- Что вы здесь делаете? Это не вокзальная уборная.

Мария свернула в боковую улицу и вошла в кондитерскую; там она съела пять сдобных булочек, довольно черствых, и выпила чашку чая, при этом думая о том, каким ленчем угостил бы ее Папин друг, если бы он, действительно, ждал ее в "Адельфи". Или сам Папа в "Савое". Вокруг суетятся улыбающиеся официанты, подходят разные люди, заговаривают с ними, а Папа объясняет: "Это моя дочь. Она недавно поступила на сцену".

Но Папа в Австралии с Селией, а Мария в Ливерпуле, в захудалой кондитерской; она в одиночестве ест черствую булочку, и все потому, что Папа так решил. И никого нет с ней рядом, потому что она дочь Делейни. Я ненавижу их, - думала Мария. - О, Господи, как я их ненавижу...

В ней кипела ненависть на весь мир, оттого, что он вдруг показался ей таким не похожим на тот мир, к которому она стремилась, где все друзья, все счастливы, все протягивают ей руки... Мария... Она специально вернулась в театр с опозданием, надеясь, что режиссер придерется к ней и отчитает, но он тоже опоздал; все опоздали, и поэтому репетицию начали сразу с той сцены, в которой она не участвовала. Она спустилась в партер и села в заднем ряду.

В четыре часа режиссер, наконец, посмотрел в ее сторону. Он увидел, что она еще здесь и сказал:

- Мария, вам не к чему ждать. Вы мне больше не понадобитесь. Идите отдохните перед спектаклем.

Кто-то хихикнул? Кто-то посмеивается над ней в углу сцены?

- Благодарю вас, - сказала она. - Тогда я пойду. Мне надо сделать кое-какие покупки.

Она снова вышла на улицу, и все они остались у нее за спиной в театре. Тогда-то она и села в автобус, идущий к парому. Туда-обратно, туда-обратно ездила она на пароме. Во всяком случае, теперь уже не имело значения, как она выглядит, кто на нее смотрит. Дул сильный ветер, было холодно, она постояла на одной стороне палубы, затем перешла на другую, но и там ветер был не меньше, и она плакала. Туда-обратно, туда-обратно между Ливерпулем и Беркинхемом, и, ни на секунду не умолкая, звучит в ее ушах отчетливый женский голос "Ее приняли только из-за ее имени".

Смеркалось, на набережной зажигались огни. Было туманно и пасмурно.

Если бы я всю жизнь так и ездила на пароме, думала Мария, в театре меня бы даже не хватились. На мою роль пригласили бы кого-нибудь, все равно кого: неважно.

Она спустилась по трапу на причал, села в другой автобус и, уже идя по улице к своему жилищу, поняла, как устала и проголодалась. В душе ее загоралась страстная надежда: а что если ее ждет горячее мясо и яркий огонь в камине? Когда она входила в дом, ей навстречу по лестнице спускалась хозяйка с лампой в руке.

- Дорогая, к вам пришел один джентльмен, - сказала она. - Он в гостиной. Говорит, что хочет остаться. Вы не предупредили меня, что вас будет двое.

Мария во все глаза смотрела на нее. Она не поняла.

- Джентльмен? Я никого здесь не знаю. Как его зовут?

Она открыла дверь гостиной: там стоял Найэл в не по размеру большом плаще, бледный, с прямыми, нечесаными волосами, спадающими на лицо.

- Привет, - смущенно улыбаясь и как-то нерешительно сказал он. - Я убежал. Просто сел в поезд и убежал.

- Найэл... - сказала она. - Ах, Найэл... - Она подбежала к нему и обняла. Так они и стояли, смеясь, сжимая друг друга в объятиях. Остальное утратило всякий смысл. Все было забыто: и дурацкий паром, и долгий утомительный день, и женский голос в театре.

- Ты приехал посмотреть, как я играю, ведь так? - спросила она. Убежал из школы и проделал весь этот путь, чтобы посмотреть, как я играю. Ах, Найэл, как это замечательно... Ах, Найэл, я так счастлива.

Она повернулась к хозяйке.

- Это мой сводный брат, - сказала она. - Он может занять комнату рядом с моей. Он очень тихий. Он не причинит хлопот. Я знаю, он голоден, очень, очень голоден. Ах, Найэл!

Она снова смеялась, подталкивая его за плечи к огню.

- Все в порядке? - спросил Найэл. - Мне можно остаться?

Как странно, подумала Мария, у него ломается голос. Он уже не такой нежный. Скрипучий и забавный, и носок с дырой на пятке.

- Все в порядке, - сказала хозяйка. - Если у вас есть чем заплатить за комнату, можете оставаться.

Найэл повернулся к Марии.

- Самое ужасное, - сказал он, - что у меня нет денег. Все ушло на проезд.

- Я заплачу, - сказала Мария. - Не беспокойся. Я заплачу.

