– Эй, ребята! Петька, Сережа! Ну-ка быстро вылезайте! Сколько можно?

Гроза застала Ксюшу в открытом поле. Спрятаться было некуда. Единственное, что она могла сделать – это накрыть Машу своей ветровкой.

«Хорошо, что ткань не промокает, – утешалась она, шагая под проливным дождем, – отлично, что я не поленилась, складывая вещи, запаковать все в полиэтиленовые мешки, и даже если вода попадет в рюкзак, есть шанс переодеть ребенка в сухое и переодеться самой».

Маша притихла, сжалась в комочек у мамы на животе, но не спала, вздрагивала при каждом громовом раскате. Ксюша почти бежала, рюкзак больно колотил по спине, в кроссовках хлюпала вода.

– Еще не хватало нам простудиться, – бормотала она, слизывая с губ дождевые капли и вытирая ладонью влажное личико ребенка, – вот только этого нам с тобой, Машуня, не хватало для полноты впечатлений. Интересно, неужели такой взрослой тетке не стыдно говорить всякие гадости про болезни, которые не сразу выявляются? За что она нас обижает? Мы ведь ничего плохого ей не сделали.

Ксюша не замечала, что почти никогда не думает и не говорит о себе в единственном числе. Впервые она сказала «мы» на пятом месяце беременности, когда четко ощутила сильные, упругие движения ребенка. Позже это вошло в привычку.

– Ну ее, эту Ангелину. У нас своих забот довольно, – она ловко перепрыгнула через лужу на тропинке, – мы должны хорошенько выспаться, отдохнуть, а потом нам надо решить, что делать дальше. Но это утром. Утро вечера мудреней. Главное, не простудиться.

Как только Ксюша поднялась на платформу, дождь кончился, тучи стали таять, худеть, превращаться в прозрачные перистые облака. Солнце еще не коснулось верхушек леса на горизонте, повисло на кончике тонкого облака, и было страшно, что сейчас сорвется.

Подошла пустая электричка, Ксюша уселась у окна, первым делом достала из рюкзака сухие ползунки, кофточку, разложила на лавке мягкую фланелевую пеленку и переодела ребенка. Потом, без всякого стеснения, стянула мокрую футболку, надела сухую, разулась, вытянула голые ноги и, устроившись поудобней, стала кормить Машу грудью. Маша заснула, но во сне продолжала причмокивать. Ксюша достала из кармана рюкзака маленький яркий томик американской фантастики и не заметила, как задремала.

Разбудили ее контролеры, тихонько, тактично тронули за плечо. Чуть приоткрыв глаза, она протянула билет и тут же опять уснула, уже до Москвы. На вокзале взяла такси. Шофер попался пожилой, разговорчивый, и первым делом спросил, сколько ей лет. Она уже привыкла к таким вопросам. Иногда спрашивали, кто у нее там в «кенгуру», братик или сестренка. Но чаще просто интересовались возрастом. Мадам Васнецова была права, когда говорила, что она выглядит лет на пятнадцать, а то и моложе.

– А что, все правильно, – рассуждал шофер – лучше раньше родить, и вся жизнь впереди. В институт поступить успела?

– Два балла недобрала, – призналась Ксюша.

– А куда поступала?

– В Медицинскую академию.

– Молодец, – уважительно кивнул шофер.

– Как же молодец, если не поступила? – улыбнулась Ксюша.

– Зато вон какой у тебя красавец. Прямо как с картинки.

– Красавица.

– Девочка, значит? Как назвала?

– Мария.

– Муж-то есть?

– Конечно.

– А родители помогают?

– Еще как!

– Ну и хорошо. Главное, чтобы в семье все было ладно.

– Вот здесь направо, и потом еще раз направо, во двор.

Вылезая из машины, она не заметила, что на сиденье осталась маленькая плюшевая обезьянка. Игрушка была прицеплена к молнии рюкзака, колечко разогнулось. Отъезжая, шофер посмотрел ей вслед и подумал, что все-таки вряд ли ей девятнадцать.

* * *

– Самое смешное, что у него нет алиби, – мрачно произнес Косицкий и отхлебнул крепкого сладкого чаю.

Илья Никитич отбил дробь по столешнице и покачал головой:

– Да, Ваня, это действительно смешно. Ты хорошо проверил?

– Ну, насколько было возможно. Шестого июня соседи по коммуналке видели его в последний раз около семи вечера. Он ушел из квартиры, сказал, что отправляется к Ларисе, то есть к своей будущей жене, там и заночует. И знаете, что интересно? Соседи уверяют, будто никогда раньше он не сообщал, куда уходит. А тут вдруг сказал, причем никто его не спрашивал. Ларисы не было в Москве. Она уехала на два дня на дачу к подруге. Так что, где Фердинанд провел вечер и ночь, неизвестно.

– А сам он что говорит?

– Уверяет, будто ночевал у Ларисы. Соседи его не видели и не слышали. Там, конечно, не коммуналка, однако тонкие стены. И еще любопытная деталь. Никогда прежде в отсутствие Ларисы он к ней не приезжал. Ключ у него, конечно, есть, но он якобы не может находиться один в ее квартире. Так, во всяком случае, сказала Лариса.

– То есть, когда она вернулась, никаких следов его пребывания не обнаружила? – уточнил Бородин.

– Никаких, кроме него самого. Она вернулась седьмого числа, около часа дня. Он спал, чем удивил ее необычайно. Он всегда встает очень рано, сердобольная Лариса решила даже, что ее милый заболел. Он действительно выглядел неважно, как будто не спал всю ночь.

– Не спал, – задумчиво повторил Илья Никитич, – и чем же занимался?

– Ничем. Бессонница замучила. И что любопытно, мучила она его в полной темноте.

– А это откуда известно?

– Сосед ночью гулял с собакой, уверяет, окна в квартире были темные.

– С чего это сосед вдруг стал на окна глазеть?

– С того, что у него, у соседа, раскалывалась голова и он надеялся, вдруг кто-то еще не спит в три часа ночи, хотел одолжить анальгину или аспирину, вот и смотрел на окна.

– Ой, Ваня, как же тебе хочется засадить этого Фердинанда, как хочется, – покачал головой Бородин, – ну что он тебе плохого сделал, а, капитан Косицкий?

– Он женщину убил. Хорошую, добрую женщину. Молодую, симпатичную, талантливую.

– И когда же тебя осенило?

– В крематории. Там как раз Джампа хоронили, а тут Фердинанд со своими неадекватными реакциями, со своими идиотскими рассуждениями, что убийство – высшее проявление любви.

– Значит, ты стал его подозревать на основании бреда? – улыбнулся Бородин. – Или по ассоциации с Джампом? Или на основании стихийной личной антипатии?

– Илья Никитич, вы скоро сами убедитесь что я прав, – Косицкий вздохнул, – антипатии мои совершенно ни при чем, хотя он действительно неприятный тип. Знаете, сколько лет его невесте Ларисе? Пятьдесят. А ему сорок. Ну ладно бывает всякое. Однако, вы бы на нее посмотрели. Рост около двух метров, и весит килограмм двести. А он маленький, тощенький. Шибзик, одно слово. Квартира у нее неплохая. Двухкомнатная, с большой кухней.

– Какой кошмар, – всплеснул руками Бородин, – этот Фердинанд еще и женится по расчету. Просто законченный мерзавец!

– Вы напрасно иронизируете. Да, он женится по грубому наглому расчету. Лариса, ко всему прочему, не может связать двух слов, у нее образование восемь классов плюс строительное ПТУ. Она маляр. А у него за плечами биофак Университета плюс аспирантура. Конечно, он давно не работает по специальности, зарабатывает, чем придется, то какой-нибудь эротический роман переведет с французского, то устроится электриком в ЖЭСК, а то наймется в бригаду, собирать встроенные шкафы.

– Чем плоха специальность? – Бородин пододвинул Ивану пластиковую баночку с морковным салатом. – Поешь хоть немного, я не могу, меня уже мутит от овощей.

– Спасибо. Я морковку с детства не перевариваю, – проворчал капитан и закурил. – По специальности Лунц не работает из-за своего дикого болезненного тщеславия. Он человек крайностей. Или все – мировое имя, Нобелевская премия, или ничего. Эротические романы и встроенные шкафы.

– Это он сам тебе сказал?

– Нет, конечно. Мне он стал объяснять, что не может жить на зарплату старшего научного сотрудника. А вот бывшие коллеги на кафедре дали более подробные объяснения.

– Бывшие коллеги его не любили?

– Его никто не любит. Только сердобольная великанша Лариса. Она его, бедного крошку, усыновила. А он все очень точненько рассчитал. У нее квартира, она готовит отлично, зарабатывает неплохо, простая, добрая, работящая баба, будет с него, непризнанного гения, пылинки сдувать.

