Сдвинув на столе кучку барахла, отставной моряк водрузил туда саквояж.

— Благодарствую. Среди французских публикаций я нашел замечательно остроумные идеи.

— А как у вас с английским, Александр Федорович?

— Хуже. В британских портах мог изъясниться, не более.

— Это поправимо. Могу перевести самые интересные заметки. А по-немецки, увы, и я — нихт ферштейн. Но, судя по картинкам, германцы не додумались, ни до чего оригинального. Прошу осмотреться, я на минуту — проявить фотопластинку.

К моменту, как Петр вынырнул из глубин своего царства, вытирая руки пятнистой от реактивов ветошью, прошло гораздо больше минуты, чай давно остыл, однако контр-адмирал потерял счет времени и продолжал разглядывать собранные здесь богатства. Чтение вырезок из саквояжа и коллекция новоявленного коллеги убедили его — он отстал от жизни. За долгие годы работы над снарядом он лишь вскользь просматривал сообщения о попытках других конструкторов, вычленяя главное — на моторном аппарате тяжелее воздуха покуда никто не полетел. Самохвалов начал с того, чему Можайский посвятил несколько месяцев в середине далеких семидесятых — с изучения и обобщения достижений и ошибок предшественников. Что же, и ему возвращаться назад, к исходной точке? Поздно.

Усевшись за обширный письменный стол и сложив руки на стопке кожаных папок — свободного пространства на столешнице не наблюдалось, — хозяин кабинета продолжил, будто прервался секунду назад:

— Французы и англичане наэкспериментировались вплоть до доказательства следующих фактов. Во-первых, пилотируемый полет на аппарате тяжелее воздуха возможен. Во-вторых, аппарат должен иметь неподвижное крыло или несколько друг над другом для создания подъемной силы — всякие махолеты или, по-французски, орнитоперы слишком сложны для передачи усилия от двигателя. В-третьих, механический двигатель с малыми крылышками на валу наподобие архимедова винта дает достаточное горизонтальное усилие для движения аппарата и набора скорости, при котором подъемная сила крыла оторвет его от земли.

— Так точно. Это было известно еще к 1880 году, когда я проектировал снаряд.

— С тех пор испытатели продвинулись в изучении полета птиц. Я тоже, как видите, усердствовал немало, о своих выводах расскажу позднее.

— Петр Андреич, поверьте, в наблюдении за птицами, особенно морскими, я также провел немало часов. Человек взлетел на воздушном шаре — такого не было в природе, оснастил корабли паровыми машинами: все его успехи от придумки нового, чего Бог до нас не сотворил.

— Искренне согласен, коллега. Иначе я бы тоже ломал голову над машущей конструкцией. Но парящая птица подчиняется тем, же воздушным законам, что и рукотворный аппарат с неподвижным крылом. Птицы да летучие мыши — пока наши единственные учителя. Кстати, о мышах. Они летают гораздо хуже и не способны к планирующему полету. Насекомые и птичья мелочь — тоже. Почему? Крупные пернатые хранят секрет, который нам с вами предстоит раскрыть. Итак, Александр Федорович, вы со мной?

— Не знаю, молодой человек. Полагаю, мы и дальше сможем обмениваться идеями, но каждый будет строить свой аппарат.

— Кстати, давайте проведаем ваш снаряд. Если можно, конечно. Он по-прежнему в Красном Селе?

— Так точно.

— Скажем, завтра, часов в девять я приготовлю экипаж.

На этом контр-адмирал откланялся. Он был готов еще и еще рассматривать Петины фотографии, подшивки и альбомы, но чувствовал себя нахлебником, не способным дать что-то взамен водопада информации. Суровая, справедливая и гордая натура старого военного несовместима с иждивенчеством. Таков один из парадоксов знаменитой и непостижимой русской души. Выпрашивая и растрачивая казенные средства безо всякого позитивного результата для Отечества, Можайский не считал себя паразитом. А что-нибудь безвозмездно забрать у частного лица не позволительно с позиций дворянской чести. Хотя дворянин — лицо служивое именно по отношению к государю и казне. These mysterious Russians...

Всю долгую дорогу до приюта воздухолетательного снаряда Петр, запахнувшись полостью, спасавшей путников от холода в открытом ветрам кабриолете, разглагольствовал на тему птичьего полета.

— Птичье крыло создает удивительную подъемную силу даже при малой скорости набегающего потока. И, кстати, небольшом сопротивлении потоку, иначе она не могла бы столь успешно двигать вперед. Этот секрет я хочу вырвать путем длительных экспериментов над разными профилями крыльев. Меня другое волнует, как они умудряются лихо управлять парением? Тут — просто ума не приложу.

