В мозгу Чарльза Деэ ещё бродили мысли о дирижабле, но в его понятии этот летательный аппарат нечто совершенно ненадёжное и медленное, а потому кэптен всё же уверял себя, что это приближается скоростной катер.

Именно это представление о неуклюжести не дало времени среагировать!!!

Звук нарастал быстро! Неприемлемо быстро, чем наконец вызвал тревогу! Буквально упав на голову!

– Сэр! – прокричал кто-то из офицеров, указывая за корму. – Там! Что-то выше!

– Сверху!

С момента первого предположения «Сверху!» прошло не более пятнадцати секунд!

* * *

– Уже́? – Осечкин смотрел на показания дистанции радара.

Увидев, что Шабанов пристегнулся, чего тот в полётах делал не часто, бортинженер следом тоже потянулся за ремнями.

Пилот тем временем быстро, но цепко удостоверился в нормальных показаниях приборов.

По-настоящему летать он научился в Афгане, где… в общем, как говорится, «хочешь жить, умей вертеться», вот они и «вертелись» там, обходя инструкции и запреты, действующие в строевых частях.

Ми-8, в отличие от «затяжелённого» в пилотировании «крокодила», более лёгок и «летуч»3. Пологое пикирование для этой, пусть и транспортной машины, вполне осуществимо. Правда, при таком манёвре имеют место быть всякие неприятные нюансы… Например значительная просадка при выводе из пикирования. На что имеются необходимые таблицы: соотношение горизонтальной скорости и потери высоты. Единственным непредсказуемым фактором оставалась висящая под брюхом байда в виде связки бочек, что потребовало лишней головоломки расчёта веса груза и его сопротивляемости набегающему потоку воздуха.

Шабанов заученно засучил по тумблерам и кнопкам:

…устанавливая шкалу авиагоризонта в нулевое положение…

…выводя вручную значение высоты начала вывода из пикирования…

…фиксируя угол шага винта…

…снимая нагрузку с ручки управления, тем самым балансируя машину…

Ввод в пикирование осуществляется плавным отклонением ручки от себя. Но получилось немного резковато (видимо, из-за груза), и не предупреждённый Осечкин ахнул, подавив мат, ощутив на некоторое время приступ невесомости.

Вертолёт пошёл в пологое пикирование.

Двигатели выли чуть в новой тональности – при вводе в пикирование наблюдается уменьшение частоты вращения несущего винта.

– Угол пикирования – двадцать! – бортинженер уже вёл свой контроль.

– Высота!

Ответ…

– Скорость?!

– Оптимально. Идём!

Вертолёт нырнул в пелену.

– По логике, крейсер должен стоять носом к ветру, а стало быть – заходим с кормы?

Шабанов не ответил. Он был занят управлением, удерживая машину от крена, следя по авиагоризонту за углом тангажа.

Скорость росла, и чувствовалась увеличивающаяся тяга винта – на ручке появилось давящее усилие. А также закономерное лёгкое скольжение влево. Компенсировал. Управляемое падение было стремительным.

Запищал сигнализатор высоты радиовысотометра.

– Командир! Выходим! Высота!

– Слышу. Вижу, – голос пилота совершенно спокоен.

– Скорость – двести пятьдесят.

Шабанов плавно потянул ручку управления на себя. Почувствовалась перегрузка.

Обычно при скорости до 250 км/ч вертолёт легко и охотно выходит из пикирования, но в этот раз просадка всё же оказалась больше расчётной.

– Командир – высота!

Поверхность летела навстречу.

«Да! Перебор, – не теряя самообладания, подумал Шабанов, потянув на пробу ручку чуть сильнее. Машина сразу задрожала, что говорило – надо уменьшить угловую скорость. – Тут ещё Слава паникует. И не заткнёшь его».

Слава паниковал:

– Командир! Высота! Сбросим балласт?

– Дурак! «Подпрыгнем» и лопастями (прогнутся вниз) вдарим по хвостовой балке.