На лице хозяйки отразилось сомнение.

- Убежал из школы? - сказала она. - Это против закона, разве не так? Чего доброго, заявится полиция.

- Они не найдут меня, - поспешно сказал Найэл. - Я выбросил свою фуражку. Посмотрите, вместо нее я купил эту жуткую штуку.

Из кармана плаща он вытащил твидовую кепку и надел ее на голову. Она была ему чересчур велика и сползала на уши. Мария громко рассмеялась.

- Ах, вот здорово, - сказала она. - Ты в ней такой смешной.

Он стоял и широко улыбался - маленькое бледное лицо под кепкой невероятных размеров. Губы хозяйки слегка подергивались.

- Ну, хорошо, - сказала она. - Полагаю, вы можете остаться. Бекон с яйцами на двоих. А в духовке у меня стоит рисовый пудинг.

И она вышла, оставив их вдвоем. Они снова рассмеялись. От смеха они едва держались на ногах.

- Почему ты смеешься? - спросил Найэл.

- Не знаю, - ответила Мария. - Не знаю.

Он пристально смотрел на нее. От смеха на глазах у нее выступили слезы.

- Расскажи мне про школу, - сказала она. - Новая еще хуже прежней? И мальчишки еще противнее?

- Не хуже, - сказал он. - Они все одинаковые.

- В чем же тогда дело? - спросила она. - Что случилось. Обязательно расскажи.

- Рассказывать нечего, - сказал он. - Совсем нечего.

Интересно, думал Найэл, когда же придет хозяйка с яйцами и беконом. Он очень проголодался. Он уже давно ничего не ел. Напрасно Мария расспрашивает его. К тому же, теперь, когда его путешествие закончилось, он почувствовал, как устал. А часы на камине гостиной напоминали ему метроном на рояле в музыкальном классе школы.

Он вновь сидел за роялем, а метроном отбивал такт. Мистер Вильсон поднял очки на лоб и пожал плечами.

- Видите ли, Делейни, право, это никуда не годится.

Найэл не отвечал. Он сидел словно пригвожденный к месту, вытянувшись в струнку.

- Я и директор школы получили письма вашего отчима, - говорил мистер Вильсон. - В каждом письме ваш отчим делает особый акцент на том, что вы нуждаетесь в "индивидуальном подходе", как он это называет. Он пишет, что у вас есть талант и от меня требуется этот талант развить. Но я пока что не вижу ни малейших признаков таланта.

Найэл молчал. Если мистер Вильсон не перестанет говорить, пройдет весь урок. И так до следующего раза. Найэл никогда не будет играть на рояле так, как хочет мистер Вильсон.

- Если вы будете пребывать в том же духе, мне придется написать вашему отчиму, что оплата ваших занятий пустая трата денег, - сказал мистер Вильсон. - На мой взгляд, вы не понимаете самых основ. Ваши занятия музыкой не только пустая трата денег вашего отчима, но и пустая трата моего времени.

Метроном раскачивался вправо-влево, вправо-влево. Казалось, мистер Вильсон этого не замечает. Чем не мелодия, подумал Найэл. Если подобрать соответствующие аккорды и между ними поместить тиканье метронома, получится танцевальный ритм, пусть несколько монотонный и режущий слух, но при наличии воображения, не лишенный прелести.

- Что вы на это скажете? - спросил мистер Вильсон.

- Все дело в моих руках, сэр, - сказал Найэл. - Я не могу добиться от них того, чего хочу. Они все время скользят по клавиатуре.

- Вы недостаточно упражняетесь, - сказал мистер Вильсон. - Вы не четко выполняете упражнения, которые я вам рекомендовал.

Он ударил карандашом по нотам.

- Нехорошо, Делейни, нехорошо, - сказал он. - Вы не в меру ленивы. Мне придется написать вашему отчиму.

- Он в Австралии.

- Тем больше оснований написать ему. Нельзя, чтобы он пускал деньги на ветер. Индивидуальный подход. Никакой индивидуальный подход не научит вас играть на фортепиано. Да вы и музыку то не любите.

Скоро конец, подумал Найэл. Скоро конец; пробьет четыре часа и он остановит метроном, потому что ему захочется чаю. Эти дурацкие длинные обвислые усы станут мокрыми от чая. Он пьет с сахаром и добавляет много молока.

- Я понимаю, - сказал мистер Вильсон, - ваша мать очень любила музыку. Она возлагала на вас большие надежды. Незадолго до смерти она обсуждала ваше будущее с вашим отчимом. Поэтому он так и настаивает на пресловутом индивидуальном подходе.

Наложите голос мистера Вильсона на стук метронома, наложите этот дребезжащий голос на равномерные тик-так, тик-так - и, чего доброго, что-нибудь да выйдет. А если никто не слушает, можно добавить и аккорды.

