И все кругом разверзлось.

Знаете, как в парикмахерской, когда везде много зеркал, сидишь и смотришь в зеркало, а видишь зеркало за спиной, и так снова и снова, и все расплывается вдали? Вот примерно это со мной и произошло. Снова и снова, и все расплылось, и вдруг оказалось, что кругом одни треугольные комнаты. Они налезали друг на друга, уходили все дальше и дальше, и внизу тоже – все ниже и ниже. И над нами они тоже громоздились. Я посмотрел, но меня от этого замутило: Они расхаживали парами и рядом, и надо мной, и вообще, и всё норовили подойти поближе, чтобы лучше видеть меня. И все Они были в этих Их плащах, но это были не просто отражения первых двух. Все это были совсем разные Они. А больше я ничего сказать не мог. Все было такое расплывчатое, такое мерцающее, и поперек всего этого шагала, как на ходулях, тень от арок, как будто, кроме нее, здесь не было ничего настоящего.

– Просим вашего внимания, – сказал один из Тех, кто были при мне. – Мы собираемся сбросить. Можете ли вы подтвердить, что в контуре есть свободное место?

– Производим расчет, – отозвался далекий голос.

Другой голос, ближе и глуше, спросил:

– Причина сброса?

Второй из моих Них ответил:

– У нас тут вторжение рандома, а следовательно, как обычно, возникла опасность обратной связи с туземным миром. Я заявил неоправданное преимущество и выступил против возврата в виде трупа.

– Логично, – сказал глухой голос.

А далекий почти сразу же сказал:

– В контуре скитальцев остались места на четыре сброса. Повторяю: всего на четыре. Достаточно ли веская причина?

Они пошептались. На миг я заподозрил, что быть мне трупом. Понимаете, я ведь еще не сообразил, где оказался. Потом шепот стал громче, в нем появился оттенок удивления, как будто Они не понимали, что у Них спрашивают.

– Веская причина. Причина веская, – рокотало со всех сторон, и сверху, и снизу.

– Тогда вынужден вас предостеречь, – сказал глухой голос. – Этот вопрос регулируется правилом номер семьдесят две тысячи. Последние три сброса должны совершаться с предельной осторожностью и лишь при самой крайней необходимости.

С этими словами все Они растаяли в воздухе, превратились в отражение неба, и остались только мои двое.

Второй решительно шагнул ко мне. Первый стоял наготове, держа руку на какой-то рукояти. Второй обратился ко мне – медленно, раздельно, как к дурачку:

– Теперь ты в сбросе. Мы больше не используем тебя в игре. Тебе разрешается ходить по Цепям скитальцев сколько угодно, но вступать в игру ни в каком мире тебе нельзя, это запрещено правилами. Чтобы гарантировать, что ты не нарушишь правила, тебя будут после каждого хода переносить на новое игровое поле. Кроме того, правила гласят, что ты имеешь право вернуться Домой, если сможешь. Если тебе удастся вернуться Домой, ты сможешь снова участвовать в игре обычным порядком.

Я поднял голову и посмотрел на него. Он был серой размытой фигурой за пеленой белого отраженного неба. Как и тот, другой, готовый дернуть за рукоятку.

– Эй! Погодите! – сказал я. – Да что же это такое? Какие еще правила? Кто их установил?

Они уставились на меня. Будто глазунья за завтраком вытаращилась на них и говорит: «Не ешьте меня!»

– Вы не имеете права отправлять меня куда-то без объяснений, просто так! – добавил я.

Пока я это говорил, он дернул за рукоятку. Так разбивают яйцо ложкой. Пока я говорил «объяснений», меня дернуло в сторону. А пока говорил «просто так!», я очутился совсем в другом месте.

То есть вообще в другом. До того другом, что даже трудно объяснить. Я стоял под открытым небом – как тогда, когда у меня до этого мелькнула мысль, что я стою под арками канала, только теперь все было настоящее, твердое и настоящее. Во все стороны расстилалась зеленая трава, вверх-вниз по склонам холмов. На другом конце луга передо мной ели траву какие-то черно-белые животные. Я решил, что это, наверное, коровы. До тех пор я ни разу не видел живых коров. Дальше на фоне заката виднелся столб дыма. И все. Больше там не было ничего и никого, кроме меня. Я сделал полный оборот, чтобы проверить, и так и оказалось.

