «разгрузки» – специальные жилеты с карманами под магазины и гранаты. Командиры клали туда камни и железо, чтобы мы привыкали к тяжести.
– Запомните, салаги, патронов много не бывает, – говорил Товарищ Старшина Ковальчук, – их или просто мало, или «мало, но больше не поднять». Как в бой пойдешь, так сам туда железа наложишь и на себя прицепишь, кроме саперной лопатки и магазинов к АК. Самое лучшее, конечно, это пластины от «нумер пять», штурмового снаряжения, которое по уставу лишь «бронегрызам» положено, – и даже они надевают непосредственно перед атакой, чтоб себя не изнурять. Зато держит не только осколок, но и пулю из пистолета или шмайсера с пяти метров, винтовочную где-то с полусотни. Более легкий, доспех «номер четыре», он же «пехотный», в нем, как привыкнешь, можно и подолгу в обороне сидеть, или от своей траншеи до вражеской, особенно если тебя БТР доставит до рубежа атаки. А вам дадут «номер три», он же «десантный» – жилет из одной бронеткани без пластин, наплечников и набедренников тоже нет – зато в таком виде не тяжко и в дальний рейд, пехом по лесу, по горам. Но люди опытные стараются детали от «четверки» или даже «пятерки» еще навесить – лучше уж вспотеешь, чем санбат или похоронка!
СССР это очень богатая страна, раз не скупится даже на своих солдат? В войске какого-нибудь «генерала» мне бы выдали ржавую винтовку (или даже бамбуковую палку, если сочли бы «нестроевым») и потрепанный мундир, нередко с характерными дырками и следами крови. Если повезет, могли добавить и ботинки. Причем за все это имущество непременно удержали бы из жалованья. А у советских мне, помимо обмундирования и обуви (новых, неношеных!), выдали еще стальную каску, уже упомянутый и очень удобный жилет, вещмешок, саперную лопатку, флягу, аптечку, туалетные принадлежности, железную кружку и «неприкосновенный запас» продуктов: сухари и банка тушенки. Правда, съедать это без дозволения командира запрещалось. Ну и, помимо всего этого, за каждым из нас, кроме автомата ППС, числились противогаз, противоипритный резиновый плащ и бронежилет «номер три», но до времени хранились под замком.
– Кто на своей армии экономит, тот будет тратиться на армию чужую, когда его победят и захватят, – сказал Товарищ Старшина Ковальчук. – И запомни, что ничего лишнего у тебя в мешке нет! Эх, салага китайская, не знаешь ты, что такое в окружении, а я с сорок второго на фронте, и это пережить успел! Ты учись и запоминай – если хочешь домой вернуться. И вообще, наш Суворов говорил – «тяжело в ученье, легко в бою»!
– Это как наш Сунь-Цзы, господин сержант?
– Бери выше! Суворов за всю жизнь сражался с турками, шведами, поляками, французами – и не проиграл ни единого сражения, при том что в большинстве из них враг превосходил его армию числом! Его «Науку побеждать» у нас офицеры изучают. А ваш Сунь-вынь скольких победил?
Достойный человек не может быть солдатом? Русские смеялись над этим и говорили – кто так считает, пусть не жалуется, когда придут враги, сожгут твой дом, убьют твою семью – а ты не сможешь их защитить. А у советских другое правило – не тронь наших, или умрешь! И спрашивали, что нам нравится больше? Через три месяца, когда мы втянулись в службу, – возвращаясь с полигона, после занятий на полосе препятствий, со стрельбой боевыми патронами, мы уже свысока смотрели на бегавших вокруг казарм новичков, которым пока не доверено оружие! Нас уже не под окнами гоняли, а могли внезапно поднять ночью и вывезти далеко, в горы и лес. Мы вели учебные бои, отряд на отряд, иногда даже со стрельбой друг в друга безвредными красящими пулями – или должны были пройти мимо постов и патрулей. И что-то изменилось в нас самих, мы больше не ощущали себя «кули войны», обреченными рано или поздно быть убитыми – нас учили убивать и побеждать, и мы были уверены в своих силах. Наверное, это же испытывали воины-монахи после Посвящения, пройдя «лабиринт смерти» и получив татуировку бойца.