— Хвостом управляют, какой уж секрет.

— Я и раньше так думал, и многие европейские авторы статей — тоже. Но не вяжется это со снимками голубей.

— Петр Андреевич, у вас голубиные снимки мазаные.

— Так-то оно так. Перьев на крыле не видно. Но положение отчетливо понятно. И вот что я выяснил. Когда голубь в вираж входит, линия хвоста остается примерно параллельной линии крыльев. И вправо-влево сизарь хвостом не машет. Понимаете? Перья хвоста работают у него только как руль высоты. Если, конечно, нечеткие фото я правильно истолковал.

— Пожалуй. Птица им наклон вперед и назад регулирует. У нас на флоте это называется дифферент корпуса судна.

— Для летательных аппаратов французы слово специальное придумали — тангаж. Но меня больше поворот и бортовой крен волнуют. Тут с флотом вообще все по-разному. Кораблю пристало на ровном киле стоять, любой крен во вред.

— Почему же? Парусник всегда на подветренную сторону кренится. Лишь бы угол оставался в пределах допуска.

— Но вы же на флоте с креном боретесь. Балласт увеличиваете, целую теорию о метацентрической высоте выдумали. Никакой капитан в здравом уме специально корпус не накренит. Разве что от ракушек очистить. И рыбы в пруду так же плавают, я сам наблюдал. Поворот проходит только в горизонтальной плоскости, взмахом хвоста, а у корабля — поворотом руля, он точь-в-точь как рыбий плавник, но огромный. Отвлекся, простите, сейчас к птицам вернусь. Так вот, они поворачивают с закладкой виража, кренятся внутрь поворота и летят как по внутренней поверхности огромной воронки. И, знаете, что самое поразительное? Они входят в крен с легким движением крыльев. Не взмахом, а так — чуть шевельнул сизарь рукой, она уже выше, вторая ниже, и давай круги нарезать. А вот что именно он делает — подымает, нагибает или перекручивает крыло, не могу понять, сколько бы хлеба и фотопластинок не извел. Понятно, что нашему аппарату вертикальный руль направления не понадобится, максимум — аналог спинного плавника рыб для курсовой устойчивости. Достаточно руля высоты и руля крена. Хочешь повернуть налево — наклони аэроплан влево и подними хвостовое оперение, потом выровняй машину. Вы у птиц вертикальный хвост видели?

— Нет, только у рыб.

— Сиречь, водная и воздушная среда свои условия диктуют, разные.

Петр ненадолго замолк и задумался.

Контр-адмирал окинул взглядом неторопливо проплывающие пригороды Питера и спросил:

— Как вы себе представляете программу работ по строительству аэроплана? — Можайский, отдавая должное эрудиции и энергии своего спутника, воспринимал его по-прежнему как анархически неорганизованного богатого купеческого сынка, не способного к планомерному труду. Но Самохвалов снова его удивил.

— Весь путь разбивается на несколько последовательных этапов. Возможно, когда мы продвинемся вперед и вместо чиста поля увидим новые проблемы, добавятся следующие этапы. Пока могу рассказать, что очевидно ныне. Во-первых, необходим близкий к идеальному глайдер с правильной формой крыла, способный нести человека и мотор. Здесь потребуется серия экспериментов на моделях, математические расчеты результатов и новые эксперименты. Для этого вы и нужны, Александр Федорович, опытный инженер и математик. Мое образование широко, но, к сожалению, не основательно. Во-вторых, требуется система управления креном и тангажем. С рулем высоты понятно, а как контролировать крен, пока никто не знает. Не делать же все крыло подвижным, как советовал ваш друг Паукер, — при упоминании немца, создавшего проблемы по открытию финансирования в начале проекта, Можайский недовольно поджал губы. Петя продолжал трещать:

— Допустим, мы построили аппарат, который совершает управляемый планирующий полет с человеком на борту, англичане называют воздушного кучера pilot, и грузом вместо мотора. Неважно, как его запускать — с обрыва, с конного буксира, с аэростата. Лишь бы аппарат преодолел по горизонтали в разы большее расстояние, чем потерял начальной высоты, хорошо управлялся и не разбился на приземлении. Вот тогда мы дойдем до места, где вы забуксовали, — поиск подходящего аэропланного двигателя, достаточно легкого и тяговитого.

— Как же вам видится третий этап?

— Понятия не имею, — Самохвалов пожал плечами.

— ?!