Для городского мальчишки вроде меня одно это уже потрясение. Ужасное было чувство. Я хотел прижаться к земле и чтобы глаза как-нибудь так вылезли на макушку, будто у жабы, чтобы видеть все вокруг одновременно. Но и этого мало. Воздух был мягкий и сладкий. И запах, и ощущение от него – все другое. И даже давил он на меня иначе, как-то вяло. И трава была какая-то не такая, и даже солнце, садившееся за холм, туда, откуда поднимался столб дыма, было не похоже на то солнце, к которому я привык. Закат от него становился не того цвета.

Пока я поворачивался на месте во второй раз, до меня дошло, что косое углубление на лугу у меня за спиной было точно той же формы, что и треугольный парк вокруг Их замка, где стояла статуя. Тогда я очень внимательно рассмотрел остальные зеленые склоны. Да. На месте луга передо мной должны были быть шикарные кварталы и железная дорога, а холм рядом со мной и тот, куда садилось солнце, были те самые два холма, между которыми проходил канал на своих арках. Склон по другую сторону от меня спускался туда, где должен был быть наш двор. Но город исчез.

– Я Их ненавижу! – заорал я.

Потому что сразу понял – мне и задумываться не пришлось, – что я в другом мире. Этот мир был той же формы, что и мой, но во всем остальном совсем другой. И я не знал, как вернуться в свой.

Некоторое время я стоял на месте и осыпал Их всеми плохими словами, какие только знал, а я уже тогда знал их довольно много. Потом я двинулся к той струйке дыма, уходящей в закат. Наверняка там дом, подумал я. Нет смысла умирать с голоду. На ходу я очень прилежно обдумал все, что Они говорили. Они говорили про Цепи, про какой-то контур скитальцев, и сброс, и рандомы, и правила. Я понимал, что все это относится к какой-то громадной и очень серьезной игре. А я оказался в ней каким-то рандомом – случайной помехой, – поэтому Они меня сбросили, но не просто так, а по правилам. И правила эти гласят… Тот, кто говорил со мной в самом конце, конечно, обращался ко мне как полицейский к задержанному: «Все, что вы скажете, станет уликой и может быть использовано против вас». Они рассказали мне про правила, и там говорится, что я могу попасть Домой, если исхитрюсь. Отлично, значит, исхитрюсь. Может, меня и отправили скитаться в Цепях, но это значит, что мне позволено стремиться Домой, и пусть Они об этом не забывают! Я попаду Домой и покажу Им! Они у меня попляшут!

Тут я как раз подошел к коровам. Коровы всегда крупнее, чем думаешь, и рога у них острые. И еще у них неприятная манера – когда подходишь к ним, они перестают жевать и таращатся на тебя. Я остановился и тоже вытаращился на них. Мне было страшно. Я боялся даже повернуться и пойти обратно – вдруг они пустятся галопом, напрыгнут на меня сзади и подденут этими своими рогами, будто гренок на вилку. Даже не знаю, что бы я стал делать, если бы в это время на коров не напустились галопом какие-то люди. Люди были волосатые, грязные, в коровьих шкурах, и кони у них были не лучше. Все они вытаращились на меня – и люди, и кони, и коровы, – и один из всадников был вылитый печатник, работавший на печатном станке в суде на нашей улице.

От этого мне стразу полегчало. Я не думал, что это и есть наш печатник, конечно, это был не он, но мы с печатником прекрасно ладили, и я решил, что и с этим его оттиском полажу.

– Привет, – сказал я. – Вам, случайно, не нужен мальчишка-подручный?

Он улыбнулся – косматую бороду прорезала широкая полоса. И ответил мне. Тут меня ждал новый удар. Тарабарщина. Я ни слова не понял. Здесь говорили совсем на другом языке.

– Ой, мама! – закричал я. – Ну, я Им это припомню, в лепешку расшибусь, а припомню!

