- Гречанка.

И тут же, потрясенная чудовищностью и трагичностью собственной лжи, она воскликнула про себя: "Что я наделала?" Ведь на ее зеленом, как летняя лужайка, паспорте красовалась государственная печать, защищающая ее интересы, интересы гражданки Соединенных Штатов Америки. Зачем она солгала о том, что имело столь непосредственное отношение к ее собственной личности?

Она села в такси и поехала в гостиницу на Виа Венето, попросила доставить ее чемоданы наверх, в номер, а сама спустилась в бар. За стойкой сидел седой американец со слуховым аппаратом за ухом. Он был один и явно тяготился своим одиночеством. Кончилось тем, что он повернулся к ее столику и чрезвычайно учтиво осведомился, не американка ли она?

- Да.

- Как же вы так хорошо говорите по-итальянски?

- Я живу здесь постоянно.

- Стеббинс, - сказал он. - Чарли Стеббинс, Филадельфия.

- Очень приятно, - сказала она. - А где именно в Филадельфии?

- Видите ли, в Филадельфии я, собственно, только родился. И вот уже сорок лет, как я там не был. А живу я в Калифорнии, в Шошоне. Так называемые ворота в Долину Смерти. Жена моя из Лондона. Лондон, штат Арканзас, ха-ха! Дочь училась в шести разных штатах: в Калифорнии, Вашингтоне, Неваде, Северной и Южной Дакоте и Луизиане. Миссис Стеббинс умерла в прошлом году, и я, значит, решил поездить по белу свету.

Звезды и полосы, казалось, так и затанцевали над головой американца, образуя вокруг нее нимб. Энн вдруг вспомнила, что в Америке сейчас уже, должно быть, начинает коробиться лист на деревьях.

- Где же вы успели побывать? - спросила она.

- Представьте себе, я и сам не знаю! В туристском агентстве, в Калифорнии, мне обещали, что нас будет целая компания американцев. А вышли в море - и ни души. Ни за что больше так не поеду! Бывает, сутками не услышишь, чтобы кто-нибудь прилично говорил по-американски. Поверите ли, иной раз сидишь у себя в номере и разговариваешь сам с собой - просто ради удовольствия слышать американскую речь. На днях я поехал из Франкфурта в Мюнхен, и представьте себе - ни одна душа в автобусе не говорит по-английски! Из Мюнхена я поехал в Инсбрук, так и на этом автобусе никого. В Инсбруке я пересел в автобус на Венецию - то же самое; спасибо, в Кортине к нам подсели американцы. На гостиницы, впрочем, я не обижаюсь. Там всегда кто-нибудь да говорит по-английски. И мне попадались очень и очень порядочные гостиницы.

Седовласый американец, сидящий на табуретке в римском подвальчике, искупал в глазах Энн все недостатки ее отечества. Он весь словно светился застенчивой честностью.

Радио было настроено на волну веронской станции американских вооруженных сил.

- "Звездная пыль", - сказал американец. - Ну да вы, конечно, знаете. Эту песню написал мой приятель, Хоуги Кармайкл. За одну эту песенку он получает шесть или семь тысяч долларов в год. Мы с ним приятели. Я его, правда, ни разу не видел, но переписываюсь с ним. Вы, наверно, смеетесь, что у меня есть приятель, которого я ни разу не видел в глаза, но Хоуги настоящий друг.