Оглушительные аккорды расколют звук, как будто молот раскалывает череп мистера Вильсона.

- Ну, а теперь, Делейни, еще одно усилие, прошу вас. Попробуйте сонату Гайдна.

Найэл не хотел пробовать сонату Гайдна; не хотел прикасаться к этому проклятому роялю. Он хотел лишь одного - быть далеко от этого класса, этой школы, вновь оказаться в театре с Мамой и Папой, с Марией и Селией.

Сидеть в темноте, видеть, как поднимается занавес, и старый Салливан слегка наклоняется вперед с поднятой в руке палочкой. Мама умерла. Папа и Селия в Австралии. Осталась только Мария. Он вспомнил про почтовую открытку, исписанную ее небрежным почерком. Мария осталась. Вот почему с семнадцатью фунтами и шестью пенсами в кармане он вышел из школы, сел в поезд и отправился в Ливерпуль. Ведь Мария осталась.

Хозяйка вошла в гостиную с яйцами и беконом. Принесла она и большой рисовый пудинг с румяной верхней корочкой. Мария и Найэл задержали дыхание, чтобы не рассмеяться. Хозяйка, тяжело ступая, вышла из комнаты, и они снова остались вдвоем.

- Я не смогу есть его, даже если буду умирать с голода, - сказал Найэл.

- Знаю, - сказала Мария. - Я тоже. Мы бросим его в камин.

Они положили немного риса в тарелки, чтобы выглядело, будто они поели, а остальное выкинули с блюда в огонь. Рис почернел. Но не сгорел. Он так и остался лежать на углях черной липкой рыхловатой массой.

- Что будем делать? - спросил Найэл. - Она придет подложить угля в камин и все увидит.

Они попробовали кочергой отскоблить рис от угля. Кочерга сделалась липкой и покрылась черным рисом.

- Положим его в карманы, - сказала Мария. - Бумага вон там. Бумагой мы отдерем его от угля и разложим по карманам. А по пути в театр выбросим в канаву.

Они принялись лихорадочно набивать карманы мокрым, дымящимся рисом.

- Если тебе не понравится, ты обязательно скажи, ладно? - попросила Мария.

- Ты о чем? - спросил Найэл.

- О театре. Если я не справлюсь с ролью, - сказала Мария.

- Конечно, - сказал Найэл, - но это невозможно. Ты справишься с любой ролью.

Он высыпал остатки пудинга в кепку, которая была ему велика.

- Неужели? - спросила Мария. - Ты уверен?

Она смотрела, как он стоит здесь, совсем рядом, тощий, бледный, с оттопыренными карманами и жуткой кепкой, разбухшей от риса.

- Ах, Найэл, - сказала она. - Как я рада, просто не передать.

На улице шел дождь, и они одолжили у хозяйки зонт. Они шли под ним вдвоем, и порывистый ветер задувал под него как метроном. Найэл рассказывал Марии про мистера Вильсона. Мистер Вильсон уже не казался ему таким важным и значительным. Теперь он стал всего-навсего жалким, надутым стариком с обвислыми усами.

- У него есть прозвище? - спросила Мария. - У всех преподавателей бывают прозвища.

- Мы зовем его Длиннорылым, - сказал Найэл. - Но его усы тут ни при чем. Дело не в усах.

- Я хочу предупредить тебя, - сказала Мария, - что нашу хозяйку зовут Флори Роджерс.

- Ну и что? - спросил Найэл.

- Да так, просто это очень смешно, - сказала Мария.

Перед самым театром они вывернули карманы и освободились от рисового пудинга.

- Вот тебе деньги на билет, - сказала Мария. - Еще слишком рано. Тебе придется сидеть и ждать целую вечность.

- Ничего страшного, - сказал Найэл. - Я постою в фойе и посмотрю, не принесли ли зрители на ногах остатки пудинга. Кроме того, я буду не один. Ведь это все равно, что придти домой.

- Что значит придти домой? - спросила Мария.

- Быть в театре, - сказал Найэл. - Быть рядом с тобой. Знать, что когда поднимится занавес, на сцене будет один из нас.

- Дай мне зонтик, - сказала она. - У тебя будет глупый вид, если ты войдешь в фойе с зонтиком в руках.

Она забрала у него зонт и улыбнулась.

- Какая досада, - сказала она. - Ты так вырос, что почти догнал меня.

- Не думаю, что я вырос, - сказал Найэл. - Скорее, ты стала как-то ниже ростом.

- Нет, - сказала Мария, - это ты вырос. И голос у тебя стал резкий и странный. Так лучше. Мне нравится.

Концом мокрого зонта она толкнула дверь на сцену.

- Потом подожди меня здесь, - сказала она. - Служитель очень строгий и не всех пускает за кулисы. Если тебя спросят, кто ты, скажи, что ждешь мисс Делейни.

- Я мог бы притвориться, что хочу получить автограф, - сказал Найэл.