На самом деле волосатые всадники обошлись со мной хорошо. В каком-то смысле мне повезло. Некоторым скитальцам поначалу приходилось куда как хуже. А я стартовал совсем неплохо – с поправкой на трудности перевода. Всадники подсадили меня на коня за печатником и поскакали вместе со мной и с коровами туда, где жили. А жили они в шатрах – у них было много-много больших пахучих кожаных шатров, на которых кое-где остались клочки шерсти. Столб дыма поднимался от очага, на котором они готовили. Я подумал, что здесь, может, и ничего. Сказал себе, что это приключение такое, даже интересно. Но вот их Предводительница была просто жуть. Огромная толстуха, которая вся колыхалась на ходу, а голос у нее был как паровозный гудок. Она вечно ругалась. Отругала всадников за то, что притащили меня, потом меня – за то, что непонятно говорю и странно одет, потом огонь за то, что горит, и солнце за то, что садится. По крайней мере, я так решил. Первые слова их наречия я начал разбирать только через несколько дней.

С тех пор я научился быстро схватывать языки. В голове складывается этакая система. Но тот язык был что-то с чем-то: шестнадцать слов со значением «корова», и если скажешь не то, все покатываются со смеху, да я и не особенно старался, честно говоря. Я не думал, что здесь задержусь. Я собирался Домой. Да и то, что учить языку меня взялась самолично госпожа Предводительница, мне не помогло. Она считала, что, если меня достаточно громко ругать, я начну хоть что-то понимать просто от громкости. Мы садились по-турецки напротив друг друга, она ругалась на грани визга, а я кивал и улыбался.

– Давай-давай, – говорил я, а сам все кивал с умным видом. – Ори на меня, старая кошелка.

Это ей нравилось – ведь я вроде бы старался, – и она орала громче прежнего. А я только улыбался.

– А еще от тебя воняет, – говорил я. – Хуже распоследней коровы.

Зато я не спятил. А у нее появился интерес в жизни. Жить на этом стойбище скотоводов было очень скучно. Единственное развлечение – когда какой-нибудь бык вдруг взбесится или на горизонте покажется другое пастушье племя. Все равно мне приходилось постоянно и настойчиво напоминать себе: «Здесь не так уж плохо. Могло быть гораздо хуже. Это не самая плохая жизнь». Это тоже помогало не спятить.

Месяца через полтора я наконец почувствовал их язык. И уже мог удержаться на лошади – не то что раньше, когда раз – и я сижу на земле. А приспособившись немного, я стал помогать загонять коров. Я учился нарезать ремни, дубить кожу, плести плетни и делать всякие другие полезные вещи. Только доить так и не научился. Это было святое. Доить разрешалось только женщинам. Но тут настала пора снимать шатры и двигаться дальше – искать хорошие пастбища. Племя редко задерживалось на одном месте больше месяца.

Я скакал вместе со всеми, сгонял коров, и вдруг примерно в полдень у меня появилось очень странное ощущение. Как будто меня сильно и беспощадно потянуло в сторону от всех. А потом появилось другое чувство, еще неприятнее, оно было внутри. Как будто жуткая тоска и жажда чего-то. У меня даже горло заболело. И все будто зачесалось. Мне хотелось запустить руки внутрь собственной головы и почесать мозги. Оба чувства были такие сильные, что пришлось повернуть коня туда, куда меня тянуло. Тогда мне сразу же стало легче, будто я поступил правильно. И едва я зарысил в ту сторону, как меня переполнило радостное волнение. Я еду Домой. В этом я не сомневался. Вот так и переходишь с места на место в Цепях скитальцев. Я правильно думал, что я здесь ненадолго.

(Оказалось, что это чуть ли не единственное, о чем я догадался правильно. Когда попадаешь в очередной мир, почти всегда чувствуешь, сколько в нем пробудешь. Ошибся я с тех пор только один раз. И тогда мне пришлось задержаться дольше, чем я рассчитывал. Наверное, кто-то из Них решил пропустить ход.)

Но тогда все случилось со мной в первый раз, и госпожа Предводительница отправила за мной двоих волосатых всадников, и они окружили меня и загнали обратно, будто корову.

