Можете мне поверить, что я бросился бежать со всех ног. Добираюсь до того самого места... Ни кабриолета, ни лошади, - ее и след простыл. На следующий день полиция отыскала Коко: какой-то любитель лошадей присвоил себе нашего конягу.

Возвращаюсь к хозяину и говорю:

"Никого и ничего".

"В таком случае возьми извозчика", - отвечает он.

"А что с девушкой?"

"Она чуть пошевелила ножкой".

"Великолепно!" - восклицаю я.

Привожу извозчика. За это время девушка окончательно пришла в себя, но говорить еще не могла. Несем ее в карету. "Извозчик, - приказывает г-н Эжен, - на Бакскую улицу, дом тридцать один, да поживее".

- Эй, хозяин, приехали! Дом пятьдесят восемь, здесь живет мадемуазель Марс.

- Разве твоя история кончена?

- Кончена? Какое там!.. Я и четверти ее не рассказал, так, самую малость, все еще впереди.

Его история и в самом деле не была лишена интереса. Мне надо было высказать только одно пожелание нашей великолепной актрисе: видеть ее на сцене в 1831 году такой же божественной, какой она была в 1830-м. Десять минут спустя я уже был в кабриолете.

- Продолжай свой рассказ.

- Скажите прежде, куда вас везти?

- Безразлично, поезжай, куда хочешь. Так ты говорил...

- Да, моя история! Мы остановились на словах: "Извозчик, на Бакскую улицу, да поживее".

На мосту наша девушка вторично лишилась чувств.

Хозяин высадил меня на набережной, велев позвать его домашнего врача. Выполнив приказание, я нашел мадемуазель Марию... Я говорил вам, что ее звали Марией?

- Нет.

- Так, вот, это имя и было дано ей при крещении. Я нашел мадемуазель Марию в кровати, а у ее изголовья уже дежурила сиделка. Не могу выразить, до чего наша девушка была хороша: лицо бледное, глаза закрыты, руки сложены крестом на груди. Она походила на божью матерь, в, честь которой была наречена, к тому же бедняжка была беременна.

- Так вот почему она бросилась в воду, - заметил я.

- То же самое сказал и мой хозяин врачу, когда тот объявил ему эту новость. Ведь мы-то ничего не заметили. Врач дал ей понюхать какой-то флакончик; вовек не забуду этого флакончика. Представьте себе, его оставили на комоде, а я, дурак этакий, подумал: наверно, аромат у него замечательный, раз он привел девушку в чувство. Слоняюсь я возле комода как будто ни в чем не бывало и, улучив момент, когда никто на меня не смотрит, вынимаю из флакона обе пробки и подношу к носу. Вот так понюшка! Мне показалось, что я втянул в нос сотню иголок. Ладно, думаю, больше меня на этом не поймаешь. Слезы так и хлынули у меня из глаз. Увидев это, г-н Эжен сказал:

"Утешься, мой друг, доктор отвечает за ее жизнь".

А я твержу про себя: "Может, он доктор и первоклассный, но если я заболею, нипочем за ним не пошлю".

Между тем мадемуазель Мария пришла в себя и, оглядев комнату, прошептала:

"Как странно... Где я? Ничего не узнаю..."

"Естественно, - отвечаю я, - по той простой причине, что вы никогда здесь не были".

"Помолчи, Кантийон", - говорит мне хозяин и тут же обращается к девушке; а он-то умел разговаривать с женщинами.

"Успокойтесь, сударыня, - говорит он, - я буду ухаживать за вами с преданностью брата, а когда вы поправитесь настолько, что вас можно будет отправить домой, я немедленно перевезу вас отсюда".

"Так значит, я больна? - удивленно спрашивает она, затем, собравшись с мыслями, восклицает: - Да, да, вспомнила, я хотела! (Тут у нее вырвался стон.) И это, очевидно, вы, сударь, спасли мне жизнь. О, если бы вы знали, какую гибельную услугу вы оказали мне! Какое горестное будущее уготовило ваше самопожертвование незнакомой вам женщине".

Теребя свой нос, который по-прежнему горел огнем, я внимательно слушал их разговор, не пропуская ни единого слова, и потому пересказываю вам все в точности, как оно было. Мой хозяин утешал девушку на все лады, но она только твердила:

"Ах, если бы вы знали!"

Видно, ему надоело слушать одно и то же, потому что, наклонясь к ее уху, он сказал:

"Я все знаю".

"Вы?" - переспросила она.

"Да! Вы любили, а вас предали, бросили".

"Да, предали, - подтвердила она, - подло предали, безжалостно бросили".

"Так вот, - сказал г-н Эжен, - поверьте мне ваши горести. Знайте, мною движет не любопытство, а желание быть вам полезным. Мне кажется, я уж не совсем чужой для вас".

"О нет, нет! - воскликнула она. - Ведь тот, кто готов, как вы, рискнуть жизнью ради другого - великодушный человек. Уверена, вы-то не бросили бы несчастную женщину, оставив ей в удел либо вечный позор, либо быструю смерть. Да, да, я все вам расскажу".

Тут я подумал: "Ладно, начало положено, выслушаем историю до конца".

"Но прежде всего, - заметила девушка, - позвольте мне написать отцу, ведь я оставила ему прощальное письмо, сообщила о своем решении, и он думает, что меня уже нет в живых. Вы позволите ему, не правда ли, приехать сюда? О, только бы в порыве отчаяния он не отважился на какой-нибудь безрассудный шаг. Позвольте ему приехать незамедлительно. Чувствую, что только с ним я смогу поплакать, а слезы принесут мне облегчение!"

