Под ее рукой собака задрожала мелкой дрожью. Лираэль удивилась было, но тут из-за двери потянуло узнаваемым, едким запахом Свободной магии. Запах доносился откуда-то из глубины, причудливо перемешиваясь с магией Хартии, что его сковывала и подавляла.

– Свободная магия, – шепнула Лираэль, чуть замешкавшись. Но Псина устремилась вперед, таща за собою и хозяйку. Девушка поневоле переступила порог.

Едва Лираэль прошла сквозь проем, дверь за ее спиной захлопнулась. Рев реки разом смолк, точно отрезало. Погасли и огоньки Хартии, разметившие тропу. Воцарилась тьма – тьмы настолько непроглядной Лираэль видеть не доводилось, в этом кромешном мраке отчего-то не удавалось даже представить себе свет. Тьма давила на девушку, заставляла усомниться в собственных ощущениях. Лишь теплый собачий загривок под рукою подтверждал, что Лираэль по-прежнему стоит на ногах, что комната ничуть не изменилась и пол не накренился.

– Замри и не шевелись, – прошептала Псина, и собачий нос ткнулся ей в ногу, как будто словесного предупреждения было недостаточно.

Запах Свободной магии усилился. Лираэль одной рукой зажала нос, стараясь не вдохнуть лишнего, а другой рукой нашарила в жилетном кармане заводную мышь. Хотя вряд ли, конечно, даже это высокоумное устройство найдет отсюда дорогу до библиотеки.

Но и магия Хартии набирала силу, могущественные знаки парили в воздухе, как пыльца, хотя их привычный внутренний свет словно потускнел. Девушка ощущала, как обе магии, объединив силы, реют и кружат вокруг нее и сплетают заклинание, которое она даже опознать не в силах.

В груди девушки всколыхнулся страх; он постепенно растекался все шире, парализуя легкие. Ей отчаянно хотелось дышать – дышать как можно ровнее, медленно вдыхать и выдыхать, успокаивая себя этим размеренным ритмом. Но в воздухе плотным туманом нависала чужеродная магия, магия, ненароком глотнуть которую девушка не хотела – и не могла.

И тут в воздухе заискрились огни: крохотные и невесомые шарики света, составленные из сотен колючих иголочек, точно лучезарные головки одуванчика, покачивающиеся на несуществующем ветру. Вместе с появлением искорок примесь Свободной магии пошла на убыль, а магия Хартии усилилась – и Лираэль осторожно втянула воздух сквозь зубы.

В этом странном, крапчатом, текуче-изменчивом свете Лираэль наконец рассмотрела, что находится в восьмиугольном зале. Это просторное помещение здесь, в самом сердце горы, не было прорублено в холодном камне, как ожидала увидеть девушка. Выложенные плиткой стены поражали глаз изысканными узорами из золотых звезд, башен и серебряных ключей. Оштукатуренный потолок был расписан под ночное небо: на семь ярких сияющих звезд надвигались черные грозовые тучи. А босые ноги девушки ступали по ковру – темно-синему ковру, такому мягкому и теплому после холодного, мокрого камня моста.

В середине зала одиноко стоял роскошный столик из красного дерева, его хрупкие ножки заканчивались серебряными трехпалыми «лапками». На драгоценной отполированной поверхности в ряд выстроились три предмета: небольшой металлический ларчик размером с ладонь девушки, нечто очень похожее на металлическую ветряную флейту и книга, переплетенная в темно-синюю кожу, с серебряными застежками. Этот стол или три предмета на нем со всей очевидностью являлись центром средоточия магии: огоньки-«одуванчики» роились здесь особенно густо, создавая нечто вроде светящегося тумана.

– Ну, ступай, – подсказала Псина, усаживаясь на задние лапы. – Вот, похоже, и то, за чем мы пришли.