Мой отец говорил мне когда-то – у кого учиться, гораздо более важно, чем чему учиться. Потому, когда мне и еще нескольким, кто считался лучшим в нашей «учебке» – так называли русские отряд, где мы служили, что было для меня еще одним потрясением, выходит это всего лишь школа для новичков, а не отряд воинов? – предложили выбор, под чьим начальством продолжить службу, я выбрал тех, кто, как мне показалось, наиболее заботился о своих людях. Кто учил нас – «не смей погибнуть по дурости или неумению – и товарищей подведёшь, и приказ не выполнишь. Тебя Отечество учит и кормит, для того чтобы ты побеждал».
Значит, такой начальник, заботясь о своей жизни, будет беречь и наши. Может быть, моя жизнь стоит дешево. Но для меня она очень дорога.
Что, и эти когда-то успели нас победить? Да, не подскажете, с кем они воюют после уже шестой год – в Европе меньшего времени хватило, чтобы всю посуду переколотить? С Вьетнамом – не знаю такой великой державы! Но, наверное, это сильная держава, раз Франция, сама заявляющая о статусе таковой, уже получила оттуда гробов больше, чем за всю кампанию сорокового года, а конца не видно! Интересно, если бы Вьетнам граничил с Францией, лягушатники уже сдали бы Париж?
Что, мы якобы обещали это еще тогда? Так французы тоже многое обещали, например, провести референдум в Лотарингии и эльзасском Бельфоре! Как мы честно провели, в Австрии, Силезии, Судетах, в остальной части Эльзаса – кому-то страшно, что и лотарингцы точно так же выберут фатерлянд? Однако же пока что я вижу, что всех, кто заикнется, что «Бельфор это не Франция», французская жандармерия хватает и бросает в тюрьму без всякого суда.
В их Национальном Собрании опять говорят о «естественной границе по Рейну»? И что мы сами даем повод, поскольку формально между Францией и ГДР не подписан мирный договор, а лишь перемирие? Что ж, месье – Фольксармее к вашим услугам! Только пусть на этот раз президент и прочие дождутся нас в Париже, а не спешат удрать в Англию. А то выйдет невежливо, мы-то придем, дорогу еще не забыли – а хозяев дома нет!
Где это видано, чтобы одна из великих европейских держав, в число которых без сомнения входит и ГДР, капитулировала перед государством уровня Вьетнама? Или даже еще более слабым, раз не может его победить?
День Независимости – самый великий американский праздник! Фейерверки, парады, карнавалы, шествия, концерты, ярмарки. Хотя в том далеком 1776 году, Джон Адамс написал, дословно: «
«Первый толстяк владел всем хлебом в стране, второй – углем, третий скупил все железо». Юрий Олеша в своей детской книжке был в принципе прав – ну в чем различие, что Больших Людей в такой стране, как США не трое, а побольше? И им вовсе не обязательно каждому владеть монополией на один товар – зачем, если есть пакеты акций на фондовой бирже? И, в отличие от карикатурных капиталистов с плакатов «Окон РОСТа», у них не было подвалов, набитых мешками с золотом – капитал должен быть в обороте, приносить прибыль!
Прибыль была Богом, в которого верили они, искренне называющие себя добрыми христианами. Но лишь в Средневековье воевали за распространение христианской веры. Сейчас же высшей целью было – получить наибольшую прибыль. И если для этого надо было разрушить целые страны, убить миллионы людей – вопрос был, насколько выгодно это будет нам?
– Китайский проект не продвигается, – сказал Первый, на вид лощеный джентльмен, представляющий финансистов Новой Англии, – но исправно поглощает деньги наших налогоплательщиков. И что еще хуже, времени нет и у нас. Выводы моих аналитиков однозначны: без новых рынков сбыта, нас ждет как минимум резкий экономический спад, как максимум новая Депрессия! А рынков нет: Латинская Америка себя уже исчерпала, Восточная Европа потеряна, африканские негры ленивы и бедны – расклад по миру в докладе, с которым вы, джентльмены, уже ознакомились. И все это следствие «недопобеды» в войне, итогом которой предполагалось не только прямая добыча, захват чужих активов, но и установка для всего мира наших правил игры, а доллара – единственной резервной валютой. Простите, что повторяю эти азбучные истины, – но вопрос сейчас стоит так: или мы резко сорвем банк, решив наши проблемы, или эти проблемы нас утопят! Маньчжурия и Корея кажутся наиболее легкой добычей: полагаю, там у Советов менее сильная позиция, чем в Европе? А кроме того, существует Договор с Китаем от 1922 года, пока не отмененный – согласно которому, державы (в списке которых СССР нет) имеют равные права с китайским правительством, на всей территории Китая, к коей по международному праву принадлежит и Маньчжурия! Надо всего лишь восстановить законный суверенитет генералиссимуса Чан Кай Ши над всей китайской территорией – и осваивать «China utile», «Китай полезный». Предполагалось, что это случится еще два года назад – если я не ошибаюсь, Чан Кай Ши, начиная войну в 1946 году, обещал, что разобьет коммунистов за год-два, и где это? Мне надоело слушать каждый раз – «осталось совсем немного, победа уже близка». Дьявол меня возьми, мы поставили этой макаке военного снаряжения на сумму, сопоставимую с ленд-лизом в Англию в ту войну! И где результаты наших вложений?