– Ишь чего надумал – одному в степь скакать! – заорала она на меня. – А если враги?!

– В первый раз слышу, что у вас есть враги, – сердито отозвался я. От жажды и тоски мне было совсем худо.

После этого Предводительница заставила меня скакать среди девчонок и не желала ничего слушать. Теперь-то я знаю, что, когда тебя зовет Граница, надо помалкивать. От греха подальше. Но тогда мне пришлось дожидаться ночи, и это была пытка. Тянуло меня так, что я весь перекосился, а от тоски аж тошнило – по-настоящему, я даже есть не мог. Пропала шикарная говяжья отбивная. Хуже того, меня донимала мысль, что я могу опоздать. Упущу возможность вернуться Домой. Чтобы перейти в другие миры, надо было оказаться в каком-то определенном месте, а я боялся не попасть туда вовремя.

Когда мне представился случай улизнуть, уже почти стемнело. Вечер был пасмурный и безлунный – бывают миры вообще без лун, а бывают даже с тремя, – но мне было наплевать.

Граница тянула меня так сильно, что я точно знал, куда идти. И побежал туда. Бежал всю ночь – теплую и сырую. Я весь обливался по́том и пыхтел, как лесоруб. Под конец я падал каждые несколько шагов, поднимался и тащился дальше. Мне было до невозможности страшно, что я опоздаю. К тому времени, как взошло солнце, я, по-моему, уже просто топтался на одном месте. Вот дурак. Потом-то я поумнел. Но это был первый раз, и когда забрезжил рассвет, я закричал от радости. Передо мной расстилалась зеленая равнина посреди холмов, и кто-то отметил нужное место кружком из вбитых в землю деревянных столбов.

Тут я заставил себя пуститься рысцой и тяжело протопал в кружок. Примерно в середине меня снова дернуло в сторону.

Наверное, вы уже догадались, что было дальше. И наверняка понимаете, что я почувствовал. По-прежнему был рассвет – с огненными полосами во все небо. Зеленые пастбища исчезли, но никакого города я не увидел, даже ничего похожего на город. Голый бугристый пейзаж вокруг меня был покрыт грудами шлака, а возле каждой груды стояло по маленькой унылой хижине. Тогда я не знал, что это за халупы, а это были шахты. В том мире тебя не считают человеком, если у тебя нет собственной шахты, чтобы добывать уголь или медь. Но мне было все равно, что тут происходит. Я ощутил здешний воздух, как и в прошлый раз, и понял, что попал в очередной мир. И при этом почувствовал, что пробуду здесь довольно долго.

В этом мире я начал понимать, что Они и половины правил мне не выдали. Сообщили только те, которые интересовали Их самих. В этом мире меня били и морили голодом, я попал под оползень шлака. Описывать все это я не буду. Даже вспоминать тошно. К тому же я побывал там два раза, потому что я тогда попал в маленькое кольцо миров и обошел его дважды. Тогда я думал, что это и есть все миры на свете, кроме Дома, куда мне было никак не добраться, и вообще считал их мирами, а на самом деле это не совсем миры.

Это отдельные вселенные, которые громоздятся друг на друга, как Их треугольные комнаты, которые я видел перед тем, как Они отправили меня в Цепь. Все эти вселенные соприкасаются в определенных точках, и эти точки и есть Граница, – соприкасаются, но не пересекаются. А граничные скитальцы – это, похоже, единственные существа, способные переходить из вселенной во вселенную. Для этого мы идем вдоль Цепей скитальцев, пока не дойдем до Границы, а там, если кто-то из Них как раз делает ход, нас рывком затягивает на Границу на другой Земле, в другой вселенной. Я разобрался во всем этом, только когда очутился в шестом по счету мире, где совсем другие звезды.

Я смотрел на эти звезды.

– Джейми, дружок, это же полный бред, – сказал я.

Возможно, я и сам тогда немножко бредил, потому что Джейми мне ответил:

– Наверное, это просто звезды Южного полушария, как в Австралии и вообще.