— Первые паровые машины на судах и мануфактурах давали мощность от трех до восьми лошадиных сил, а весили десятки пудов. Сколько весит современный судовый 600-сильный двигатель? Да и локомотивные моторы скоро подберутся к тысяче лошадей. Но не уверен, что мы взлетим на паровике. Каждый год из Европы и Америки приходят сообщения об экспериментах с продуктами разгонки нефти. За пару-тройку лет, затраченных на подготовку планера, что-нибудь изобретут. По прикидкам, без расчетов, нужен мотор мощностью не менее пятидесяти лошадиных сил и массой до полутораста-двухсот килограмм с пропеллером и запасом топлива. Или ракета.

— Ракета?

— Конечно. Если пороховой заряд, как в потешных патронах для фейерверков, разгонит глайдер ввысь, а пилот совершит управляемое парение, мы с вами, дорогой адмирал, войдем в историю как авторы первого аэроплана. Понятно, что для нашей мечты о долгом полете порох не подойдет. О, я вижу по вашим глазам, вы уже мысленно примерили пиропатроны к воздухолетательному снаряду Можайского? Не трудитесь, уважаемый. Аппарат не имеет приспособы для поддержания устойчивости по крену. Его запуск в небо — верная смерть пилота. Зря я вам сказал про порох. На ракетной тяге можно набрать высоту, не более. Все равно, что на конной, как на большом воздушном змее. Уверен, что вертикальный руль и ракетный мотор в воздухе никогда не понадобятся.

— Это одни рассуждения, — отмахнулся Можайский. — Скоро вы увидите практически готовый аппарат и перемените свое мнение.

— И даже увековечу, — Самохвалов погладил большой кофр с камерой Kodak.

— Петр Андреевич, потрудитесь не употреблять выражений вроде «мы построим» и «мы войдем в историю». Я признателен за свежие мысли, но у меня своя дорога и одна цель — закончить мой снаряд.

— Как скажете, любезный Александр Федорович, — ответствовал тот и продолжил монолог о птичьем полете.

Аэроплан издали казался рукотворной птицей, выглядывающей поверх остатков поваленного забора. Огромные прямоугольные крылья, казалось, в любую минуту готовы унестись в небо. Но вблизи картина оказалась столь удручающей, что Петя, критически склонив голову, заявил, что не станет фотографировать ЭТО.

— Вообще говоря, ваше превосходительство, когда вы сюда наведывались в последний раз?

— В прошлом году, — ответил конструктор и, развернувшись корпусом, раздраженно добавил: — У меня нет лишних денег на поездки.

— Понятно, — не стал комментировать Самохвалов, который заметил ветхую лестницу и полез по ней в гондолу.

Из отчетов Главного штаба он знал, что последний запуск машин производился в 1885 году, почти четыре года назад. Но о содержании аппарата круглый год под открытым небом на почти неохраняемой территории он и не догадывался.

Лодка, не просмоленная, как флотская шлюпка, за несколько лет и зим растрескалась и потекла. Может, и к лучшему — талая вода свободно стекала сквозь щели в днище. Паровых машин не было, как и котла с топкой, конденсатора и сепаратора. Тросы над пустыми станинами грубо оборваны — безвестные герои, снимавшие паровые машины, явно торопились. Без тросов фермы хвостового оперения вместе с задней частью конструкции повалились вниз.

С пилотского места крылья выглядели очень странно. Обтянутые из экономии только с нижней стороны каркаса, они обвисли под гнетом льда и растаявшего снега. Через многочисленные прорехи чернела земля.

Петр спустился вниз. Отряхнул деревянную труху с английского драпа, огорченно потер масляное пятно. Его черный спутник недвижимо стоял у переднего пропеллера, прижавшись лбом к потемневшей, покоробившейся лопасти. Деревянно-матерчатый урод с опущенным хвостом был подобен усталому мерину перед скотобойней, с которым хозяин ведет последний безмолвный диалог.

— Вы велели снять машины?

Можайский покачал головой. Ничего удивительного. Рядом воинская часть. Не крадут только в одной армии мира — из оловянных солдатиков. Здесь русская пехота. Вряд ли стоило ожидать другого.

Самохвалов с тоской оглядел почерневшие крыльевые балки с грубыми деревянными нашлепками — следами ремонтов после ударов оземь. Интересно, подумал он, если от пробежек и попыток подскоков горе-аппарат лупил плоскостями по грунту, как на нем летать? Верно, сидящий в люльке механик не потянул рычаг подъема, дабы не улететь к Богу на этом корче. Нестреляющая Царь-пушка, незвонящий Царь-колокол и нелетающий Царь-аэроплан — многовато царей-бездельников на одну многострадальную Русь.