"Напишите, конечно, напишите, - сказал мой хозяин, пододвигая ей перо и чернильницу. - Кто посмеет отсрочить хотя бы на миг священное свидание дочери с отцом, мнивших, что они разлучены навеки? Пишите, я первый прошу вас об этом. Не теряйте ни минуты. Как должен страдать в эту минуту несчастный ваш батюшка!"

Пока мой хозяин разглагольствовал, она настрочила записку хорошеньким, бисерным почерком и, подписавшись, спросила адрес дома, где находится.

"Бакская улица, дом тридцать один", - пояснил я.

"Бакская улица, дом тридцать один!" - повторила она.

И - хлоп! - чернильница опрокинулась на простыню. Помолчав, девушка заметила с грустью:

"Верно, само провидение привело меня сюда".

"Провидение или не провидение тому виной, а потребуется целая бутыль жавеля, чтобы вывести это пятно", - пробормотал я.

Господин Эжен казался озадаченным.

"Я вижу - вы удивлены, - проговорила она. - Но, узнав мою историю, вы поймете, какое впечатление произвел на меня адрес, названный вашим слугой".

И она вручила ему письмо для своего отца.

"Кантийон, отнеси это письмо".

Я бросаю взгляд на адрес: улица Фоссе-Сен-Виктор.

"Конец не близкий", - говорю.

"Не важно, найми кабриолет и возвращайся обратно через полчаса".

Я выбежал на улицу как встрепанный; мимо проезжал кабриолет, я вскочил в него.

"Сто су, приятель, чтобы отвезти меня на улицу Фоссе-Сен-Виктор и вернуться обратно!"

Хотелось бы мне самому хоть изредка иметь таких щедрых седоков...

Останавливаемся у подъезда невзрачного дома. Стучу, стучу, наконец привратница, брюзжа, отворяет дверь.

"Брюзжи себе", - бормочу я и спрашиваю:

"На каком этаже живет господин Дюмон?"

"Боже мой, уж не с вестями ли вы от его дочки?"

"Да, и с отличными", - отвечаю я.

"На шестом этаже, в конце лестницы".

Я поднимаюсь, перескакиваю через две ступеньки; одна дверь приоткрыта; смотрю и вижу старика военного, который безмолвно плачет, целуя какое-то письмо, и заряжает при этом два пистолета. "Должно быть, отец девушки, думаю, - или я очень ошибаюсь".

Толкаю дверь.

"Я приехал к вам от мадемуазель Марии", - говорю ему.

Он оборачивается, становится бледным, как мертвец, и переспрашивает:

"От моей дочери?"

"Да, от мадемуазель Марии, вашей дочери. Ведь вы - господин Дюмон и были капитаном при прежнем режиме?"

Он утвердительно кивает.

"Вот, возьмите письмо".

Он берет письмо. Скажу, не преувеличивая, сударь, что волосы дыбом стояли у него на голове, а со лба падали такие же крупные капли, как из глаз.

"Она жива! - воскликнул он. - И спас ее твой барин! Сию минуту, сию же минуту вези меня к ней! Вот возьми, мой друг, возьми!"

Он шарит в ящике небольшого секретера, вынимает оттуда три или четыре пятифранковые монеты, которые словно играли там в прятки, и сует мне их в руку. Я беру деньги, чтобы не обижать его. Осматриваю помещение и думаю: "Не больно ты богат". Поворачиваюсь на каблуках, кладу все двадцать франков позади бюста некоего полководца и говорю отставному военному:

"Премного благодарен, господин капитан".

"Ты готов?"

"Жду только вас".

И он ринулся вниз по лестнице, да так быстро, как если бы съезжал по перилам.

Я кричу ему:

"Послушайте, послушайте, служивый, на вашей винтовой лестнице ни черта не видно!"

Какое там! Он был уже внизу. Ладно. Сидим мы в кабриолете, и я говорю ему:

"Не сочтите за нескромность, господин капитан, но позвольте вас спросить, что вы собирались делать с заряженными пистолетами?"

Он отвечает, сдвинув брови:

"Один пистолет предназначен некоему негодяю, да простит его Бог, а я простить не могу".

Я говорю сам себе: "Понятно, он имеет в виду отца ребенка".

"А другой - мне".

"Хорошо, что все обошлось иначе", - отвечаю я.

"Дело еще не кончено, - заявляет он. Но скажи мне, каким образом твой барин, этот превосходный молодой человек, спас мою несчастную Марию?"

Тут я все рассказал ему. Слушая меня, он рыдал, как ребенок... Сердце разрывалось на части при виде того, как плачет старый солдат, извозчик и тот сказал ему:

"Сударь, как это ни глупо, а слезы застилают мне глаза, и я с трудом правлю лошадью. Если бы бедное животное не было умнее нас троих, оно прямиком отвезло бы нас в морг".

"В морг! - воскликнул капитан, вздрогнув. - В морг! Подумать только, что я не чаял найти мою несчастную Марию, мою любимую дочку, в ином месте; я уже воображал ее себе, бездыханную, на черном и мокром мраморе! О, скажи мне его имя, имя твоего барина: мне хочется благословить его и поминать вместе с другим дорогим мне именем".

"С именем того человека, чей бюст стоит у вас в комнате?"

"О, Мария! Ведь правда, что она вне опасности? Врач отвечает за ее жизнь?"

"Не говорите мне об этом враче: дурак он, недоумок!"

"Как? Разве состояние моей дочери внушает опасение?"

"Да нет же, нет! Это относится ко мне, к моему носу".

Пока мы беседовали, экипаж катил себе по улицам, и вдруг извозчик крикнул:

"Приехали!"

"Помогите мне, друг мой, - попросил капитан, - ноги что-то не слушаются меня. Где живет твой барин?"