– Коммунисты фанатики, это общеизвестно, – заметил Второй, толстяк с сигарой, похожий на карикатурного буржуя, в изображении советских плакатов, промышленный барон Среднего Запада, военные заводы Детройта и Чикаго, – а у нашей макаки плохо с боевым духом. И кроме наличия оружия, важно еще и умение его применять. Кроме того, особенности местности не позволяют использовать техническое превосходство. Боеспособной авиации у макак фактически нет – как еще назвать аварийность шестьдесят процентов, в небоевых условиях? Нет танковых частей – в лучшем случае есть отдельные, обученные нами, экипажи. Артиллерия не умеет ни взаимодействовать со своей же пехотой, ни стрелять с закрытых позиций. Налицо лишь огромное количество пешего мяса, обученного на уровне, в лучшем случае расходного материала прошлой Великой войны. Мои люди побывали на фронте – согласно их донесениям, там невероятная комбинация из «странной войны» тридцать девятого года и верденских баталий за избушку лесника. Разница лишь в том, что во втором случае сторонам приходится пополнять истраченное пушечное мясо – которого в Китае пока еще много. Так воевать можно до конца века – пока не закончатся китайцы!
– О чем речь, – согласился Первый, – и сколько еще мы намерены это терпеть?
– Конкретные предложения? – вступил в беседу Третий, похожий на ковбоя, и в самом деле сколотивший состояние на техасской нефти и торговле скотом. – Наш Дуг бьет копытом и клянется, что если дать ему полную свободу, он выметет всех комми из Китая железной метлой! Мне кажется, он искренне обижен, что первым полководцем Америки считают «Айка» Эйзенхауэра, а не его. «Айк вымел гуннов из Франции, поскольку ему никто не мешал – как мне, так же вышвырнуть коммунистов и русских из Китая».
– С русскими пока рано, – сказал Второй, – далеко не факт, что мы останемся в прибыли после большой драки. Наше превосходство не столь велико, чтобы победа была не чересчур затратной. И это при условии, что у Советов нет туза в рукаве.
– А при чем тут это? – удивился Первый. – Джентльмены, а вам не кажется, что война между нами и Россией уже идет? Просто и мы и они воюем «по доверенности», если можно так сказать: от нас макака Чан, от них макака Мао. И в случае полной победы, наша макака Чан, усилившись до всего Китая, бьется уже с новой русской макакой, кто там в Маньчжурии сидит? А после и Корею можно так же, и Монголию, отчего нет? Мы ни при чем – мы лишь смотрим, запасшись попкорном.
– Было уже, – сказал Третий, – в тридцать девятом, желтомордые попробовали так с Монголией. И что вышло?
– А мы не япошки, – ответил Первый, – русские не посмеют! В конце концов, можно заключить договор – белые господа не вмешиваются в драку макак? И высокие принципы гуманизма привлечь, в обоснование. О нерасширении пространства конфликта и блокаде поставок оружия воюющим сторонам, как это в Испании было, хе-хе!
– Если я правильно понял, мы сейчас обсуждаем именно наше вмешательство, – произнес до того молчавший Четвертый, с военной выправкой, но не кадровый военный, а представитель деловых кругов Западного побережья. – И пока я не услышал, как вы это представляете? Китай огромен – японцам не хватило миллионной армии, чтобы его покорить. Вы собираетесь в Штатах объявлять мобилизацию? Чтоб воевать с китайскими красными – против которых мы уже пять лет слали помощь нашей макаке. Возникнут неудобные вопросы – куда все это делось и кто виноват?