– Что ты имеешь в виду? – подозрительно переспросила Лираэль, глубоко, размеренно дыша и пытаясь успокоиться. Теперь девушка ощущала себя в относительной безопасности, и однако же здесь повсюду разливалась магия, ей незнакомая: Лираэль понятия не имела, для чего она и где берет свое начало. А еще она до сих пор ощущала в горле и на языке стылый железный привкус Свободной магии, и от него никак не удавалось избавиться.

– Двери отворились пред тобою, тропа высветилась для тебя, и здешние стражи не уничтожили тебя, – напомнила Псина, ткнувшись в ладонь Лираэль холодным влажным носом. И, многозначительно поглядев на хозяйку, добавила: – То, что лежит на столе, очевидно, предназначено для тебя, а вовсе не для меня. Так что я посижу пока здесь. Или даже полежу. Разбуди меня, когда соберешься уходить.

С этими словами Псина блаженно потянулась, зевнула и улеглась на ковер. Пристроилась поудобнее на боку, стукнула пару раз хвостом и, по всей видимости, сладко заснула.

– Ох, Псина! – воскликнула Лираэль. – Не время спать! Что мне делать, если произойдет что-нибудь ужасное?

Псина приоткрыла один глаз и проговорила, почти не размыкая пасти:

– Меня будить, конечно!

Лираэль переводила взгляд со спящей собаки на стол и обратно. Самое страшное, с чем ей до сих пор довелось столкнуться в библиотеке, был стилкен. Но за последние несколько лет она обнаружила немало других опасностей: и смертоносных тварей, и древние заклинания Хартии, что за давностью лет повредились и начали вести себя непредсказуемо, и механические ловушки, и даже пропитанные ядом книги. Все эти неприятности то и дело встречались в жизни библиотекаря; но ничего подобного нынешней своей находке девушка доселе не видела. Эти три предмета, чем бы они на самом деле ни являлись, охранялись более надежно, с помощью магии более странной и более могущественной, чем что-либо другое на памяти Лираэль.

Девушка понимала: сосредоточенная здесь магия – очень, очень древняя. И стены, и пол, и потолок, и ковер, и стол – даже самый воздух в зале – пронизывали знаки Хартии, накладываясь друг на друга слой за слоем, и некоторым было по меньшей мере тысяча лет. Лираэль их чувствовала: они двигались вокруг, смешивались и изменялись. Если на мгновение зажмуриться, ощущение от зала было почти такое же, как от камня Хартии: он воспринимался скорее как источник магии Хартии, нежели просто как место, заговоренное множеством заклинаний.

Но такое невозможно… во всяком случае, так казалось Лираэль.

Оглушенная этой внезапной мыслью, девушка открыла глаза. Знаки Хартии стекали по ее коже, пронизывали дыхание, плавали в крови. А между знаками парила Свободная магия. Искорки-«одуванчики» потянулись девушке навстречу, словно усики, ласково обвили за талию и медленно потянули к столу.

Голова у Лираэль шла кругом от магии и огоньков; она оторопело озиралась, точно еще не вполне стряхнула с себя сон. Девушка попыталась было побороть эту дремотную одурь, но ощущение было таким приятным – и совсем не опасным! Лираэль оставила Псину спокойно похрапывать – не буди лиха, пока оно тихо, как говорится! – и, окутанная светом, медленно двинулась вперед.

А в следующий миг Лираэль уже оказалась у стола, причем напрочь не помнила, как она преодолела расстояние до него. Ладони ее легли на прохладную, отполированную поверхность стола. Сначала девушка потянулась к книге – как оно и полагается второй помощнице библиотекаря! – коснулась серебряной застежки и прочла название, серебром вытисненное на корешке: «Книга памяти и забвения».

Лираэль открыла застежку, ощущая под рукой магию Хартии: знаки гонялись друг за другом на серебряной поверхности и в глубине металла. Знаки сковывающие и запирающие, знаки огня и уничтожения.