Его речь показалась Энн куда музыкальнее и выразительнее, чем мелодия, которая доносилась из эфира. Все - и порядок слов, и кажущееся отсутствие связи в них, и самый ритм его речи - выражало музыку ее родины. Она вспомнила, как девочкой ходила к любимой подруге мимо кучи опилок перед ложечной фабрикой. Если ей случалось идти после обеда, то по дороге приходилось останавливаться у переезда и ждать, когда пройдет товарный поезд. Сначала, словно из пещеры, наполненной ветрами, слышался отдаленный гул, затем железный грохот и лязганье колес. Товарные вагоны проносились вихрем, на полном ходу. Но она умудрялась прочитывать надписи на вагонах, и всякий раз они волновали ее заново. Нет, она думала не о блестящих надеждах, которые сулит конец пути, а просто о том, как широка и просторна ее родина: хлебные штаты, нефтяные штаты, угольные, приморские - все они мчались мимо нее по железной дороге, сверкая надписями: "Южноокеанская", "Балтимор и Огайо", "Никелированные вагоны", "Нью-йоркская центральная", "Великая Западная", "Рок-Айленд", "Санта-Фе", "Лаккаванна", "Пенсильвания", тук-тук-тук-тук, тук-тук-тук - и с глаз долой...

- Не плачьте, милая, - уговаривал ее мистер Стеббинс, - не надо плакать.

Все! Пора! На следующий же вечер она заказала билет на Айдлуайлд с пересадкой в Орли. Еще задолго до того, как в окне самолета показалась земля, Энн вся затрепетала. Она летела домой, домой! Сердце ее билось где-то в самом горле. О, какими черными и прохладными кажутся воды Атлантики после стольких лет разлуки! Быстро промелькнули плоские острова с индейскими названиями, вот и дома Лонг-Айленда, напоминающие квадратики ячеек на вафельной решетке, - даже они показались Энн неизъяснимо прекрасными! Самолет описал круг над аэродромом и сел. Энн не терпелось тут же, на аэровокзале, разыскать закусочную и поскорее вонзить зубы в бутерброд с беконом, салатом и помидором. Крепко зажав в одной руке парижский зонтик, а в другой - сиеннскую сумочку, она стояла у выхода из самолета, дожидаясь своей очереди. Но уже на лесенке, не успев ступить своими римскими туфельками на родную землю, она услышала, как рабочий, ремонтировавший у ангара самолет ДС-7, напевает знакомую песню:

Добродетельная Долли

Не дает мужчинам воли...

Не выходя из аэропорта, Энн взяла билет на Орли и следующим же самолетом улетела назад, вновь влившись в те сотни и тысячи американцев, которые - то веселые, то печальные - бродят по Европе, словно народ, не имеющий отечества. Вот они идут отрядом в тридцать человек по одной из улиц Инсбрука и исчезают за углом. Вот они заполнили собой мостик в Венеции, минута - и их нет. Вот они в тирольской гостинице, повисшей над облаками, спрашивают себе кетчуп, а вот, в глубоких водах Порто Сан-Стефано, дрыгают ногами в ластах и тычутся масками о каменные стены морских пещер.

Осень Энн провела в Париже. Затем ее видели в Кипбюхеле. Она поспела и к конской ярмарке в Риме, и в Сиену на палио. Она переезжала с места на место, с места на место, а по ночам ей все снились бутерброды с беконом, листком салата и кружочком помидора.

СВИДАНИЕ

Моя последняя встреча с отцом произошла на Центральном вокзале. Я гостил у бабушки в Адирондакских горах, и перед тем как выехать оттуда к матери, на мыс Кейп-Код, где она сняла летнюю дачу, написал отцу. Я написал ему, что буду проездом в Нью-Йорке, что интервал между поездами полтора часа и что я хотел бы провести это время с ним. Мы могли бы, писал я, где-нибудь вместе перекусить. Отец ответил мне через секретаря, чтобы я ждал его возле справочного бюро вокзала в 12.00. И в самом деле, ровно в полдень я увидел, как ко мне через толпу протискивается отец. Он был мне как чужой, мать развелась с ним три года назад, и мы с тех пор не встречались. Но как только я его увидел, я тотчас понял, что это он, мой отец, моя плоть и кровь, мое будущее, моя судьба. Я понял, что вырасту таким же, как он, явственно увидел свой потолок, пределы моих возможностей, с которыми мне суждено будет считаться во всех сражениях, ожидающих меня на моем жизненном поприще. Это был крупный красивый мужчина, и я почувствовал прилив счастья. Он хлопнул меня по спине, затем пожал мне руку и сказал:

- Привет, Чарли, привет, мой мальчик! Я был бы рад затащить тебя к себе в клуб, но это далековато, в районе Шестидесятых улиц, а ты ведь хочешь попасть на ранний поезд. Пойдем-ка лучше поищем, нет ли здесь чего-нибудь поблизости.