– Поддерживаю, – заметил Второй, – и простите, вам французских шишек мало? Что ответили немцы на французское требование в ООН – вся Франция в истерике, однако колбасники абсолютно правы, цинично говоря. Увязнув во Вьетнаме, французы расписываются в собственной военной немощи, подрывают свои финансы и экономику, как на полноценной европейской войне – и что существенно, уже не могут из этого болота вылезти, это будет уже собственным признанием своего позора и бессилия. Кстати, я так понимаю, мы туда влезать пока не намерены?
– Не намерены, – подтвердил Третий, – довольно пока с французов нашей материально-технической помощи, за которую они платят, пока. А как не смогут, тогда…
– Но я вспомнил про Вьетнам по другому поводу, – сказал Второй, – вам не кажется, что для нас существует такая же угроза увязнуть в Китае? У макаки Мао, надо признать, очень хорошо выходило организовывать партизан, не хуже, чем у русских. А у макаки Чана отчего-то не получалось с повстанцами бороться – могу предположить, что даже заняв всю «красную» территорию, он столкнется с еще большей проблемой. Тараканов давить легче, когда они открыто собрались в кучу, чем когда расползлись и попрятались по углам. Ну и как вы видите нормальный рынок и работающую экономику – в стране, где за каждым углом повстанцы?
– Значит, надо накрыть всю кучу разом, – заявил Первый, – одним большим тапком, джентльмены. Вы знаете, каким!
Повисло молчание.
– Если я правильно понял, речь идет о «столице» Мао, Сиани? – наконец спросил Второй. – Положим, китайцев не жалко, их в тридцать первом году в наводнение утонуло четыре миллиона, в тридцать восьмом еще миллион. Но там ведь есть и советская миссия, черт побери, сколько – сто, двести человек? Вы Третью мировую войну хотите развязать?
– А сколько американских парней погибло на «Пэней» в тридцать седьмом? – рявкнул Первый. – Мы что, после объявили войну япошкам? Мы ведь тоже можем разозлиться – или Джо так хочется получить Бомбы еще и на Москву, на Ленинград? Дипломаты отпишутся, не впервой. Можно, в конце концов, что-то русским после и уступить за это.
– Если в игру не вступит «фактор Икс», – произнес Второй, – и тогда, если он действительно существует, нам останется лишь молиться. Гитлер ведь тоже, наверное, считал, что у него все козыри на руках?
– Если он существует, – задумчиво повторил Третий – за пять лет не удалось раскопать ничего определенного, ни одной прямой улики. А ведь такие люди работали, столько потратили… И улов – лишь что-то косвенное, только вероятность вроде бы логичной гипотезы – но остающейся лишь таковой. Может, все же мы имеем дело с грандиозным блефом Джо?
– Насчет «Икс» есть интересное предложение, – сказал Первый, – джентльмены, я тут имел беседу с мистером Даллесом-старшим. Он предлагает провести эксперимент, для добычи информации, так сказать, разведку боем. Поскольку предполагается, что «Икс», то есть потомки, пришельцы, кто там еще, вступают в игру лишь при значительной и реальной угрозе для русских. Они же не вмешались 22 июня? Значит, не ударят немедленно и здесь. Но будет какая-то активность по подготовке их вмешательства, особенно со стороны тех, кто их клиент на этой стороне. А мы проследим – может, что-то и заметим, и вытянем!
– Дергать тигра за усы? – спросил Второй. – Как знаете, но я против. Уж очень плохо кончил предыдущий экспериментатор!
– А я «за», – сказал Третий, – приведенные доводы, что «Икс» не вмешается, по крайней мере немедленно, мне кажутся очень весомы. В то же время неопределенность в таком вопросе сильно мешает разработке дальнейших стратегических планов. Думаю, что для Америки жизненно важно установить, что собой представляет этот фактор… экспериментально, если уж не остается другого столь же надежного пути. Придется, правда, смириться с некоторыми потерями в эпицентре вмешательства «Икс», если таковое произойдет. И внутриполитической реакцией на это здесь, в Штатах. В Сенате, Конгрессе, в прессе и на бирже.
– Все будет подано как инициатива генерала Макартура, злоупотребившего властью и доверием, – ответил Первый, – в крайнем случае придется пожертвовать мистером Джоном Ф. Что до президента, то полагаю, возможно его убедить, чтобы он хотя бы не мешал? В конце концов, что мы теряем? Дуг явно заигрался и грезит о триумфальном прибытии в Штаты, подобно Цезарю. И если он вместо этого окажется по уши в дерьме – кто-то против, джентльмены? Не хотелось бы прибегать к крайним мерам – дурака не жалко, но зачем создавать опасный прецедент?
Поделиться книгой: