— Я прибыл повидаться с Петерсом — сказал я громко. Гренадер кивнул. Меньшее, что можно было сказать — что он впечатляющ. Это был тип прислужника, которого персидский царь использовал для своих эффектных выходов.

— Чье имя я должен сообщить, сэр?

— Макальпин — ответил я, очаровательно улыбаясь.

— Прошу вас, следуйте за мной, мсье — сказал он.

Я поднялся за ним по широкой лестнице из тикового дерева, затем проследовал по коридору, увешанному небольшими картинами эпохи ренессанса, в парадную часть дома. Он провел меня через огромный салон, примерно в двести пятьдесят квадратных метров. Словно во сне я прошел мимо Ван Гога, двух Ренуаров и Гогена и через дверь-окно очутился на террасе, вид которой наводил на мысль о суете за кинокамерами.

Терраса была вымощена белым мрамором, приятно холодившем ноги. На самом краю под зонтиком от солнца с рекламой «мартини» сидел мужчина и читал газету. Я проследовал за размеренными шагами мажордома, столь размеренными и столь уверенными, что я не удивился бы, если увидел его проходящим сквозь стену, и подошли к сидевшему. Тот поднял голову и улыбнулся мне. Его глаза за притененными стеклами очков прищурились.

— Мистер Макальпин желает видеть вас, сэр — сообщил мажордом и тотчас исчез. Мужчина встал. Он был невысокого роста, лысеющий, и в общем не впечатлял. Он пожал мне руку и бросил югославскую газету, которую читал, рядом с «Правдой», «Нью-Йорк Геральд Трибун» и «Иоганессбург стар» уже лежащих рядом с креслом.

— Садитесь. Извините Малыша, он становится глуховат. Правильно ли он понял вашу фамилию?

— Да, Макальпин, — проблеял я. Он ободряюще улыбнулся.

— Я уверен, что вы желаете что-нибудь выпить. Что бы вы хотели? Стаканчик пива? Скотч? Шерри?

Я готов был согласился даже на керосин. но нуждался в чем-то бодрящем.

— Виски, пожалуйста, выдержанный скотч, если можно.

— Естественно, это гораздо мягче на вкус.

Он наклонился вперед и нажал на кнопку маленького внутреннего телефона, не замеченного мной под «Таймс», изданном на итальянском языке.

— «Чивас» для нашего гостя и «виши» для меня, малыш, пожалуйста.

Пока мы ждали наши стаканы, он внимательно и молча меня изучал. Легкая улыбка заиграла в уголках его рта. У меня было впечатление племянника, десять лет не видевшегося и желающего отчитаться об своем образе жизни. Пришел мажордом со стаканами. Я опустошил свой залпом, и он извлек откуда-то, может быть из рукава, бутылочку и налил мне ещё одну приличную порцию.

— Извините меня за бестактность вопроса, но при вас ли деньги?

Я снял часы и положил на стол.

— О, малыш, принесите, пожалуйста, что-нибудь, чтобы их открыть, сказал он громко.

Я не смог определить его голос: у него не было никакого акцента. Я не хочу сказать, что он говорит как диктор ВВС. Тембр его голоса был мягок и лишен национального колорита.

— Марки, не так ли? — продолжил он. — Надеюсь, что тот, кто вас посылал, не доверился маркам с опечатками. Такие марки очень ценны, конечно, но я всегда рассматриваю их как подделку. Правительство может отпечатать такие марки у издателей, или даже сфабриковать, так что они не будут ничего стоить. Вы приехали по заданию правительства, я думаю?

Времени на ответ он мне не оставил.

— Я вспоминаю ещё итальянцев, страдающих от первых буйств Муссолини…

Он замолчал, ибо метрдотель вернулся с инструментами часовщика. Петерс опустошил содержимое «ролекса». У него оказались маленькие руки с короткими пухленькими пальцами. На нем были светло-кремовые шорты, темно-зеленая шелковая рубашка с короткими рукавами. Я понял вдруг, что физически он не производит на меня впечатления. Он был неклассифицируем, даже невидим.

Петерс высыпал марки на стол и достал маленькую лупу из кармана, чтобы внимательно их изучить. Бриз шевелил газеты, а за мной медленно дышал мажордом, подобный хорошо отлаженной машине.

— О, королева Каламита, — сказал он, изучая бесцветную даму треугольной марки, столь же поблекшей и слегка потерявшей зубчики. Сколько воспоминаний воскрешает она! Европа уже не та, с тех как на Балканах навели порядок.