— Где же знаменитый наклонный деревянный настил, скатываясь по которому снаряд набирал взлетную скорость?

Порублен на дрова, — Можайский оторвался от лопасти и свирепо вперил взгляд в несостоявшегося компаньона. — И что прикажете предпринять? Отступиться? Сдаться? Аппарат можно отремонтировать! Моторы украли — пусть, обязательно надо ставить новые, обуховские. И настил не беда — на новых моторах он и без наклона разгонится, с ровной земли. Что вы смеетесь?

— Над собой. Просто укатываюсь. Не поверите, у меня мелькнула мысль выделить шестьсот рублей на доведение эксперимента до логического конца. Представляете! Вложить шесть сотен в эту груду ломья!

— Что же тут смешного, сударь? Извольте объясниться!

— Да я представил, как на ремонт крыла, замену пропеллеров и прочие дела вы заявите о следующей одной тысяче рублей. «Слово дворянина», как же.

Контр-адмирал грозно приблизился, ухватил Петю за лацканы, приподнял так, что пальто затрещало, и прошипел, плюясь старческими слюнями прямо в глаза.

— Вы забываетесь, сударь! Не вам, детям лавочников, судить о дворянской чести.

— Не буду спорить. Только я, сын лавочника и белошвейки, никому не должен ни гроша. Ни рубля не взял из казны и могу всем в лицо смотреть без стыда. Кстати, коллега, вы в курсе, куда ушли средства из фонда Военно-ученого комитета вместо прожекта Можайского? На выработку руководства по конно-саперному делу. И не смотрите на меня так, я лишь краем уха в курсе. Это, в частности, как саперам переправы наводить, чтобы лошади ноги не ломали, очень полезная вещь, а не... — Петя мотнул головой в сторону останков мечты. — Теперь отпустите меня и отправляйтесь в церковь грех замаливать, что собирались живого человека в небо забросить верхом на куче гнилья.

Отставной моряк отшвырнул Самохвалова в грязь, окончательно загубив его щегольское пальто, выместил злость на неодушевленном предмете, с силой пнув футляр с камерой, выдал трехэтажный морской загиб и ушел восвояси. Сын пролетариев торгово-текстильного труда уселся в экипаж. Когда он вернулся в Питер, стояла глубокая ночь.

— Барин! Вас внизу господин военный ожидать нзволют.

Опять Обручев подослал кого-то из своих новых клевретов, подумал Самохвалов, сменил халат на пиджак и спустился в холл. Забавно, если новая встреча обернется такой же испорченной одеждой. Придется ехать в Лондон или Париж обновлять гардероб. Впрочем, туда в любом случае пора.

Но среди просторного зала стоял отнюдь не клеврет и не новый, а заметно изношенный. Угрюмой черной глыбой на надраенном паркете возвышался давешний спутник по красносельскому вояжу.

— Чем обязан?

Можайский несколько раз кашлянул. Непростые слова застряли в гортани угловатыми выступами и не пролезали наружу. Наконец они просыпались как галька и заскрипели в пространстве особняка.

— Прошу простить... великодушно. Был несдержан, резок. Обидно слышать про ошибку дела моей жизни, особенно когда слова... правильные.

Петр не стал строить из себя гордую барышню, без церемоний подошел и пожал узловатую клешню старого моряка.

— Но, как вы понимаете, на помощь в постройке воздухолетательного снаряда с моей стороны рассчитывать не стоит. Не в силу личных обид, а от увиденного.

— Аппарата больше нет, — глухо отрезал его творец.

Обгорелые брови, ресницы, припаленные усы и мощный алкогольный перегар, не перебиваемый табачным выхлопом, давали четкую картину развития событий после Петиной ретирады. Спалив мертворожденного монстра, Можайский сжег мосты к своей прежней жизни.

— Я вашу камеру стукнул, — визитер продолжил исповедь. — Если там повредилось что, я возмещу. С пенсии.

— Не стоит утруждаться, — Петя махнул рукой. — Одна линза разбилась. Я уже заказал новую, двадцать рублей.

По унылому виду старика, для которого означенная сумма перекликалась скорее с годовым, нежели месячным бюджетом, Самохвалов понял — двадцатка списана в невозвратные потери, и о ней можно не волноваться далее.

— Лучше не откажите в любезности, которая вам вполне по силам. Представьте меня академику Менделееву. Самому ломиться как-то не комильфо.

— Непременно, — заверил моряк.

— Как бы ни развивались события, вам, Александр Федорович, без аппарата пришлось вернуться в исходную точку. А я и не выдвигался из нее.