Но к тому времени как девушка распознала знаки, застежка отщелкнулась, – а Лираэль по-прежнему стояла там живая и невредимая. Она осторожно раскрыла книгу и перелистнула титульную страницу: хрусткая, тонкая, как паутинка, бумага легко подавалась. Внутри страниц тоже обнаружились знаки Хартии, вложенные туда еще на момент создания этой бумаги. И еще – Свободная магия, но обузданная и направленная в нужное русло. Магия обоих видов пропитала и переплет, и кожу обложки, и даже клей и сшивку корешка.

А больше всего магии и силы заключал в себе шрифт. Лираэль уже доводилось видеть такие фолианты, пусть и не столь могущественные; взять, например, хотя бы «В шкуре льва». Их невозможно по-настоящему дочитать до конца, потому что содержание меняется по необходимости, по прихоти создателя или в соответствии с фазами луны или погодными условиями. Содержание некоторых книг вообще невозможно воскресить в памяти, пока обстоятельства не сложатся нужным образом. Причем со стороны автора это, безусловно, любезность: ведь в книге речь обычно шла о таких предметах, о которых тяжело вспоминать каждый день.

Лираэль начала читать. Вокруг ее головы кружились и плясали огоньки, тень волос падала на страницы прихотливыми изменчивыми узорами. Девушка прочла первую страницу, затем следующую, и еще одну. Очень скоро она добралась до конца первой главы; каждые несколько минут рука переворачивала очередной лист. Тяжелое, сонное дыхание Псины за ее спиной звучало в лад с неспешным шорохом страниц.

Спустя несколько часов, – а может быть, и дней, ведь Лираэль утратила всякое представление о времени, – она перевернула, по-видимому, последний лист и закрыла книгу. Фолиант захлопнулся; со щелчком встала на место серебряная застежка.

При этом звуке Лираэль отшатнулась назад – но от стола не отошла. Напротив, взяла в руки ветряную флейту – семь полых серебряных трубок разного размера, самая маленькая – длиной с мизинец, самая большая – чуть короче ее ладони. Девушка поднесла их к губам, но дуть не стала. Эта флейта – не то, чем кажется; в ней заключено гораздо большее. Книга поведала Лираэль, как сделана флейта и как ею пользоваться, и теперь девушка знала: знаки Хартии, скользящие по серебру, – это только внешняя оболочка, а внутри затаилась Свободная магия.

Лираэль коснулась каждой из трубок по очереди, от самой маленькой до самой большой, и прошептала про себя их имена, прежде чем снова отложить инструмент на стол. И наконец, взяла в руки последний предмет: небольшой металлический ларчик. Тоже серебряный и тоже покрытый изысканной гравировкой и знаками Хартии. Знаки оказались теми же, что и на книге: все они грозили страшными карами тому, кто откроет ларец, не будучи сыном или дочерью Истинной Крови. Что за кровь имеется в виду, знаки не уточняли, но Лираэль подумала про себя, что если книга далась ей в руки, то дастся и ларчик.

Девушка легонько тронула защелку и слегка отшатнулась, ощутив внутри палящий жар Свободной магии. Ларчик не открылся. Лираэль подумала было, что книга ошиблась, или что она сама напутала со знаками, или, может, она не той крови. Но все-таки крепко зажмурилась и с силой надавила на защелку.

Ничего страшного не произошло, но ларец задрожал в ее руке. Лираэль открыла глаза. Серебряный сундучок распался на две половинки, скрепленные посредине. Точно маленькое зеркальце: такие ставят на полку или на туалетный столик.

Девушка открыла его до конца и установила на столе – этакой буквой V. Одна его сторона сияла серебром, а вот вторая… Лираэль затруднилась бы ее описать. Вместо блестящей зеркальной поверхности тут обозначился ничего не отражающий прямоугольник… словно провал в ничто. Фрагмент кромешной тьмы, нечто созданное из полного отсутствия света.