Он достал бумажник из белой кожи и спрятал марки туда.

— Очень мило. Это вполне стоит оговоренной суммы. Думаю, что надо отметить это событие. Малыш, «Крейг'59», пожалуйста.

Мажордом удалился.

— У меня сомнения в стойкости качеств шампанского 59 года, год был богат на урожай, но я боюсь, что он не дал стабильных вин. Еще конечно рано говорить, что получится из лучших сортов «бордо», но я думаю, история меня рассудит. Вы мне кажетесь очень молодым. Двадцать четыре? Нет, не говорите мне этого. Вы видите, теперь судьба мира в совсем молодых руках. Это только напоминает мне о моем возрасте.

Мне трудно было определить его возраст. Я мог назвать любой от сорока до семидесяти. Его глаза под солнцезащитными очками были серы, но я думаю, он носил цветные контактные линзы. Его зубы были чудом прогресса стоматологии. Они были немного немного неровными для большей естественности. Даже его кожа была неопределима, слегка загорелая или розовая от загара, она каждый раз кажется другой. Его рот не был большим, но и не маленьким. У него не было шрамов или каких-то других отличительных черт, и даже лицо было правильным кругом.

— Малыш не только мой слуга, но и телохранитель. И не потому, что я нуждаюсь в таковом, а просто он в своей области артист старой школы. Я считаю, что по роду моей профессии необходимо следить, чтобы он был при деле. Я думаю, вам не стоит обращать внимание на его капризы. Он стареет и как все люди этого возраста достаточно тщеславен. Он хочет продемонстрировать свое умение. Сделайте вид, будто вы потрясены, иначе он будет испытывать немощность. Я могу вас уверить в скоротечности действия и это даже каким-то образом впечатляет.

Он повысил голос, видя возвращение мажордома.

— Малыш, наш юный друг спрашивает, как я охраняю свою жизнь. Можете ли вы провести демонстрационный показ?

Мажордом поставил на стол две бутылки шампанского и два фужера.

— С большим удовольствием, сэр.

Петерс порылся под газетами и достал три окрашенных в красный цвет глиняных диска около пяти сантиметров в диаметре.

— Разместите эти диски там, где хотите.

Я понял, что буду присутствовать на своего рода стрелковых упражнениях. По правде сказать, у мажордома были слишком дряблые члены, чтобы даже думать о том, чтобы держать оружие. Я расположил диски вдоль парапета на краю террасы. Один разместил в месте, где парапет стыкуется с домом, второй у мраморного пьедестала на земле, а третий — напротив дома на парапете. Я разместил их под большим углом друг к другу и на различных уровнях. Петерс улыбнулся и, взяв свой стакан с «виши», удалился метров на двенадцать по террасе. Малыш и я проследовали за ним.

Отсюда красные диски казались совсем маленькими и я надеялся, что если все то, что говорил Петерс, правда, старина не должен дать маху. Опустошив стакан, Петерс протянул его мне. Мажордом немного склонился вперед, будто ожидал какого-то сигнала. Мы стояли рядом.

— Бросьте стакан в воздух, — сказал Петерс, ободряюще улыбнувшись мне. — Не выше трех метров.

Мажордом замер, чуть заметно улыбаясь, и я дал свечу, как меня просили. Я не заметил даже выстрелов Малыша, а было какое-то движение, сопровождаемое хлопками, слившихся в один продолжительный гул. Он проделал все столь стремительно, что не видно было перемещения ствола его оружия к целям, но диски разлетелись вдребезги. Выполнив все это, он убрал осколки стекла, упавшие на плитку. Это было невероятно.

Я читал в одной воскресной газете статью о подобном человеке, который мог продырявить игральную карту в пяти точках с десятиметрового расстояния за две пятых секунды. По сравнению с Малышом это просто жалкий любитель. Я не претендую на звание чемпиона мира по стрельбе, но я различаю перемещение ствола револьвера. Если бы кто-то рассказал мне о содеянном Малышом, я бы не поверил. Я стоял под палящим солнцем с открытым ртом. Мажордом был там, с оружием в руке, все так же улыбаясь, будто предложил мне зажечь сигарету.

— Мне нечего сказать, — произнес я вслух, и это было правдой. — Просто хотелось бы пожать руку величайшего стрелка из мною виденных.

Малыш мягко пожал мою руку своей огромной, но казавшейся дряблой старческой рукой.

— Вы очень добры, сэр.

Мы вернулись к столу и мажордом открыл шампанское.