«Миль» держался уже почти горизонтально, но продолжал снижение.

– По-моему, я его вижу!

Внизу рассеянные, пожираемые туманом лучи – мишень сама себя выдавала мельтешением прожекторов.

– Вот тебе и цель! Готовься к сбросу.

Английский крейсер – вид почти идеально с кормы. Лучи прожекторов джедаевски полосуют туман и поверхность моря. Но ни одного вверх.

Вертолет, наконец, вышел на горизонталь, и теперь пилот снова тянул его выше. Выше мачт корабля.

Всё внимание было на переднюю полусферу.

– Сброс по моей команде! – Спокойствия и у Шабанова как не бывало.

– Мачты! – почти воет Осечкин. – Мачты зацепим!

– Сброс!

Мачту… грот-мачту задела сброшенная связка бочек. Разорвалась сетка, рассыпая груз от миделя до носовой надстройки.

* * *

Это было нечто совершенно невообразимое – примерно в двухстах ярдах со стороны кормы из тумана вывалился нечто, воя, казалось, совершенно невыносимо давящим, бьющим по перепонкам звуком. Кэптен Деэ орал, но сам себя не слышал!!! Лишь что-то больше похожее на «А-а-а-а!».

Оборвав свой бесполезный крик, подумал: «Господи Иисусе, всё-таки дирижабль?! Он несётся прямо на нас! Да он падает!» Чарльз Деэ замахал руками, пытаясь хоть так отдать какие-то распоряжения оцепеневшим офицерам.

Он и сам на мгновение замер, глядя, как неузнаваемый, а потому невообразимый аппарат, грохоча с жутким свистящим пришёптыванием, пролетает выше. И часть этой непонятной конструкции цепляет топ-мачты, падая… падая прямо на крейсер.

А потом пыхнуло оранжевым клубком огня, захлёстывая брызгами жидкого пламени и мостик.

* * *

– Твою мать! Хренов камикадзе! – орал бортинженер.

Заложив разворот, Шабанов смотрел на результат атаки – бело-розовое зарево внизу просматривалось отчётливо. Доложился:

– Я борт «три полста», груз сбросил. Наблюдаю обширный пожар.

– Добро, – ответили с ледокола.

Снова вернулось спокойствие. Заткнулся и бортинженер.

«Миль» послушно полез на тысячу метров вверх. Стрелка гирокомпаса выставилась почти на восток.

– Возвращаемся.

* * *

Лишь одна из бочек бездарно канула в море. Сработавший в ней инициатор подрыва успел воспламенить содержимое, и у борта «Бервика» расползлась горящая маслянистая лужа.

Остальные «гостинцы» рассыпались, раскалываясь, расплёскивая сгущённую субстанцию. Огонь почти мгновенно перекинулся от одной горючеопасной лужи до другой, охватив довольно большой участок от миделя до фок-мачты.

Экипаж до утра боролся с возгораниями, столкнувшись с неведомой для себя проблемой – липучей, никак не желающей тушиться дрянью. Пожарные расчёты выбывали, получая ожоговые травмы. Доставалось матросам и от детонации боеприпасов артиллерии среднего калибра, поданных к орудиям, как ранее думалось, «продуманно заблаговременно».

Офицерам и кептэну Деэ поначалу повезло – их лишь заляпало с разбившейся бочки, наполненной только бензином. Позже их, обгоревших в разной степени, разместили в лазарете.

Но основным коварством оказались выделяющиеся при горении напалма ядовитые газы, от которых люди умирали на лазаретных койках уже по пути домой.

Флагманский «Суворов»

В ночь корабли подсвечивались топами, перемигивались дежурными огнями брандвахты, щетинились лучами прожекторов, высвечивая, пугая тенями торосов.

Туман едва позволял высмотреть ближайшего мателота, курящегося дыханием топок, гоняющих пар кочегарок – обогреть утробу корабля и людей.

