— Эта девица не знает французского? — спросила она.

— Она с трудом изъясняется по-английски, любовь моя.

Она небрежно кивнула головой и потеребила свой золотой браслет длинными посеребренными ногтями. У неё был детский и резкий голос. Мне трудно было определить её акцент. Было бы легко, если бы я уже бывал в Алжире или Индокитае.

— Можно попробовать поменяться, — сказала она по-прежнему по-французски.

— Вы говорите о своем муже?

Смех её был подобен кусочку льда, звенящему в бокале скотча.

— Я говорю о его желаниях. Он солдат старой закалки и его интересуют стратегия поведения в постели.

— Когда и как, и говорит ли он по-английски?

— Завтра после полудня. Он сказал, что отправляется в город. У него, естественно, здесь любовница. Он знает английский, но будет лучше, если вы не покажете вида, что знаете об этом.

Я слегка коснулся её руки, и она вздрогнула. Она была напряжена до предела.

— Построй немного глазки старику, когда он вернется, — сказал я Жозефине. — Он собирается встретится с тобой завтра после полудня.

— Что произошло между тобой и Сюзи Вонг? спросила она.

— Дела, только дела, любовь моя.

Омега вернулся, и я начал откланиваться, чтобы уйти.

— Я отправляюсь завтра в Канны, — сказал я мягко, но внушительно Жози. — тебе придется побыть одной в отеле.

Она немного удивленно вскинула глаза, но так как большая часть жизни протекала перед ней как в сказке, она безропотно согласилась.

— В таком случае я подремлю на балконе, чтобы загореть. Когда я приеду загорелой, все просто сойдут с ума. Они всегда хвастаются, если возвращаются оттуда, где много солнца.

Краем глаз я видел, как генерал облизнулся, и подумал в утешение Жози, что старый генерал, возможно, будет лучше смотреться в постели, чем на полях сражений. Я думаю, что она не вполне понимала, что её ожидает, и надеялся, что генерал успешно проведет операцию обольщения. Мне казалось, Жозефина не падка на стариков. Но может быть, ему будет достаточно пролаять раз её имя командным голосом, и она сдастся?

Я собрался уйти, поблагодарив генерала за его яркий рассказ и поблагодарив Господа, что достаточно разбирался в генералах бронетанковых войск, чтобы создать впечатление глубокого знания предмета. Я пообещал встретиться с ним и он, видя во мне прилежного ученика, предложил оплатить наш счет.

Я тотчас согласился. Полагаю, к немалому его удивлению. И он ушел, отдав честь. Потом, ведя себя как всякий аморальный мужчина, я отправился бродить рука об руку по улицам со своей юной любовницей.

— Что мне делать с этой старой развалиной? — спросила она.

— О! Поторгуйся немного, повосхищайся немного его наградами, если он заявится с ними. Слушай рассказы о его походах. Кстати, он говорит по английски, поэтому у тебя не будет проблем с общением.

— Что-то вроде обработки пошлого клиента в агентстве? Подобная мысль пришла мне в голову, когда меня попросили приласкать старика.

— О, да, дорогая, — солгал я, — все в точности как в агентстве.

Как никак, а это старику — генералу придется бороться с приступом целомудрия у Жози, а не мне.

Ми миновали ворота, скрытые во тьме, когда из них вышел Риордан. Жози подпрыгнула.

— Это мой приятель, — сказал я, — можно подумать, что все мои приятели — враги.

— Это не слишком любезно, — промямлил этот ирландский кретин, попавшийся нам на пути и старающийся держать свои лапы подальше от колышущихся бедер Жози. Когда эта девица идет, можно сказать, что перекатываются по трамплину два мягких резиновых мяча.

— Вы утрясли кое-какие вещи? — спросил он.

Лично мне не хотелось жертвовать Жозефиной. Но я затылком чувствовал маленькое черное отверстие, готовое извергнуть пулю в любой момент. Если я не постараюсь убедить их, что работаю на британское правительство, YI Пи-Эн и прежде всего на Руперта Квина, у меня больше не будет случая доставить удовольствие Жози или кому бы то ни было. Надо заметить, что потеря значительная.

— Я дам тебе знать завтра, Риордан. Можешь давить на меня, но не стоит торопить.

Он исчез в ближайшем переулке, пробурчав, что увидит меня утром. Мы не прошли и пяти метров, как невесть откуда появился японец, возможно, с ближайшей крыши, в духе Батмена.

— У тебя друзья во всех уголках мира, — сказала Жозефина, вздрогнув вновь.

Самура поклонился и присвистнул сквозь зубы. Когда он заговорил, то оставил свой американский акцент и вернулся к японскому, как его изображают в Голливуде.