— Возможно вы правы, — сказал Петерс, отпив глоток и удовлетворенно кивнув своему мажордому — телохранителю. — Малыш, несомненно, лучший стрелок из пистолета.

Есть только один способ стать им: родиться с рефлексами и любовью к огнестрельному оружию. Остальное — дело тренировки. С шестнадцати лет, когда ему подарили его первое оружие для мести за отца, сведя счеты в весьма мрачном деле, о котором он подробно расскажет, если вы попросите, с того самого дня Малыш занимается два часа в день на протяжении всей жизни. То, что вы видели — итог пятидесятилетней тренировки. Он поднял упражнения в стрельбе на уровень искусства.

Я отпил немного шампанского. Я не знал тогда, предупреждал ли меня Петерс столь явным образом не выставлять себя идиотом. Я думаю, что он рассказал мне все, чтобы потешить тщеславие старого человека и друга.

— Вы, может быть, заметили его пистолет?

Я действительно обратил внимание. Это был «кольт» 45 калибра, автоматическое оружие американского образца.

— Он очень консервативен, но нужно учесть его возраст. Он отказывается использовать оружие, сделанное после 1920 года… Что ужасно глупо, ибо современное оружие более совершенно. Я смог убедить его лишь поменять пороха. В действительности пистолет, который вы видели, сделан на заказ вручную. Это настоящее произведение искусства и подарок его почитателя. Вообще существует десять подобных пистолетов. Он всех их использовал за несколько лет. Если Малыш не так скоро умрет, то ему придется перейти на современное оружие. Ему не так-то легко сделать это.

Какое-то время мы молчали, я разглядывал море, находящееся в двухстах метрах от нас, в белом кружеве пены набегавшее на розовый пляж. Я спросил себя, скольких убил этот старый мажордом, и холодок пробежал по спине. Несмотря на его очарование, он связан со смертью как наркоман. Он столь же ужасен, как любезен.

— Он никогда не вел счета своим победам, — сказал Петерс, предлагая мне турецкую сигарету, похожую на маленькую сигару. — Но в свое время работал почти на всех сильных мира сего. Они перестали пользоваться его услугам в шестьдесят, говоря, что он слишком стар. Таким образом он попал ко мне. Великолепный мажордом, и малинцы очень любят его. Кстати, что вы думаете о моем клубе?

— Океанский клуб ваш?

— О да, естественно. Я рад, что он вам понравился. У нас здесь так мало молодых людей, не состоящих, так скажем, на контракте. Выпейте ещё бокал шампанского. Теперь настало время поговорить о правилах.

Я все ещё пытался прийти в себя и не побледнеть.

— Какие правила?

— Правила гонок… Больших шпионских гонок.

Мое сердце упало, как падает капсула «Джемени» в невесомости.

— Каких гонок?

Он на секунду нахмурил брови, затем его лицо просветлело.

— О Боже, я не предполагал, что они вам ничего не сказали. Как это дико с их стороны… Кто бы они не были.

Я опустошил свой стакан и налил хорошую порцию скотча из бутылки, оставленной Малышом на столе.

— Мне сказали просто о работе связным. Я отдаю вам деньги, а вы передаете мне сведения.

Меня ещё раз обвели вокруг пальца. Придется подождать встречи с этим негодяем Квином.

Петерс пожал плечами.

— Во всяком случае вы заплатили за право записи и вы теперь участник гонок. Хотите быть в курсе?

Я был готов заорать: «— Нет, ни за какие деньги, и прошу вас заказать место на ближайший рейс на континент».

Но за мной послышался дорсетский говор:

— Ну, да он очень хочет поговорить с вами об этом.

Хоннейбан, цветущий и розовощекий, с забинтованным горлом, стоял на террасе за мной

Глава шестая

Пугливый солдат прячет голову в песок, а потом казнит себя

Боб Дилан.

— Кто это? — спросил Петерс.

Материализовался мажордом. Он начинал действовать мне на нервы своими бесшумными появлениями.

— Некий мистер Хоннейбан, сэр. Я ещё выпил скотча.

— Может быть Малыш продолжит демонстрацию? По живой мишени? Мистер Хоннейбан используется соперниками нашей организации. У него свои счеты со мной, проявление которых — его повязка на горле. Я подозреваю, что он прибыл с приказами и угрозами от моего плешивого патрона.

— Очень злобен, — ухмыльнулся Хоннейбан надтреснутым голосом. Ему бы ещё капюшон в дополнение к гробовому шепоту, он был бы прекрасным шпионом старого образца с отравлениями, кинжалами и всем прочим.