И я тоже ему ответил:

– Все равно бред. Какой-то мир вверх тормашками.

Он и правда был вверх тормашками – и не только в этом смысле. Похоже, Те, кто в нем играл, были просто чокнутые. Но именно это показало мне, какие все миры на самом деле независимые и… ну… вселенские сами по себе. И я понял, что меня по-настоящему сбросили, что я отверженный, вынужденный скитаться по мирам и от природы обреченный постоянно куда-то двигаться. После этого я некоторое время просто брел и брел вперед, и все миры были для меня словно цветные огоньки на колесе, отражающиеся от стены. Это Они вертят колесо, это Они зажигают огоньки, а нам достаются только отражения, и все – сплошной обман. Мне и сейчас иногда так кажется. Но когда попадаешь в новый мир, он такой плотный на ощупь, прямо как трава и гранит, и небо накрывает тебя сверху со всех сторон, как будто за него и не пробиться. Тогда надо стиснуть зубы. И начинается обычная тяжелая работа – изучить местные обычаи и освоить язык.

Вы себе не представляете, как при этом одиноко.

Но я собирался рассказать про правила, о которых Они мне не сообщили. Я уже говорил, что в шахтерском мире со мной случались разные беды. Да и в других мирах тоже. Но все это оказалось не смертельно. Причем иногда должно было быть смертельно, особенно оползень, я пролежал под ним несколько дней. Так вот, это тоже правило – назовем его Правило номер один. Когда рандом вроде меня попадает в Цепи, он должен двигаться вперед. И остановить его не может ничего, это запрещено. Пусть себе голодает, падает с колокольни в полмили высотой, лежит под завалами – но все равно он движется вперед. Остановиться он сможет, только если попадет Домой.

Людям тоже запрещено ему мешать. Возможно, это входит в Правило номер один, но я предпочитаю называть его Правилом номер два. Если не верите, что мне нельзя помешать, найдите меня и попробуйте сами. Увидите, что будет: я вам расскажу, дело было в пятом мире, и у меня для разнообразия завелись деньги. Точнее, целый золотой. Я тогда нашел честную работу в кожевенной мастерской, и ее запах преследовал меня и в следующем мире. У меня был выходной, и я гулял по рынку в поисках любимых пирожных. Что-то вроде рождественского пудинга, а сверху глазурь – восхитительно! И тут вдруг подскочил ко мне мальчишка, примерно мой ровесник, врезал мне раз, врезал два – больно было, между прочим! – и удрал с моим золотым. Я, понятно, завопил и бросился за ним. А он тут же угодил под фургон и погиб, совсем как дочка соседа у нас Дома. Рука с моим золотым торчала из-под фургона, как будто мальчишка возвращал его мне, но у меня не хватило духу его взять. Не мог я. Как будто этот фургон наехал на него из-за меня.

Через некоторое время я сказал себе, что выдумал это правило. Возможно, труп мальчишки плохо повлиял на игру – что-то такое Они говорили про мой труп. Но на самом деле, по-моему, это была одна из тех опасностей, которые добавляют азарта игре – про это Они тоже говорили. Нет, я не выдумал это правило. Со мной потом еще несколько раз так было. И единственный раз, когда я ни о чем не пожалел, – это случай с тем гнусным судьей, который хотел упечь меня за решетку, потому что мне нечем было дать ему взятку. На него рухнула крыша здания суда.

Правило номер три тоже та еще гадость. Во всех мирах время течет по-разному. Когда переходишь из одного мира в другой, оно будто дергается туда-сюда. Но при этом на самого скитальца время почти не влияет. Это правило я вывел, когда проходил второй круг по кольцу миров. Вот, например, когда я во второй раз попал в мир вверх тормашками, там прошло почти десять лет, а в следующем, как выяснилось, всего восемь или около того. Я так и не понял, сколько ушло моего собственного времени на то, чтобы два раза обойти все эти миры, но готов поклясться, что я стал старше всего на несколько дней. Сначала мне казалось, что я, наверное, живу по тому времени, которое у меня Дома. Но, как я уже говорил, мне на вид по-прежнему лет тринадцать, а я успел побывать уже в сотне миров.