– Ваня, перестань, – Бородин поморщился, – ты понимаешь, что делаешь? Ты самому себе противоречишь. Ты сейчас рисуешь психологический портрет человека, который совершенно неспособен на такое безумное убийство.

– Да почему же безумное? – Иван вскочил и принялся расхаживать по маленькому кабинету. – Ну, представьте, он многие годы домогался Лилю, это стало для него сверхценной идеей, манией, это больно било по его самолюбию, развивало тяжелейшие комплексы, не давало дышать…

– Погоди, – махнул рукой Илья Никитич, – во-первых, сядь и не мелькай. Успокойся. У меня от тебя не только в глазах рябит, но и в мозгах. В тебе сейчас говорит не здравый смысл, а личная неприязнь, и ты сам это отлично понимаешь. Я Допускаю, что Лунц – человек неприятный, но ты, Ваня, профессионал, и держи себя, пожалуйста, в руках.

– Да, он меня бесит, – кивнул Иван, тяжело опустился на стул, залпом допил остатки остывшего чая, – но кроме моих эмоций есть еще факты. Мотив и отсутствие алиби. Знаете, что он мне ляпнул при последней встрече? Я спросил его почему он убежал, не сказав ни слова, когда я предложил ему навестить Люсю. Он ответил, что всякое упоминание об этом невинном агнце вызывает у него приступ тошноты. На самом деле, дебильная девочка всех и убила. Сначала свою маму Ольгу, потому что иных причин для суицида, кроме больного ребенка, у нее не было и быть не могло. Потом тетю Маню, потому что она не сумела пережить смерть любимой младшей дочери. Потом десять лет больной ребенок медленно убивал Лилию, которая бросила на этот алтарь всю свою жизнь, извела себя напрасным раскаянием в несуществующей вине, и в общем, физическая смерть, даже такая ужасная, стала для Лили освобождением. Я ведь слышал, как он бормотал у гроба: теперь ты свободна, Лика, прости меня, если можешь.

– Ваня, Ваня, – тяжело вздохнул Бородин, – охота тебе повторять весь этот бред, да еще с таким серьезным лицом.

– Представьте, если он то же самое внушил ребенку. Не удивительно, что она потом повторяла: «Я убила тетю Лилю», – быстро произнес Косицкий.

– Да, конечно. Скажи еще, что Люся от него беременна была, – Илья Никитич жестко усмехнулся, – ты знаешь, как она отреагировала на вопрос о дяде Федоре? Да, говорит, знаю такого. Он из мультфильма «Трое из Простоквашино». Любимый герой. Тетя Лиля, когда она была маленькая, сшила ей этого дядю Федора из плюшевых тряпочек.

– Фотографию показывали?

– А то как же! Похлопала глазками, спросила: «Кто это?»

– Люся не свидетель, – буркнул Иван.

– Извини, других у нас пока нет. Кстати, твой Фердинанд должен явиться ко мне сегодня, – Бородин взглянул на часы, – через сорок пять минут, по повестке.

– Отлично. Я официально прошу вас, Илья Никитич, выписать ордер. Его надо брать, я уверен. Если он придет, его надо тут же и арестовать. Он неуправляемый, может сбежать запросто, или еще кого-нибудь убить.

– На каком основании, скажи, пожалуйста? Что, кроме личной твоей неприязни, мы можем ему предъявить? Подумай, если твой крошка Фердинанд действительно убил Лилию Коломеец в апогее страсти, то вряд ли он опустился бы до такой грубой прозы, как ограбление. И зачем уж ему, шекспировскому герою, копаться в сундучке с рукодельем, раздирать клубки на помойке?

– Может, это рукоделье было для него чем-то вроде символа? – быстро, горячо заговорил Иван. – Его многие годы бесила самостоятельность Лили. Ведь все, кто знал ее, говорят, что, кроме дела, ее ничего не интересовало. А ограбление он просто инсценировал.

– Слишком уж аккуратно для инсценировки. Вот если бы он все там разгромил…

– А он умный! – выкрикнул Иван. – Он хитрый и умный сукин сын! Он нам изобразил аккуратного грабителя, стер отпечатки. И главное, не забывайте о каратэ. Он три года занимался, особенных успехов не было, но навык остался. Илья Никитич, я считаю, надо его арестовывать.

На поясе у Ивана запищал пейджер, капитан был на взводе, вскочил как ошпаренный, прочитал послание и тут же схватился за телефон.

– Наташа? Здравствуйте. Это Косицкий. Да… Отлично, нет, я запомню. Это где-то в районе Таганки, кажется. И какое число? Замечательно, спасибо большое… На фабрику прислали служебный пропуск Коломеец, – сообщил он, положив трубку. – Его нашла уборщица в кафе, за два дня до убийства. Я сейчас туда еду, – он направился к двери, на пороге обернулся и произнес медленно, почти по слогам:

– А Лунца надо брать, Илья Никитич. Здесь и сейчас.

– Я в этом совершенно не уверен, Ваня. Вернись и сядь, пожалуйста, я отниму у тебя еще минут десять, не больше, – он вытащил из ящика папку, открыл, порылся в бумагах и протянул Ивану полуистлевший тетрадный листок, аккуратно вложенный в прозрачную пластиковую папку, – вот, взгляни.

«Лика, Лика, если бы ты знала, как мне надо с тобой поговорить. Я опять делаю глупость и гадость, – стал читать Иван, с трудом разбирая неверный стремительный почерк, – я опять встречаюсь с этой женщиной, потихоньку от тебя и от мамы. Она предлагает мне деньги. Знаешь, за что она мне хочет заплатить? Правильно, сестренка. За то, чтобы я навсегда исчезла из жизни ее сына. Как будто это я ему звоню и дежурю у подъезда. Как ей хотелось найти виноватого, как хотелось! И вот она я, мерзавка, готовенькая, на блюдечке с голубой каемочкой. Ненависть стягивается в пучок, как солнечные лучи в лупе. Если я откажусь от денег, она просто убьет меня. Но я не подарю ей такого кайфа, я возьму ее поганые деньги. Нам они не помешают. Будем считать, это алименты. У Люси нет зимнего пальтишка, мама ходит в дырявых сапогах, и вообще… Ладно, поскольку я все равно собираюсь рвать это послание, то писать могу что угодно. Так вот, я хочу, чтобы ты знала. Если со мной что-нибудь случится очень плохое и все решат, будто я опять стала колоться, под кайфом угодила под трамвай или сиганула из окошка, ты учти. Лика, это не я. Я бы, вам с мамой такую гадость ни за что бы не устроила. Есть только один человек, которому это надо. Но доказать вы ничего не сумеете. Все, сестренка. Душу я облегчила, как будто честно тебе все рассказала, и рву бумажку».

– Все-таки не порвала, – покачал головой Иван, – а может, это подделка? Может, Фердинанд заранее написал, чтобы отвести подозрение?

– Ва-а-ня! – простонал Бородин и сжал виски ладонями. – Я прошу тебя, прекрати, так невозможно работать. Нет. Это писал не Фердинанд. Я нашел записку в альбоме с фотографиями в квартире убитой. Графологи не сомневаются, что писала Ольга, сохранилось много образцов ее почерка.

– Хотя бы дайте санкцию на обыск.

– Что искать собираешься? Орудие убийства? Не найдешь. Сразу тебе могу сказать, не найдешь. Все, Ваня, ты едешь в кафе, где убитая забыла свой служебный пропуск? Вот и езжай. Желаю удачи.

Глава 10

Домработница Раиса решила все-таки сообщить, что обед готов, хотя знала, никто есть не будет. Новая жена Олега Ксюша питается только фруктами и сыром, за стол не садится, когда нет Галины Семеновны. А Олега после вчерашней гульбы лучше вообще не трогать. Аппетит у него появится только к вечеру, часам к десяти, не раньше. Она вышла на крыльцо, постояла, скрестив руки на груди и задумчиво глядя на бесформенное тело в гамаке.

– Развалился, как свинья, – пробормотала она с протяжным вздохом, – ни стыда, ни совести. Надоело. Уволюсь к чертовой матери, честное слово.

Она повторяла это всякий раз, глядя на Олега, вслух или про себя, однако работала у Солодкиных двадцать пять лет, и в этом году можно было праздновать серебряный юбилей.

Она помнила Олега мрачным полным подростком с нездоровым отечным лицом и тяжелым утробным баском. Он капризничал и хамил, был удивительно прожорлив, ел неряшливо, за столом клал перед собой книгу, и у Раисы щемило сердце, когда жирными пальцами он переворачивал страницы дорогих редких изданий. Сыпались хлебные крошки, капли супа и чая с молоком шлепались на крахмальную скатерть. Встав из-за стола, он потягивался, громко рыгал, заложив книгу пальцем, уносил ее в свою комнату, плюхался на тахту, нещадно комкая красивое шелковое покрывало.

Когда к нему приходили гости, свинству не было границ. Шикарная квартира за пару часов превращалась в хлев. Орала музыка, дрожали стены, билась дорогая посуда. Родители спокойно уходили из дома. Им как будто ничего не жаль было, ни ковров, ни фарфора с хрусталем, ни собственного сына. Они баловали мальчика так, что Раисе, постороннему человеку, становилось страшно – кто же вырастет из него?

Каждое его желание исполнялось, как в сказке, стоило только ребеночку рот открыть, и туда сыпались шоколадные конфеты, большими ложками валилась черная икра. У него было столько одежды, что она едва помещалась в двух огромных платяных шкафах. Он ни разу за всю жизнь не повесил на плечики ни одной рубашки, ни одного пиджака. Все бросал там, где снимал, не глядя. Вначале Раиса пыталась делать осторожные тактичные замечания, но Олег ничего не отвечал, даже головы не поворачивал, еще ожесточенней пачкал, сорил, пакостил. Однажды она поинтересовалась, все ли в порядке у мальчика со слухом.

– А в чем дело? – удивленно вскинула тонкие брови Галина Семеновна.

– Молчит, – пожаловалась Раиса, – будто я не человек, а пустое место.

– Ну и ты тоже молчи, – посоветовала хозяйка, – не приставай к мальчику по пустякам. Его это раздражает.

Домработнице очень хорошо платили, Василий Ильич помог ей с квартирой, благодаря его связям в Моссовете она с мужем и дочерью переехала из коммуналки в отдельную, двухкомнатную, в новом доме. На все праздники ей дарили дорогие подарки, хозяйка отдавала ей свои вещи, импортные, отличные, совершенно новые. Можно было действительно молчать целыми днями, терпеливо убирать за поросенком, который на глазах вырастал в большую свинью.

Олег закончил школу и сразу поступил в институт кинематографии на сценарный факультет. Переговоры с людьми из институтского руководства велись у Солодкиных на даче. Раиса знала, что за гости приехали. Раскладывая на тарелках ломтики осетрины и семги красивыми кругами, натирая чесноком молочного поросенка, она прислушивалась к разговору в столовой и удивлялась, зачем вообще существуют экзамены, творческие конкурсы, если все так просто. Институт кинематографии ребеночку положили в рот, как очередную ложку икры.

На третьем курсе Олег влюбился. Началось все с того, что однажды утром, убирая его кровать, Раиса нашла под подушкой прозрачные капроновые колготки с дыркой на большом пальце. Олег вдруг стал разговорчив. Вернувшись днем из института, поедая рыбную солянку, он принялся подробно рассказывать Раисе, как безумно любит какую-то Ленку с актерского отделения, как пробрался в женскую раздевалку во время занятий по сцендвижению, украл у этой Ленки колготки, и вот теперь кладет их под подушку.

– Понимаешь, я балдею от нее, – бубнил он, глядя в тарелку и машинально отправляя в рот одну ложку за другой, – она, конечно, совсем не красавица. Ноги у нее кривые, волосы жидкие, нос уточкой, глаза косят. Однако я балдею, у меня мурашки по всему телу, когда ее вижу. Особенно мне нравится ее запах. Она пахнет женщиной, а не парфюмом.

– Она москвичка? – осторожно поинтересовалась Раиса, убирая пустую тарелку.

– Угу, – он растерянно огляделся, ища, чего бы съесть, и Раиса тут же поставила перед ним второе, жареную куриную грудку со стручками фасоли. – А кто родители у нее? – Понятия не имею. Какая разница? Знаешь, у нее такая походка, чуть вразвалочку, и каблуков она никогда не носит. Кеды, тапочки спортивные. Нога у нее здоровая, широкая, размер, наверное, тридцать девятый. И руки здоровенные, пухлые, как ласты у моржихи, но только тепленькие.

– Какие же она роли будет играть, такая красивая?

– Характерные, – Олег громко рыгнул, – я вот вчера видел, как она репетировала сваху из «Женитьбы Бальзаминова». Чуть не описался, до того смешно. У меня на нее вообще весь организм реагирует, на уровне обмена веществ. Сердце бьется, ладони потеют. Вот даже сейчас, я просто говорю с тобой о ней, у меня уже желудок сжимается.

– Тошнит, что ли? – тревожно поинтересовалась Раиса. Рыбу для солянки она купила на рынке. У нее был насморк, нос заложен, и, если рыба с душком, могла не почувствовать.