В «Книге памяти и забвения» этот предмет был назван Темным Зеркалом; Лираэль уже прочла (по крайней мере, частично), как им пользоваться. Но здесь, в этом зале, Темное Зеркало не сработает – равно как и где бы то ни было в мире Жизни. Воспользоваться им можно только в Смерти, а Лираэль отнюдь не собиралась туда отправляться, даже если книга научит ее, как вернуться назад. Смерть – это область Абхорсена, а не Клэйр, пусть даже необычное использование Темного Зеркала, возможно, как-то связано с даром Прозрения, присущим Клэйрам.

Лираэль захлопнула ларчик с Темным Зеркалом и отложила его на стол. Но руки от него так и не отняла. Она постояла так не меньше минуты, напряженно размышляя. А затем снова взяла ларец и убрала его в левый жилетный карман, туда, где уже лежали писчее перо, кусок вощеной веревки и огрызок карандаша. Мгновение поколебавшись, схватила флейту и засунула ее в правый карман, к заводной мышке. И наконец, забрала «Книгу памяти и забвения» и запихнула ее под жилетку спереди.

Только тогда девушка вернулась к Шкодливой Псине. Кажется, им пора очень серьезно поговорить о том, что, собственно, происходит. Книга, Темное Зеркало и ветряная флейта пролежали тут больше тысячи лет: они дожидались во тьме кого-то, кто, как хорошо знали Клэйры давних времен, однажды непременно явится.

Дожидались во тьме некую девушку по имени Лираэль.

Дожидались ее.

Глава двадцать третья

Беспокойное время года

Принц Сэмет, ежась от холода, стоял на узкой дозорной площадке у стены на второй по высоте дворцовой башне. Несмотря на его самую тяжелую шубу, ветер все равно пробирал насквозь, а согревающим заклинанием Хартии он заморачиваться не стал. Пареньку даже хотелось простудиться, ведь это спасло бы его от жесткого расписания, навязанного ему сестрицей Эллимир.

А стоял он на дозорной площадке в силу двух причин. Во-первых, ему хотелось посмотреть, не возвращаются ли отец или мать. И во-вторых, он надеялся ускользнуть из-под надзора Эллимир, а также всех прочих любителей поминутно распланировать его жизнь.

Сэм очень скучал по родителям, и не только потому, что они избавили бы его от сестринской тирании. Но неотложные дела постоянно уводили Сабриэль прочь из Белизаэра, и она без устали носилась на своем ало-золотом Бумажнокрыле от одной горячей точки к другой. Зима выдалась скверная, частенько сетовали люди в присутствии Сэма, от мертвых покою нет, и порождения Свободной магии пошаливают. Заслышав такие жалобы, Сэм всегда вздрагивал, ловя вопрошающие взгляды и понимая, что ему следовало бы прилежно изучать «Книгу мертвых» и готовиться помогать матери.

Вот и сейчас ему полагалось бы заниматься, мрачно размышлял подросток. А он, понимаете ли, разглядывает с башни заснеженные крыши и струйки дыма над тысячами уютных очагов.

С тех пор как Эллимир вручила ему книгу, Сэм ее так ни разу и не открывал. Зеленый с серебром фолиант хранился под надежным замком в шкафу в его мастерской. Паренек вспоминал о нем каждый день, смотрел на него, но не смог заставить себя прочесть ни страницы. Собственно, в течение всех тех часов, когда ему полагалось учиться по этой книге, принц пытался придумать, как бы признаться матери в своем бессилии. Он не в состоянии читать эту книгу, и он даже помыслить не может о том, чтобы снова спуститься в Смерть.

На чтение книги, или «подготовку Абхорсена», Эллимир отвела брату два часа в день, но тот не прочел ни страницы. Вместо того он писал. Писал речь за речью, пытаясь объяснить свои чувства и страхи. Письма к Сабриэль. Письма к Оселку. Письма к обоим родителям. Писал – и бросал листки в огонь.