К тому времени как я во всем этом разобрался, я уже давно проходил второй круг. И понял, что попасть Домой будет совсем не так просто, как я думал. Иногда я сомневался, что вообще туда доберусь. Я шел через миры, а внутри у меня из-за этого все заледенело от ужаса. И ничем было не отогреться. Я пытался согреться воспоминаниями о Доме, о нашем дворе, о родных, вспоминал все-все в мельчайших подробностях. Даже то, чего в свое время толком и не замечал, – всякие глупости, например как внимательно мама следила за нашей обувью. Обувь стоила очень дорого. Летом многие дети из нашего двора ходили и вовсе без ботинок и не могли нормально играть в футбол, но мы никогда не выходили из дома босиком. Ботинки были у нас всегда, даже если, чтобы скопить на них, маме приходилось шить Эльзи платья из своей старой юбки. Мне казалось, что это обычное дело, ничего особенного. А в скитаниях, надо вам сказать, я вдоволь набегался босиком.

Помню даже, какую рожицу корчила Эльзи – как-то хитро опускала кончик носа, отчего становилась похожа на верблюда, – когда ей отдавали донашивать латаные ботинки Роба. Она не ворчала. Просто корчила рожицу. Помню, как отец сделал примерно такое же лицо, когда мама сказала, что хочет, чтобы я остался в школе. Я дал себе зарок, что, когда вернусь Домой, буду помогать отцу в лавке. Или прилежно учиться в школе, если мама с папой так решат. Я был готов на что угодно. Кроме того, мне пришлось так прилежно изучать разные языки, что после этого в школе, наверное, будет даже весело.

По-моему, от этих воспоминаний ледяной комок внутри болел только сильнее, но остановиться я не мог. А еще я от этого только сильнее ненавидел Их, но это меня устраивало.

А еще до той поры я не встретил больше ни одного граничного скитальца. Я думал, это тоже правило и нам запрещено. Считал, что нас, вероятно, запускают через равные промежутки и мы никогда не пересекаемся. Я, конечно, знал, что не один такой. Через некоторое время я научился распознавать наши следы. Мы оставляли друг другу знаки и значки, как принято в некоторых мирах среди воров и разбойников, – в основном на Границах.

На то, чтобы научиться находить знаки самостоятельно, у меня ушло много времени. Во-первых, Границы везде разные, так что я даже не замечал знаков, пока не понял, что их надо высматривать. Кружок из шестов в мире скотоводов соответствовал рощице в четвертом мире и большому грязному храму в седьмом. В шахтерском мире Граница была вообще никак не отмечена. Что характерно. Сначала я думал, что это Они обозначили Границы, и не обращал на них особого внимания, но потом заметил знак, вырезанный на стволе в рощице. Почему-то это натолкнуло меня на мысль, что на самом деле Границы обозначили те, кто странствует между мирами. Такой же знак был нацарапан и на стене храма. Он означал «БОГАТАЯ ДОБЫЧА». В тех двух мирах я неплохо зарабатывал.

А потом, когда я уже обходил всю череду миров во второй раз, я уже не просто чувствовал Границы и находил знаки, но и начал понимать, как устроены Цепи. Цепи подводили к Границе с трех разных сторон, поэтому можно было пройти другим маршрутом, но все равно попасть на ту же Границу, просто с другой стороны. Поэтому я стал видеть больше знаков. Но вот что странно: простые обитатели миров, похоже, тоже чувствовали и Цепи, и Границу. Они, конечно, не ходили по Цепям сами – ведь зова они не чувствовали, – но наверняка что-то да ощущали. В некоторых мирах все Цепи были застроены городами и деревнями. В седьмом мире поклонялись Цепям как священной реликвии. Я вышел из Храма Цепей и увидел, что от него вдаль уходит целая шеренга храмов, похожих на свадебный торт моей двоюродной сестры Мэри: по высокому белому торту на каждом холме.