— Прекрасная дама не должна обращать никакого внимания на ничтожного японца. — Он вновь засюсюкал, пытаясь не рассмеяться. Им было действительно трудно в наши дни в стране Транзистории. — Ничтожный Самура имеет небольшое не очень важное дело переговорить с почтенным белым господином.

— Единственное, что мы можем обсуждать, — сказал я, — с божественным сыном ветра, это час и место вашего харакири.

— Заткни пасть, крошка, — вымолвил он прежним тоном с гарвардским акцентом. — Подобные трюки стары с тех пор, как вы применили ядерную бомбу.

— Я увижу вашего коллегу ирландца, или скорее он встретится со мной утром. Во избежание повторений, почему бы вам просто не прийти одновременно с ним… Как бы вам не стукнуться лбами, следя за мной одновременно.

Падающий из окна свет отражался золотистыми бликами на его очках. Стекла действительно были очень сильными, это нужно не забыть. Какова бы ни была способность Самуры в искусстве поединка, которое его страна экспортировала на весь мир, как и фотоаппараты, мотоциклы, танкеры на сотни тысяч тонн, без очков он беспомощен.

— Это я сделаю, Макальпин, — заверил он, удаляясь.

В тишине Жози не проронила ни слова до самого отеля. Я чувствовал, как её съедало любопытство. Когда мы наконец оказались в постели, её прорвало…

— Что ты делаешь здесь на самом деле? На что ты и Риордан живете?… Я думала, он простой поставщик наркотиков и паразитирует за счет социальной помощи?

В подобных случаях, если верить учебнику начинающего шпиона, необходимо пробормотать, что работаешь на министерство обороны, военное ведомство или комиссию по атомной энергетике, и твоя настоящая деятельность засекречена. Только таким образом можно обеспечить себе спокойствие и не подвергаться ежедневным проверкам твоих документов, доказательству что ты ни банкрот, ни развратник. Но с тех пор, как шпионаж вошел в моду, как фотография или дизайн, эта формула вызывает ещё большее любопытство.

— Мы обделываем одно дельце, — ответил я.

— Нелегальное?

— Не совсем, но кто знает… О таком не кричат на весь свет. Дело связано с валютой. Дыра в занавесе, установленном правительством вокруг страны.

Я подумал, что она не спросит больше ни о чем, и не ошибся. Все касающееся финансов было настолько выше её понимания, что она даже не могла объяснить, что в действительности означает фунт стерлингов. Впрочем, даже многие респектабельные люди с титулами и «роллс-ройсами» зарабатывают на жизнь валютными операциями. Эта респектабельность, сам не зная почему, начинала действовать мне на нервы.

Я должен был отказаться, экономя силы, но не знал, как это сделать. Я бы умер от тоски, зная, какой талант я оттолкнул.

На следующее утро я отправился к Иву. Начинался прекрасный день. Небо чисто без поволоки. Поль был в кафе, занимаясь разборкой грязных салфеток. Я вошел сквозь перламутровые занавески.

— Ив встал? — спросил я.

Он сплюнул на землю. Это ужасно, до чего людей может довести зависть.

— Я здесь, — крикнул из кухни старый пират.

Я отправился туда, и мы предались церемонии приветствий: рукопожатие, объятия и все остальное. Можно подумать, что он наслышан о полученной мной в прошлом году сумме. Я перешел к делу прежде, чем он успел начать рассказ о вчерашних вечерних клиентах. Что они ели и с кем спали.

— Ив, у тебя есть пистолет?

Он среагировал так, будто я просил у него велосипед.

— Конечно, Филип. В кой-какие вечера у меня бывает многовато денег. Мне необходим пистолет.

— Могу я у тебя его одолжить?

Ив пожал плечами и дыхнул на меня чесночным запахом.

— У тебя нет желания убить кого-нибудь, Филип?

Он мог подумать о старике Омега… Впрочем, неплохая мысль. Я порылся в кармане брюк и достал три стофранковых купюры.

— Думаю, нет. Естественно, я оплачу прокат.

Он отмахнулся рукой и поклялся на могиле своей бабушки, что никогда не возьмет денег. помогая другу. Потом достал из ящика под кассой пушку, старый запылившийся и поцарапанный «люгер», удобный в пользовании.

— А он действует?

Ив вновь пожал плечами. Жизнь и работа механизмов в руках Аллаха. Я думаю, что в нем течет кровь мавров.

Я уселся за стол и обтер пыль и грязь с пистолета клинексом. Вычистил магазин и все смазал машинным маслом. Я попробовал несколько раз действие затвора и нажал на курок. Боек сработал. Я засунул пистолет в карман джинсов, с жаром поблагодарил Ива и заметил, что мои триста франков куда-то исчезли. В городе я купил дорогую и длинную замшевую куртку. Она закрывала мой пояс, куда я затолкнул «люгер». Я не собирался использовать внезапность, как это делают в вестернах, но в кармане он очень заметен. А я не намеревался противостоять безоружному Самуре в рукопашном бою.