Он обнял меня за плечи, и я вдохнул аромат своего отца с тем же упоением, с каким матушка моя вдыхает запах роз. Это был роскошный букет из виски, лосьона, крема для обуви, шерстяного белья и того горьковатого запаха, который источает взрослый матерый мужчина. Я жалел, что мы не успеем сфотографироваться - мне хотелось иметь какой-то след того, что мы побыли вместе.

Мы вышли из вокзального помещения, завернули в переулок и дошли до ближайшего ресторана. В этот ранний час там было совсем безлюдно. Только буфетчик перебранивался с посыльным из магазина, да в дверях кухни стоял единственный официант - старик в красной куртке. Мы выбрали себе столик, и отец стал взывать к нему громким голосом.

- Кельнер! - кричал он. - Гарсон! Камерьере! Эй, вы!

Его шумная манера в этом пустом ресторане показалась мне неуместной.

- А ну-ка, кто тут обслуживает? - продолжал он кричать. - Ножками, ножками!

И хлопнул в ладоши. Официант обратил наконец на него внимание и зашлепал к нашему столику.

- Это вы мне хлопали? - спросил он.

- Спокойно, соммелье, спокойно, - сказал отец. - Если позволено мне просить вас об одолжении... если это не слишком вас затруднит и не выходит за пределы ваших прямых обязанностей, то мы хотели бы заполучить парочку гибсонов.

- Я не люблю, чтобы мне хлопали, - сказал официант.

- Простите, я не захватил свистка, - сказал мой отец. - У меня есть такой специальный свисток - для пожилых официантов. Ну-с, так вот, извлеките ваш блокнотик и карандашик и запишите: два бифитер-гибсона. Повторите за мной - бифитер-гибсона, два.

- Вы бы лучше пошли в какой-нибудь другой ресторан, - тихо произнес официант.

- Золотые слова! - воскликнул мой отец. - Мне давно не приходилось слышать ничего умнее! Идем отсюда. Чарли! К чертовой матери!

Я последовал за отцом в другой ресторан. На этот раз он вел себя несколько тише. Нам принесли заказанные отцом коктейли, и он принялся расспрашивать меня о перипетиях бейсбольного сезона. Но посреди разговора он вдруг принялся стучать ребром ножа по пустому бокалу и вновь раскричался:

- Гарсон! Кельнер! Камерьере! Эй, вы! Простите за беспокойство, но нам хотелось бы повторить.

- Сколько лет мальчику? - спросил официант.

- А вот это, - ответил отец, - уже не ваше собачье дело.

- Извините, сэр, - сказал официант, - но второго коктейля я мальчику отпустить не могу.

- О, в таком случае я должен сообщить вам одну новость, - сказал отец. - В высшей степени интересную для вас новость. Оказывается, в Нью-Йорке ваш ресторан - не единственный! Недавно на углу вашей улицы открылся другой. Пошли, Чарли!

Отец оплатил счет, и я поплелся за ним в третий ресторан. Здесь все официанты были одеты в розовые куртки типа охотничьих, а по стенам висела всякого рода сбруя. Мы уселись за столик, и отец принялся за прежнее.

- Шталмейстер! Егерь! Ату, ату! Наполните нам рог, дайте два бибсон-гифитера!

- Два бибсон-гифитера? - с улыбкой переспросил официант.