– Я ей просто на словах скажу, – объявил Сэм ветру.

Не слишком громко, впрочем, а то вдруг часовой в дальнем конце башни услышит. В глазах стражи он уже и без того не принц, а сплошное недоразумение. Не хватало, чтобы его сочли еще и сумасшедшим принцем в придачу.

– Нет, я лучше расскажу отцу, а отец объяснит ей, – добавил Сэмет, подумав минуту.

Но Оселок, едва вернувшись из Иствэля, тут же поскакал верхом на юг, к Сторожевому форту на холме Бархедрин, что высился чуть севернее Стены. Дошли известия, будто анцельстьеррцы пропускают за Стену группы беженцев-южаков на поселение в Древнее королевство – а на самом-то деле на верную смерть: в Пограничье кишмя кишат твари и лиходеи. Оселок уехал выяснить, что стоит за этими слухами и что затевают анцельстьеррцы, и, если понадобится, попробовать спасти уцелевших южаков.

– Дурацкие анцельстьеррцы, – буркнул Сэм, с досады пнув стену.

К сожалению, его вторая нога поскользнулась на обледеневшем камне, и принц впечатался в стену, больно ударившись локтем.

– Ой! – вскрикнул он, потирая ушибленное место. – Вот проклятье!

– С вами все в порядке, сэр? – К принцу тут же подбежал часовой; его подбитые гвоздями сапоги были, понятное дело, куда устойчивее Сэмовых тапочек на кроличьем меху. – Вам сейчас не время ноги ломать!

Сэм сердито нахмурился. Подросток знал: стража заранее со смеху помирает, предвкушая, как он будет танцевать партию Птицы Зари. Самоуважение принца жестоко ранили и подначки шутников, и та легкость, с которой Эллимир справлялась со своей будущей миссией: в роли соправительницы она держалась изящно и уверенно – во всяком случае, со всеми, кроме Сэма.

Сэмова неуклюжесть в роли Птицы Зари на репетициях к праздникам Середины Лета и Середины Зимы лишний раз подтверждала: недостает в нем истинно королевской закваски, во всех областях, какую ни возьми, он заметно уступает сестре. Танцы его не вдохновляли; на заседаниях суда малых сессий он частенько клевал носом, и даже при том, что мечом принц владел очень даже неплохо, его отчего-то совсем не тянуло совершенствоваться дальше, тренируясь со стражниками.

Что до «Перспективы», здесь Сэм тоже не блистал. Эллимир всегда с энтузиазмом бралась за дело – и работа в ее руках так и кипела. Сэм поступал с точностью до наоборот: замирал, отрешенно глядя в никуда, и, изнывая от беспокойства о своем туманном будущем, зачастую вообще забывал, что делает.

– Сэр, с вами все в порядке? – повторил стражник.

Сэм заморгал. Ну вот, опять. Задумавшись о том, что не надо пялиться в пространство, он делает – что? Правильно, пялится в пространство.

– Да, спасибо, – промолвил принц, разминая затянутые в перчатку пальцы. – Просто поскользнулся. Локтем ударился.

– Ну как там, видно что-нибудь интересное? – полюбопытствовал стражник. Сэмет вспомнил: его Брелем зовут. Славный, дружелюбный парень – не из тех, которые улыбаются в усы всякий раз, как Сэм проходит мимо в костюме Птицы Зари.

– Не-а, – покачал головой Сэм. И снова обвел взглядом город сверху.

До праздника Середины Зимы оставалось всего-то несколько дней. Сооружение Морозной ярмарки шло полным ходом. Огромный палаточный городок на замерзшей поверхности озера Лоэзар бурлил жизнью: на Морозной ярмарке кого и чего только не было – тут и театральные фургончики и актеры, шуты и жонглеры, музыканты и маги, тут и всевозможные выставки и показы, игры на любой вкус, не говоря уже об угощениях и вкусностях со всех концов Древнего королевства и из-за его пределов. Озеро Лоэзар занимало девяносто акров Белизаэрской центральной долины, но Морозная ярмарка заполняла его целиком и переливалась через край, заполняя еще и прибрежные городские сады.