Возле порта Риордан и его японский сообщник вышли из переулка и направились ко мне.

— Генерал отправится на встречу с Жози после полудня. Как бросим жребий?

У них уже была мысль, показавшаяся мне неплохой. Мы взяли колоду карт и отправились в отель Самуры. Там мы не вскрывая отдали колоду десятилетней девочке, дочери хозяина. Я все объяснил и дал ей денег, точно так же я расплатился с её отцом. В номере Самуры она вскрыла колоду, жуя карамель и шмыгая носом. Мы следили за ней, как за шулером международного класса. Девочка неумело перемешала карты, затем положила по одной перед каждым из нас, не переворачивая их, и вышла.

— Видно, что согласие царит между нами, — выдавил я.

Сердце бешено билось. Я пытался заставить руки не дрожать.

— Тузы старшие, пики, черви, буби, вини, — сообщил Самура будто крупье Лас Вегаса. На всех нас были куртки. Можно подумать, что такова мода, а может быть для сокрытия известного снаряжения.

— Пропустим вначале по стаканчику, — предложил Риордан. Он был очень бледен. Даже Самура не был в порядке. Тот взял бутылку «боллса», стоявшую рядом с кроватью, пока Риордан и я следили друг за другом как шакалы перед трупом антилопы.

Мы молча выпили несколько стаканов, разглядывая разложенные на низком столе карты и сожалея об отсутствии в наших глазах Х-лучей. И опустошили полбутылки, прежде чем решились попытать счастья. Самура склонился вперед и перевернул свою карту. Восьмерка пик… Не так уж плохо.

Риордан положил руку на карту, постучал по ней пальцами, отнял руку назад. Затем как человек, ныряющий в ледяную воду, перевернул её. Девятка бубей означала проигрыш Самуры. Тот даже не шелохнулся.

Я задался вопросом: смогу ли я положить руку на «люгер», больно врезавшийся в бок, не спровоцировав у них бездумного, следовательно, непоправимого акта насилия. Быстрым движением я перевернул свою карту. Это была четверка червей и, буквально в течение секунды, напряжение, возникающее в последние секунды гонок Гран При, парализовало мой ум. Затем Тим опрокинул стол, пытаясь вскочить и одновременно сунув руку в карман своей куртки. Моя собственная рука, по условному рефлексу скользнула к поясу.

Приятно было смотреть на Самуру. Он сорвался со своего стула, словно его катапультировали. Быстро и без загвоздок, но с ужасающим видом… Это была большая жуткая рукопашная битва. Его ботинок ударил Риордана в лодыжку в тот момент, когда рука Тима доставала из куртки револьвер. Самура был удивительно быстр. В тот же самый миг он заломил руку Риордана за спину. Прежде чем Риордан, полностью нокаутированный, тяжело грохнулся на стул, Самура успел развернуться, сделать шаг в моем направлении и присел. Моя рука, сжимавшая рукоятку пистолета, застыла. Как же быстро все произошло…

Мы смотрели друг на друга не более секунды, показавшейся нам вечностью, а нами было сказано все: он или я, а так как победитель пожинал лавры, путь был свободен. Я просил у него пощады и вынул руку из кармана без пистолета. Его глаза сказали, что он обязан это сделать, ибо я на его месте сделал бы тоже самое. Но я был обязан убить его, не имея возможности просто приблизиться. Я не заметил движения, какой-то ужасный блеск вспыхнул перед глазами. Я почувствовал мощный удар, и свет померк в глазах.

Придя в себя, я понял, что лежу на ковре. Голова гудела, а в желудке, похоже, растолкли стакан. Меня тотчас вырвало. Я смог встать на колени лишь через пять минут после успокоения сердцебиения. Моя левая рука болела из-за того, что я лежал на ней с «люгером». Но он был при мне. Быстрый взгляд на часы, несмотря на ощущение от плевка кислотой в глазах, позволил понять, что был полдень. Я лежал без сознания больше двух часов, позволив Самуре воспользоваться этим, испытать на Мелании Омега всю возможную технику обольщения и умчаться к ближайшему аэропорту.

Я доковылял до умывальника, где у меня вновь вывернуло пустой желудок. Когда слезы перестали течь, выпил несколько стаканов воды, опираясь рукой на умывальник. Глаза мои были закрыты. У меня создалось впечатление, что я перенес серьезную черепную операцию. Но можно получить взбучку и посильней, чем эта, и потом уйти.

У меня не было кровотечений или переломанных костей. Я начал различать предметы, а мои ноги перестали дрожать. Я отдал отчет, что Риордан, все ещё в ужасном состоянии, тяжело сопит на стуле. Я связал ему руки за спиной и обвязал веревкой его шею таким образом, чтобы у него не было возможности поднять шум, не удушив себя. Извинения я попрошу, как только он придет в себя. Затем я сунул голову в умывальник и включил воду. Немного позже вытер насухо голову салфеткой и, почти чувствуя себя человеком, выскользнул из номера.