В общем, я хочу сказать, что когда я научился смотреть, то стал находить и знаки по другие две стороны Границы. И собрал их очень много. А потом наткнулся на знак, которого раньше не видел. Потом-то он попадался мне очень часто. Он означает «РАНДОМ», и обычно я радуюсь, когда его вижу. Вот так я выбрался из этого проклятого замкнутого круга миров и наконец-то нашел других скитальцев.

III

К этому времени я вернулся в мир скотоводов. Как только я там очутился, то сразу понял, что я здесь ненадолго, и это обрадовало бы меня, если бы я не знал, что дальше будет шахтерский мир.

– Ой, только не это! – громко взмолился я (но не Им). – Пожалуйста, только не этот треклятый собачий шахтерский мир! Что угодно, только не это!

В скотоводческом мире тоже жилось не очень. Само собой, каждый раз мне встречались там другие люди. Когда я возвращался, прежние либо снимались с места и уходили, либо уже успевали умереть. Новые знакомые всегда были вполне приветливые, но они никогда ничего не делали. Скукотища. Я еще думал: Те, которые здесь играют, – они что, заснули? Или занимаются той частью мира, куда я не попадаю, а в этой области только время отмечают. Так или иначе, мне снова предстояло отслужить свой срок животноводом, и я был даже рад, что на этот раз срок будет недолгим. Ну то есть был бы рад, если бы впереди меня не ждал этот шахтерский ад.

Зов Границы я ощутил всего через три дня. Это было неожиданно. Не знал, что срок будет настолько недолгим. К этому времени я вместе с племенем, куда попал, откочевал довольно далеко на юг. Они собирались идти к самому морю, и мне туда тоже хотелось. Хотите верьте, хотите нет, а моря я до тех пор ни разу не видел. И очень огорчился, когда тяга и тоска в горле начались так рано.

Но я к этому времени был уже стреляный воробей. Я решил, что перетерплю тягу и побуду здесь, сколько удастся, чтобы попасть в шахтерский мир как можно позже. Поэтому я стиснул зубы и сидел на коне, которого мне дали, и рысил на юг.

И вдруг та же тяга и та же жажда напали на меня совсем с другой стороны – примерно оттуда же, куда мы ехали. Я так растерялся, что упал с коня. Пока я сидел на траве, закрыв голову руками, и ждал, когда все племя проскачет мимо, чтобы встать, – если елозить, когда угодил в табун лошадей, того и гляди, получишь копытом по голове, – началась вторая часть зова, то самое «Скорее, скорее, опоздаешь!». Когда зов исходит с новой стороны, он всегда сильнее и ощущается раньше. И когда он исходит с Границы рандомов, он тоже сильнее. Почему, я не знаю. А тогда зов был такой сильный, что я понял, что больше ждать не могу. Я встал и побежал.

Племя, конечно, кричало мне вслед. Они пугаются, когда кто-то уходит один, хотя с ними никогда ничего плохого не случалось. Но я не обращал на них внимания, и госпожи Предводительницы при них не было – вождем у них считалась сонная девица, которой на все было наплевать, – поэтому гнаться за мной не стали. Перевалив за ближайший холм, я перестал бежать и перешел на шаг. К этому времени я уже понял, что «Скорее, скорее!» нужно только для того, чтобы я пошевеливался. И ничего особенного не значит.

И очень хорошо, что ничего особенного не значит. Я добирался до Границы весь день и всю ночь, а увидел ее, когда солнце непривычного цвета стояло в небе уже два часа. Это была другая Граница. Она была отмечена кружком из камней.

Я некоторое время разглядывал ее, пока спускался к ней в долину. Камни были очень большие. Трудно было представить себе, чтобы у волосатых скотоводов нашлись силы их водрузить. Разве что, конечно, это сделали Они. Я вгляделся еще – и увидел новый знак, вырезанный на ближайшем валуне повыше моей головы.

– Интересно, что это значит, – сказал я.

Но я пробыл в дороге очень долго, и тянуло меня так сильно, что было не вытерпеть. Я бросил задаваться вопросами и шагнул в круг.

Дерг – и я тону в океане.