Сэм всегда любил Морозную ярмарку, но сейчас смотрел на нее сверху вниз вообще без интереса. Ощущал он только холод – и беспросветное уныние.

– То-то повеселимся на ярмарке! – захлопал в ладоши Брель. – Похоже, в этом году праздник получится что надо!

– Ты думаешь? – убито откликнулся Сэм. В последний день праздника ему предстояло танцевать партию Птицы Зари. Его роль сводилась к тому, чтобы нести зеленую ветвь Весны в конце Зимнего шествия, позади Снега, Града, Гололедицы, Тумана, Метели и Мороза. Все эти партии исполняли профессиональные танцоры на ходулях, так что они не только угрожающе возвышались над Птицей, но и поневоле изобличали неумение Сэма.

Зимний танец, долгий и сложный, проходил по извилистым проходам и коридорам ярмарки общей протяженностью в две мили. Но на самом деле путь оказывался куда длиннее, ведь танцоры много петляли: Шесть Зимних Духов окружали Птицу и пытались продлить свое время года и украсть ветвь Весны из-под Сэмова золотого крыла или сбить Птицу с ног с помощью ходулей.

Уже прошли две генеральные репетиции. Зимним Духам полагалось отступить ни с чем, так и не преуспев в своих кознях, но Птица благополучно спотыкалась сама – здесь ей не могло помочь даже мастерство всех прочих танцоров. К концу первой репетиции Птица трижды навернулась и упала, дважды погнула клюв – и вид у нее был изрядно взъерошенный и помятый. Вторая репетиция удалась еще хуже: Птица врезалась в Гололедицу и сбила ее с ходулей. И теперь новая Гололедица даже разговаривать с Сэмом не желала.

– Говорят, тяжело в ученье, легко в танце, – утешил Брель.

Сэм кивнул и отвернулся от стражника. Паренек напрасно высматривал скользящий по ветру Бумажнокрыл или отряд всадников под королевским знаменем на южной дороге. Ждать родителей – только понапрасну время терять…

Брель откашлялся в перчатку. И, чуть пригнувшись, неспешно двинулся по коридору в обход башни. Труба болталась сзади на ремне туда-сюда.

Сэм спустился вниз. На следующую репетицию он уже опоздал.

Насчет того, что неудачные репетиции предвещают успешное выступление, Брель, конечно, ошибся. Сэм спотыкался и путался в шагах в течение всего танца, и только профессионализм и энергия Шести Духов спасли шествие от полного провала.

Традиционно все участвующие в празднике танцоры после представления обедали во дворце вместе с королевским семейством, но Сэм предпочел самоустраниться. Довольно его сегодня мучали; в конце концов, он сделал более чем достаточно – и синяки тому подтверждение. Паренек не сомневался: в конце танца Гололедица нарочно стукнула его ходулей. Гололедицу играла сестра той девушки, которую он сбил с ходулей на репетиции.

Так что вместо торжественного обеда Сэм затворился в своей мастерской и, пытаясь позабыть обо всех своих неприятностях, занялся чрезвычайно сложной и любопытной игрушкой, одновременно магической и механической. Эллимир прислала за ним пажа, но ничего больше предпринять не могла, не поставив всех в неловкое положение, так что принца оставили в покое – по крайней мере, на этот вечер.