Я убирался из отеля как раненая крыса, но было время сиесты, поэтому я не встретил ни персонала, ни клиентов. Я пробежал по узеньким улочкам с пронзительной болью в голове от каждого движения и сопя, будто видавший виды компрессор. Должен признаться, что в подобном состоянии не мечтаешь о любовных приключениях, и ещё меньше желаешь проявить себя экспертом в этом деле. Я мог лишь надеяться, что Самура несколько поубавит свой пыл, а гейши из правительственных кругов научили его кой-каким удобоваримым трюкам.

Задыхаясь, с затуманенным взглядом, я свалился в свой сверхмощный автомобиль и направился к таитянскому пляжу столь быстро, насколько позволяла моя колымага.

Некоторая расслабленность и свежий воздух благотворно подействовали на меня, поэтому за рулем я почувствовал себя уже почти нормально. Проверив свой «люгер», я взвел затвор. Затем медленно проехал вдоль длинной стены поместья Омега до места, где приметил подходящее дерево. Эти дикари поместил наверху куски битого стекла, но мои омытые дождем и опаленные солнцем ботинки были на толстой подошве. Я умудрился спрыгнуть на землю, не потеряв сознания.

Дом находился в пятидесяти метрах, за деревьями и я направился туда. Уже на полпути волосы встали дыбом у меня на затылке и я инстинктивно снял пистолет с предохранителя. Услышав шум слева, я посмотрел туда. Злобная немецкая овчарка прижалась к земле, шерсть вздыблена, губы отвисли, выставив напоказ очаровательные клыки. Пес негромко рычал. Справа также послышалось рычание, в поле зрения попала ещё одна овчарка. Итак, супруги Омега оказались под защитой.

Я быстро помолился за немецкого джентльмена, изготовившего мой пистолет, и с колена выстрелил два раза в левого пса. Для моих расшатанных нервов выстрелы показались оглушительными, результата я не увидел, так как второй пес бросился на меня. Он проскочил у меня над головой, приземлился и быстро развернулся, чтобы впиться мне в горло.

Эти псы были хорошо натасканы. Выстрелы их не остановили и они молниеносно реагировали на мои уходы. Но и я не отставал в подготовке. Пуля вошла в пасть овчарки в момент атаки. Шок остановил её и она замертво рухнула на землю.

Ее раненный напарник катался по земле и без тени сожаления я отправил его в лучший мир. Фанатикам из союза защиты животных надо бы оказаться в подобной ситуации. Это изменило бы их точку зрения.

Я вновь стал пробираться к дому. О моем присутствии теперь было известно, но не стоило мозолить глаза. Все входные двери были заперты на ключ, а окна закрыты металлической решеткой средневекового стиля. Я был рядом с домом, когда услышал над головой нежный голос.

— Сюда!

Я поднял глаза и увидел склонившуюся с балкона мадам Омега.

— Как я поднимусь, любовь моя?

Она указала мне на водосток. Мне хотелось заметить, что я далеко не Ромео по ряду обстоятельств, но она уже исчезла. Пришлось карабкаться по водостоку, кое-как добраться до балкона и спрыгнуть на него. Запыхавшись, ковыляя и качаясь, способный к любви не более евнуха я вошел через большую дверь-окно.

На первый взгляд в комнате не было ничего, кроме кровати. Широкая, раскрытая и отражающаяся в зеркале на потолке, и в ещё одном за кроватью и двух по бокам. На противоположной стороне рядом с кроватью помещался телевизор с телекамерой, таким образом можно видеть все, что происходит в любом уголке комнаты под любым углом.

В стене рядом с дверью находился встроенный сейф, а в углу сервировочный столик с прохладительными напитками. За исключением этих аксессуаров и Мелании, комната была совершенно пуста.

Несколько изнуренный и задумчивый Макальпин направился ко мне из зеркала за кроватью. У него отвисла челюсть, а на лице застыло удивленное выражение.

На Мелании оказалось белое хлопковое платье с расшитыми золотом краями, наподобие тоги, и заканчивалось оно на пять сантиметров ниже мест любви. Под ним, по всей видимости, не было ничего кроме Мелании. Видели бы вы видеть её эротичное тело цвета шоколада с молоком! Разумеется, она не могла сесть, не показав все как есть. Подобного рода одежду будет приветствовать владелец борделя, если она однажды решится на это.

— У вас снаружи не очень любезные друзья, — сказал я вкрадчиво.

Она пожала плечами.

— Грубияны. Вы выпьете до или после?

— После, я надеюсь… — и в чисто медицинских целях, — домыслил я.