- Вы прекрасно понимаете, что я хотел сказать, черт возьми! - вскричал отец. - Я требую, чтобы вы принесли два гибсона, и поживей! Ходят слухи, что в доброй старой Англии большие перемены. Мне говорил это мой приятель, герцог Кентерберийский. Посмотрим, что нам Англия может предложить в качестве коктейлей.

- Мы не в Англии, - сказал официант.

- Может, не будем спорить, а будем делать, что нам велят?

- Я только хотел напомнить вам, где вы находитесь, - сказал официант.

- Чего не переношу, - сказал отец, - так это выслушивать дерзости от лакеев. Идем, Чарли.

Мы попали в итальянский ресторанчик.

- Buon giorno, - сказал отец. - Per favore, possiamo avere due cocktail americani, forti, forti. Molto giu, poco vermut*.

* Добрый день. Будьте любезны, два коктейля по-американски, покрепче. Больше джина, меньше вермута (ит.).

- Я не понимаю по-итальянски, - сказал официант.

- А, бросьте, - сказал отец. - Бросьте, мой друг. Понимаете великолепно. Какого черта выламываетесь? Vogliamo due cocktail americani. Subito*.

* Мы хотели бы два коктейля по-американски. Быстро (ит.).

Официант отошел и сказал что-то метрдотелю, тот шагнул к нашему столику и сказал:

- Извините, сэр, но этот стол занят.

- Извольте, - сказал отец. - Мы пересядем. Куда прикажете?

- Сегодня все столы заняты, - сказал метрдотель.

- Ах вон оно что! - сказал отец. - Вы не хотите видеть нас своими клиентами, так что ли? Ну и отправляйтесь себе к черту! Идем, Чарли.

- Мне пора на поезд, - сказал я.

- Прости, сынок, - сказал отец. - Мне очень жаль, что так получилось.

Он обнял меня одной рукой и прижал к груди.

- Я провожу тебя на вокзал. Кабы не спешка, мы бы с тобой позавтракали в моем клубе.

- Ничего, папа, - сказал я.

- Погоди, я куплю тебе газету, - сказал отец. - Чтобы тебе было что читать в дороге.

Он подошел к киоску и сказал:

- Достопочтенный сэр, не соблаговолите ли вы осчастливить меня с помощью экземпляра какой-нибудь из ваших никудышных, омерзительных, десятицентовых вечерних газетенок?

Продавец отвернулся и принялся разглядывать обложку журнала.

- Или, быть может, я преступил границы дозволенного, - не унимался отец, - обратившись к вам с просьбой продать мне образчик вашей гнусной бульварной прессы?

- Папа, мне пора, - сказал я. - Я опаздываю.

- Секундочку терпения, - сказал отец. - Всего лишь одну секунду, сынок. Я все же хочу добиться ответа у этого молодца.

- До свидания, папа, - сказал я и, сбежав по ступенькам к платформе, вскочил в поезд. Это было мое последнее свидание с отцом.

ЦЕЛОМУДРЕННАЯ КЛАРИССА

Шла погрузка на вечерний паром, отбывающий в Вайньярд Хейвен. Скоро раздастся свисток, и овцы отделятся от коз - так про себя называл Бакстер коренных жителей острова и праздных туристов, шатающихся по улицам Фалмута. Его машина стояла возле верфи среди других таких же машин, ожидающих парома на остров. Бакстер сидел на переднем бампере и курил. Суета и гомон, царившие в этом маленьком порту, казалось, говорили о том, что весна кончилась и что берега Уэст-Чопа по ту сторону пролива были уже летними берегами. Бакстер, впрочем, особенно не задумывался о смысле, таившемся в этом предвечернем часе и предстоящем путешествии. Он просто скучал и томился ожиданием. Услышав, что кто-то окликает его по имени, он радостно вскочил.

Это была старая миссис Райян. Она сидела в своей ветхой запыленной машине. Бакстер подошел к ней.