Да, я наконец увидел море – изнутри. То есть я пробыл внутри моря минут, наверное, пять, а потом, вопя, брыкаясь и захлебываясь, вынырнул на поверхность и выкашлял целую струю жгучей соленой воды, но кашлял, оказывается, зря, потому что тут же меня накрыла огромная тяжелая волна, которая ударила меня прямо в лицо – бам! – и снова загнала под воду. Я вынырнул обратно очень быстро. Мне было наплевать, что скитальца ничего не может остановить. Я в это не верил. Я тонул.

Не верьте, когда вам говорят, мол, вся жизнь пробегает перед глазами. В такие минуты не до воспоминаний. Все время и силы уходят на то, чтобы лупить руками по воде и визжать: «Помогите!», ни к кому и ни к чему не обращаясь. Ты очень занят тем, чтобы удержаться на плаву. Плавать я в принципе не умел. Так что просто скакал в воде вверх-вниз стоймя, как оголтелый, и вода, уходившая вниз на бессчетные мили, выгибалась и дыбилась, будто бешеная лягушка, и это помогало мне держаться. А еще она крутила меня по кругу. Со всех сторон была вода, окаймленная небом. Нигде ничего, только слепящие блики на воде с одного боку и вздымающиеся серые волны на воде – с другого.

Вот тогда я впал в настоящую панику. Я прыгал и визжал как безумный. И вот что удивительно: мне, кажется, кто-то ответил. Миг – и мимо проехал какой-то черный утес, и оттуда кто-то окликнул меня – совершенно точно! В море передо мной плюхнулось что-то вроде обтрепанной веревки. Я потянулся к ней обеими руками – и от этого снова ушел под воду, однако веревку поймал. Так меня и вытянули – вопящего, дрожащего, просоленного, – и по пути меня все время стукало о бок этого нежданного черного утеса.

Это было все равно как взбираться по гигантской терке – сплошные ракушки-прилипалы. Я оставил на них довольно много кожи, а потом еще немножко, когда меня перетаскивали через борт. Помню, как я понял, что это корабль, и потом посмотрел, кто же меня спас. И наверное, потерял сознание. Так или иначе, я больше ничего не помню до тех пор, пока не обнаружил, что лежу на заплесневелой постели под сырым одеялом и думаю: «Не может такого быть! Меня вытащила из моря стая обезьян!» Однако именно это я вроде бы и видел. Я знал это, хотя глаз пока не открывал. Я видел тощие костлявые волосатые руки и заросшие лица с умными обезьяньими глазами и слышал, как они что-то тараторят. Наверное, так и есть, думал я. Я попал в мир, где всем правят обезьяны.

Тут кто-то схватил меня за голову и чуть не удушил, залив мне в рот какое-то адское пламя. Я опять закашлялся, и надолго. Потом осторожно открыл один слезящийся глаз и поглядел на обезьяну, которая это со мной проделала.

Это был мужчина-обезьяна. У меня немного отлегло от сердца, хотя выглядел он, конечно, жутко. Лицо у него было большое и квадратное. То есть те его участки, которые я разглядел, – остальное сплошь поросло огромной черной бородой. Щеки – та их часть, которая виднелась над бородой, – были такие впалые, будто он их нарочно втягивал, – а глаза до того глубоко ушли в череп, что брови росли уже внутри глазниц. И шевелюра под стать бороде, точь-в-точь грачиное гнездо. Все остальное было на вид привычнее, потому что до подбородка обезьяна была закутана в просторный темно-синий бушлат с пятнами плесени. Но возможно, только на вид. Рука, которую он протянул ко мне – с зажатой в ней бутылкой, чтобы я подавился очередным глотком адского пламени, – была как у скелета.

Я вскочил и отпрянул от бутылки:

– Спасибо, не надо, у меня уже все хорошо!

Он оскалил на меня зубы. Это он улыбался.

– А, зна-ачит, мы понима-аем дройгдройга! – Вот так приблизительно он и говорил.

Я-то уже побывал везде и раз двадцать приноравливался к чужим акцентам, но родным языком всегда считал английский. Для него английский явно был не родной. Но кажется, я попал в мир, где хоть кто-то на нем разговаривает.

– Вы кто? – спросил я.

Он посмотрел на меня с укором. Зря я так прямо спросил.