Но назавтра все началось сначала – и мучениям конца-краю не предвиделось. Эллимир не могла – или не хотела – понять, что угрюмая замкнутость брата вызвана серьезными причинами. Поэтому она просто-напросто придумывала для него новые занятия. Что еще хуже, Эллимир стала навязывать ему младших сестриц своих подруг, явно полагая, что хорошая девушка, конечно же, сумеет понять, что с ним не так. Естественно, Сэм тотчас же преисполнялся неприязни к любой красавице, которую Эллимир так откровенно усаживала рядом с ним за ужином или которая, «случайно проходя мимо», заглядывала в мастерскую с просьбой починить сломавшийся замочек на браслете. Непрестанная тревога по поводу книги и по поводу возвращения матери истощила все его эмоциональные силы: в таком состоянии принцу было не до друзей и уж тем более не до романтических увлечений. Так что за ним закрепилась репутация холодного, мрачного нелюдима, причем не только среди юных дам, представленных ему сестрой, но и среди всех сверстников во дворце. Даже те, с кем Сэмет водил дружбу в былые годы, возвращаясь домой на каникулы, теперь не находили никакого удовольствия в его обществе. А Сэм, поглощенный своими горестями и по уши занятый своими официальными обязанностями, едва ли замечал, что сверстники его избегают.

Принцу случалось обменяться словечком-другим с Брелем, поскольку они оба оказывались на второй по высоте башне примерно в одно и то же время. К счастью, стражник от природы был человеком неразговорчивым и нимало не раздражался на Сэмову молчаливость, а также и на его привычку прерываться на полуслове и надолго устремлять отрешенный взгляд на город и море.

– Сегодня ваш день рождения, – отметил Брель одним ясным и очень морозным утром. Едва рассвело; в небе еще виднелась луна в радужном кольце, как это бывает только в самые холодные зимние ночи.

Сэм кивнул. День его рождения наступал через две недели после праздника Середины Зимы и неизбежно терялся в свете события более крупного. А в этом году так и вовсе прошел уныло из-за затянувшегося отсутствия Сабриэль и Оселка: венценосная чета смогла лишь прислать поздравления и подарки, которые, хотя и выбирались с заботой и любовью, Сэма нимало не порадовали. Тем более что в числе подарков было сюрко, украшенное серебряными ключами Абхорсена в темно-синем поле и золотой башней королевского рода в алом поле, а также книга Мерхана «О сковывании элементалей Свободной магии».

– Подарки-то хороши? – полюбопытствовал Брель.

– Сюрко, – пожал плечами Сэм. – И книга.

– Ясно, – откликнулся Брель, похлопывая рукой о руку, чтобы восстановить кровообращение. – А меча, значит, не досталось? Или там собаки?

Сэм покачал головой. Он не мечтал ни о мече, ни о собаке, но и тому и другому он порадовался бы куда больше, чем доставшимся ему подаркам.

– Держу пари, принцесса Эллимир приготовила для вас что-нибудь особенное, – помолчав, предположил Брель после долгого размышления.

– Вот уж сомневаюсь, – фыркнул Сэм. – Она скорее какой-нибудь дополнительный урок мне в расписание добавит.

Брель снова похлопал рукой о руку и постоял немного, неспешно оглядывая горизонт с юга на север.

– Так с днем рождения! – промолвил стражник, когда голова его наконец вернулась в прежнее положение. – Сколько стукнуло-то? Восемнадцать?

– Семнадцать, – буркнул Сэм.

– А, – откликнулся Брель и зашагал по коридору в обход башни – обозревать местность с другой стороны.

Сэм спустился вниз.

Эллимир и в самом деле устроила пир в честь дня рождения брата в парадном зале, но праздник обернулся сплошным разочарованием, главным образом из-за унылого настроя Сэма, что распространялся на всех присутствующих. Танцевать принц отказался: ведь только в этот единственный день в году он мог позволить себе сказать «нет»; а значит, все остальные танцевать тоже не могли – ведь это же Сэмов день рождения! Он не стал открывать подарки на глазах у всех – просто потому, что не захотел! – и неохотно ковырял вилкой жареную меч-рыбу с лаймом и пшенкой с маслом – некогда свое любимое блюдо. Словом, вел себя принц как избалованный, капризный семилетка, а не молодой человек семнадцати лет. Сэм все понимал, но удержаться не мог. Впервые за много недель он мог ослушаться сестринских приказов или, как она сама выражалась, «настоятельных рекомендаций».