— Садитесь, мистер Хоннейбан, — просительно сказал Петерс. — Выпейте шампанского… У вас вид перегревшегося человека.

Он указал на горло.

— Я не могу пить. Скажите ему, что он должен делать. Все изменения потом. Мне это будет приятно, и я хочу продлить удовольствие.

Петерс пожал плечами. В тот день я не мог запомнить, каким он был. Это действительно человек без лица.

— В таком случае, мой юный друг, я посвящу вас во все детали. Всю свою жизнь я был, как и все мои предки, шпионом. Шпионаж, подобно сифилису, очень наследуем. Я не приукрашу, если скажу, что, возможно, в настоящее время я один из самых удачливых шпионов. Шпион не должен связывать себя с политической системой. Большая часть крупных шпионов не адаптировалась к условиям холодной войны. Они сошли между 1945 и 1950 годами. Я сам, примите это как бахвальство старика, если желаете, последний из ранга великих шпионов. Очень древняя профессия, такая же уважаемая, как и проституция.

Чувство исторической беспредельности, сознание того, что шпионы будут даже тогда, когда человек начнет завоевывать другие планеты, для этого и устроены Большие Шпионские Ралли. Шпионаж — это искусство. Я старый мэтр этого искусства. Меня все больше угнетает вид пустоты, упадка и идеологического расстройства, в которую всюду попала наша профессия.

И вот я организовал соревнование, предназначенное возродить старинное искусство шпионажа, включая ум, изворотливость, шантаж и соблазн. В особенности соблазн.

Я мог бы слушать его весь день. Ученик у ног Великого Мэтра. На террасе появился Малыш. Он холодно посмотрел на Хоннейбана, явно пожалев, что не добавил к удару локтем в горло солидный пинок этому жизнерадостному крестьянину. Удар в солнечное сплетение стоит двух ударов в зубы… Это девиз всех инструкторов по самообороне без оружия. Нет ничего хуже человека, взращивающего злобу.

— Завтрак готов, сэр.

Петерс выпил свое шампанское и вытер рот большим шелковым платком цвета морской волны.

— В таком случае мы можем продолжить внутри. Умение насладиться яствами стола одна из обязанностей воспитанного шпиона. Вот поэтому — то я и стал изысканным ресторатором для богатых людей моего возраста, находя меньше удовольствий от постели, чем от ароматов стола.

Я проследовал за ним, а Хоннейбан, уже весь покрывшийся потом сидя в тени, поплелся за нами. У него становился все более угнетенный вид. На коленках у него появились пятна, в чем не было ничего удивительного.

Обеденный зал был в глубине дома, на верхнем этаже, с большими окнами, позволявшими видеть остров. Он был полностью отделан тиковыми дощечками, от одного дерева. Изгибы слоев повторялись по всему залу.

На одной из стен висели трофеи Петерса за долгую шпионскую жизнь. Среди них были: Крест Британской Империи, орден Ленина, Военный Крест, многочисленные яркие награды фашистской Италии, посвящение в рыцари Железного Креста, так же как и многочисленные медали, ордена, и звезды стран и режимов, существовавших в холодной атмосфере двадцатого столетия.

Напротив этих впечатляющих свидетельств помощи разным странам висели три картины Пикассо, Клейн и стояла небольшая работа Джакометти на пьедестале.

Стол был сделан из ствола огромного дерева и, судя по размерам, это должна быть калифорнийская секвойя. Приглушенное отражение смотрело на меня с его поверхности, так же как и со всех розоватых бокалов. Стол был накрыт на четыре персоны и все находившиеся на нем предметы были массивными современными шведскими серебряными изделиями.

В зал вошла девушка лет пятнадцати и я должен был ухватиться за стол, чтобы не ринуться вперед с нечленораздельным мычанием. Она была невысокого роста, светлокожая, если судить по незагорелой полоске, проступающей над бикини, с черными длинными и блестящими волосами.

На ней не было ничего, кроме белых штанишек размером с почтовую марку, а при виде её тела Папа мог бы разбить все Святые Реликвии.

Ее лицо представляло амальгаму девственной невинности и животной страсти, заставляя вас перестать дышать. Маленький вздернутый носик, огромные карие глаза и ротик, какой можно увидеть только у греческих богинь, возбуждающих страсть.

— О, Лалия, дорогая, — сказал спокойно Петерс, — поздоровайтесь с гостями.