В адмиральском салоне подле стола с разложенной картой застыла всё ещё подтянутая, закованная во флотский мундир фигура командующего.

«Подтянутая» сказать было бы не совсем правильно, скорей всё ещё крепкая. Однако годы брали своё, и некогда бравый адмирал погрузнел усталостью почти шестидесятилетнего человека, вся бравость которого трансформировалась в невыносимый характер.

А спустя всего три часа Зиновий Петрович совсем расклеится под действием напряжённого ожидания, частично алкоголя и дрянного состояния хронического недосыпа.

Но не полетят, разбиваясь, пресловутые «зрительные трубы». Историю как всегда любят приукрасить или, наоборот, извалять в неправде.

Рожественский, несомненно, был крайне вспыльчив, нетерпелив, авторитарен, но никаких адмиральских жалований не хватит возмещать ущерб короне (сколько их там упоминалось – «труб зрительных – 50, биноклей – 100»). А потому количество расколошмаченной именно Зиновием оптики можно смело минусовать, а то делить на два… три.

Ныне же он, находясь в салоне, где у него имелись свои… личные (милые сердцу) вещи, и вовсе не давал волю рукам, выплёскивая и одновременно гася свой гнев (рюмку за рюмкой) коньяком.

Имея общее представление, как ледокол будет вызволять эскадру, адмирал намеревался предъявить пьяной матросне на «Ослябе» ультиматум: «Коль не сдадите зачинщиков, не восстановите дисциплину и порядок, останетесь сидеть во льдах, тогда как остальные уйдут к чистым во́дам».

Бросать корабль, конечно, ни в коем случае он бы не стал, но думал, что бузотёры вряд ли будут долго упрямиться.

Но прошёл час! И если следовать логике и нежеланию потомков показывать своё уникальное судно наблюдателю-британцу, громадине-ледоколу уже давно следовало заниматься кораблями его эскадры, освобождая из ледового плена.

Час назад сигнальщики докладывали о наблюдаемом свечении в той стороне, где должен был торчать британский крейсер.

Рожественский поднимался на мостик, долго глядел в бинокль, в темноту. И вроде бы даже что-то видел, когда гонимый умеренным ветром туман открывал прорехи в своей пелене.

«Действительно – похоже на зарево. Не значит ли это, что потомки всё же поступили по-своему и подожгли крейсер?»

И почти тотчас, переступив через упрямство, приказал отбить телеграмму за разъяснениями. Так как, если диверсия имела место быть, то…

Тут в голове у командующего выскакивали разные домыслы: «Какова эффективность воспламеняющих средств, которыми попотчевали „англичанина“? В каком он будет состоянии после локализации пожара? Не ответят ли на вызов британцы, открыв огонь по эскадре (не сейчас, а когда рассветёт)»?

А тактическое преимущество перед обездвиженными, вытянутыми в колонну кораблями у «Бервика» имеется.

Но прошёл ещё час – ни ледокола, ни ответа по «искровой».

«Надо же! Отомстили. Не отвечают», – на удивление без злобы подумал Рожественский и было потянулся к распределительному блоку, чтобы в который раз вызвать радиорубку – спросить «есть ли ответ?», но понял, как унизительно он будет выглядеть в глазах телеграфистов, – словно с протянутой рукой.

И протянул руку к ополовиненной бутылке.

«Что ж, – слегка поморщившись от крепости напитка, решил адмирал, – уместно будет зарядить орудия. Перед рассветом. И если поведение англичанина покажется угрожающим…»

И прождал-промаялся ещё час, пока не пришёл в то самое «расклеенное» состояние.

И в итоге, раздав наставления флаг-офицерам, увалился спать. Мучаясь остаток ночи тяжёлым и дёрганым сном.

А утром, почти не отдохнувший, с набрякшими мешками под глазами с нескрываемым удовлетворением и удивлением выискивал (и не находил), глядя в бинокль, английский корабль.

«Вот черти – сработало!»