Глава 3

5 апреля 1889 года. Санкт-Петербург

Собрание в просторной квартире доходного дома на Фонтанке имело атмосферу кружка хорошо знакомых и потому раскованных людей.

— Вы знаете, какой анекдот я услышал нынче про нашего любезного хозяина? Как-то в Крыму во время войны Дмитрий Иванович остался не у дел и, не зная, куда направить кипучую жизненную силу, обучился чемоданному делу и с тех пор себе и друзьям увлеченно делает чемоданы. Давеча, когда наш академик забрел в Гостиный двор, кто-то из покупателей спросил у приказчика: «Кто сей почтенный господин?» — «Ну как же! Это известный чемоданных дел мастер Менделеев».

Рассказчик, плотный немолодой мужчина с седыми усами и бородой, а также заметным польским акцентом, первый заразительно рассмеялся. Его история повеселила остальных, потом еще один бородач подхватил эстафету:

— Я вам скажу, Стефан Карлович, у нас в Москве рассказывают быличку похлеще. После того, как Европа прочла статьи Дмитрия Ивановича о физико-химических свойствах реакции спирта с водой, в одной из парижских газет, знаете, таких, что описывают московские улицы сплошь в медведях и балалайках, написали: Менделеев — изобретатель напитка Vodka Russe!

— Чем же Россия упивалась за сотни лет до его рождения? — удивился Можайский.

— Исключительно коньяком-с! — заключил москвич и предложил выпить за здоровье хозяина, который покинул собравшуюся поодаль группу гостей и направился к энтузиастам воздухоплавания.

Менделеев мало походил на свой известный портрет кисти Крамского. Пышная борода и львиная грива опали, утратив значительную часть волос, в оставшихся обильно серебрились светлые нити. Лицо с возрастом стало мясистым, лоб отметился морщинами, зато глаза как всегда светились умом и весельем. Справедливости ради надо сказать, окружение академика составляли люди умные, энергичные и незаурядные. Субъекты с потухшим взглядом волжского бурлака в его доме не появлялись.

— Простите великодушно, господа, сегодня у меня много новых лиц, не поспеваю всем уделить внимание. Кстати, Николай Егорович, сорокаградусный стандарт русской водки утвержден, когда мне было всего девять лет.

— Замечательно, Дмитрий Иванович! Выходит, что вы уже в девятилетнем возрасте проявили химический талант и неуемную тягу к спиртовому продукту.

— Господин Жуковский, вы изволите причислять меня к юным поклонникам Бахуса? Заявляю — вы не правы, я давно уже не юн. Зато в вашей компании вижу молодого человека.

— Позвольте представить, — откликнулся контр-адмирал. — Самохвалов Петр Андреевич, воздухоплаватель, планерист и естествоиспытатель.

— Для меня большая честь познакомиться с вами, Дмитрий Иванович. Но, пардон, я уже не слишком молод, с Николаем Егоровичем мы почти ровесники. Только к своему сорокалетнему рубежу пока ничего не достиг, стало быть, не изношен, по-английски выбрит и оттого кажусь юнцом в компании светил.

— Не расстраивайтесь, Петр Андреевич! Поверьте, в свои пятьдесят пять я отнюдь не чувствую себя кандидатом в покойники и еще многое готов сделать. Так что времени достаточно, если распорядиться им с умом. Разрешите представить вам ваших соседей, они могли поскромничать и не рассказать о себе самое интересное. Жуковский Николай Егорович — профессор Московского университета по кафедре прикладной математики, изрядно полетами интересуется. Наш польский друг Джевецкий Стефан Карлович больше известен судостроительными прожектами, но и воздухоплавание его зоркий глаз без внимания не оставил. Он основал седьмой воздухоплавательный отдел Русского технического общества, немало господину Можайскому поспособствовал в сборе средств на его аппарат. Кстати, Александр Федорович, как ваши успехи?

— Проект закончен, — кратко и хмуро ответил контр-адмирал.

Повисла неловкая пауза. Мрачное выражение лица изобретателя говорило о неуместности вопроса, когда же чудесный снаряд можно увидеть в воздухе. Напряженность рассеял Петр, жизнерадостно заявив:

— В науке и технике, господа, результат не обязан отвечать задуманному до начала прожекта. Посему надобно собирать все характеристические детали испытанного — удачные и не очень — дабы вперед двигаться по верному пути.

— Из вашего возвышенного, но несколько непонятного заявления я вывел, что работы над снарядом Можайского завершены, а вы нацелились строить новый аппарат? — предположил Менделеев. — Позвольте полюбопытствовать, какой урок вы вынесли из опытов нашего уважаемого друга. Работаете над управляемым аэростатом?