Пир закончился рано, все остались недовольны и злились друг на друга. Выйдя из зала, Сэм направился к себе в мастерскую, не обращая внимания на перешептывания и косые взгляды. Плевать он хотел на то, что о нем подумают. Джалл Орен проводил юношу тяжелым взглядом из-под нависших век. Канцлер наверняка наябедничает родителям Сэма о дурном поведении принца, когда те вернутся, а то и в письме подытожит все свои обоснованные страхи касательно того, что с Сэметом не так.

Но даже Джалловы отповеди покажутся сущим пустяком в тот момент, когда мать узнает правду о своем сыне. Дальше этого признания Сэм боялся заглядывать. Он и вообразить не смел, что произойдет потом и каким окажется его собственное будущее. В королевстве должны быть преемник Абхорсена и наследник престола. Эллимир – самоочевидно идеальная наследница, так что Сэму предстоит стать преемником Абхорсена. Вот только он не может. Не не хочет, как все почему-то думают, а не может.

Тем вечером Сэм в очередной раз отпер шкаф слева от верстака и, собравшись с духом, заставил себя взглянуть на «Книгу мертвых». Она лежала на полке и светилась собственным зловещим зеленым светом, затмевающим мягкое сияние огоньков Хартии на потолке.

Юноша протянул к книге руку: так охотник тянется погладить волка, надеясь, вопреки очевидности, что перед ним всего лишь дружелюбная собака. Пальцы его коснулись серебряной застежки и наложенных на нее знаков Хартии, но не успел даже открыть ее, как все его тело сотрясла неудержимая дрожь, а кожа заледенела. Сэм попытался унять дрожь и не обращать внимания на холод, но не смог. Он отдернул руку, отступил к очагу и уселся у огня, горестно сгорбившись и обняв колени.

Неделю спустя после дня рождения Сэм получил письмо от Ника. Или, скорее, остатки письма, потому что писалось оно на бумаге фабричного производства. Как большинство продуктов анцельстьеррских технологий, оказавшись по эту сторону Стены, бумага начинала распадаться – и теперь расслаивалась на составляющие ее волокна. Прежде Сэм часто объяснял Нику, что использовать следует бумагу ручной работы, но тот так и не внял совету.

Впрочем, от письма осталось достаточно, чтобы Сэм разобрал: Ник просит выдать визу Древнего королевства себе и слуге. Он намерен пройти за Стену в день Середины Зимы и будет рад, если Сэм встретит его на пропускном пункте.

Сэм разом оживился. Ник всегда умел поднять ему настроение. Юноша тут же справился в альманахе, как именно день Середины Зимы в Анцельстьерре соотносится с датами Древнего королевства. Обычно Древнее королевство опережало Анцельстьерр примерно на один сезон, но случались и странные отклонения, так что все следовало уточнять и перепроверять в альманахе, особенно то, что касалось солнцестояний и смен времен года.

Таких альманахов, справочников по Анцельстьерру и Древнему королевству, как тот, которым пользовался Сэм, прежде достать было практически невозможно, но десять лет назад Сабриэль ссудила свой королевскому печатнику, а тот перенабрал текст заново, включив в него все рукописные комментарии и пометки на полях, оставленные Сабриэль и всеми предыдущими Абхорсенами. Долгий, кропотливый труд завершился достойным результатом: книга вышла очень красивая на вид, с четким, чуть вдавленным шрифтом на хрусткой льняной бумаге и стоила очень дорого. Сабриэль и Оселок очень бдительно отслеживали, в чьих руках окажутся альманахи. Сэмет так гордился и радовался, когда, в день его двенадцатилетия, ему доверили один из экземпляров.