- Я так и знала, - сказала она, - я знала, что встречу кого-нибудь из Холли-Коува. У меня было прямо предчувствие. А мы уже с девяти утра в дороге. Возле Уорчестера у нас вдруг заели тормоза. А я тут сижу и думаю: интересно, убрала ли миссис Талбот дом к нашему приезду? В прошлом году она затребовала семьдесят пять долларов, и я ей сказала, что больше не буду платить ей такие деньги, так что я ничуть не удивлюсь, если окажется, что она повыбросила все мои письма вон. Так неприятно, знаете, приезжать в неубранный дом, ну да ладно, на худой конец и сами справимся. Верно, Кларисса?

Миссис Райян повернулась к сидевшей рядом с нею на переднем сиденье молодой женщине.

- Ах да что ж это я, - спохватилась она. - Бакстер, вы, кажется, не знакомы с Клариссой? Это жена Боба, Кларисса Райян.

Пока их знакомили, Бакстер успел подумать, что такой девушке не место в старом запылившемся автомобиле: она была достойна лучшей участи. Она была молода - что-нибудь около двадцати пяти, прикинул Бакстер. Рыжеволосая, полногрудая, с тонкой талией и медленными ленивыми движениями, она казалась существом другой породы, отличной от той, к которой принадлежала сама старуха Райян и ее ширококостные, прямолинейные дочери. Он произнес про себя стишок:

Девица с Кейп-Кода,

Неряха и шкода.

Но Кларисса не была неряхой. Прическа ее была безупречна, обнаженные до плеч руки белы. Фалмут и оживленная суета верфей, по всей видимости, навевали на нее скуку, а островные сплетни миссис Райян ее не трогали. Она закурила.

Как только в монологе миссис Райян наметилась пауза, Бакстер заговорил с ее невесткой.

- Когда приезжает Боб, миссис Райян?

- Он вообще не приедет, - ответила прекрасная Кларисса. - Он во Франции. Он...

- Он поехал по правительственному заданию, - перебила миссис Райян старшая, словно не допуская, чтобы ее невестка могла справиться с таким несложным сообщением. - Он ужасно увлечен этим делом и вернется только осенью. А я тоже еду в Европу! Кларисса остается здесь одна. Но я уверена, - прибавила она энергично, - я уверена, что Кларисса всей душой полюбит наш остров. Его ведь все обожают. Я уверена, что у нее здесь будет масса занятий, я уверена, что она...

Свисток, возвещающий о прибытии парома, прервал миссис Райян. Бакстер откланялся и пошел к своей машине. Автомобили один за другим въехали на паром и поплыли через мелкий пролив, отделяющий курорт от материка. Бакстер потягивал пиво в салоне, наблюдая в окно за Клариссой и старой миссис Райян, сидевшими рядком на палубе. Бакстер видел Клариссу впервые и заключил, что Боб, должно быть, женился на ней этой зимой. Но чего он не мог взять в толк - это как такую красавицу угораздило попасть к Райянам? Все члены этого семейства страстно увлекались геологией и орнитологией. "Мы все помешаны на камнях и птицах", - говорили они, представляясь новым знакомым. Домик их отстоял мили на две от остальных и был, как любила говорить миссис Райян, "наскоро сколочен из старого сарая в 1922 году". Они катались на яхте, совершали пешие переходы, купались во время прибоя и устраивали экскурсии на остров Каттихунк и в бухту Торполин. У них был культ "здорового тела", по мнению Бакстера, несколько даже преувеличенный. И уж во всяком случае, подумал он, глядя, как ветер, отделив огненную прядь Клариссиных волос, швырнул их ей поперек щеки, напрасно они оставляют Клариссу в коттедже одну. Она сидела, скрестив свои стройные ноги, и, когда паром начал входить в гавань, поднялась и направилась вдоль палубы к выходу, навстречу легкому соленому ветерку, а Бакстер, до этой минуты ехавший на остров без всякого воодушевления, вдруг почувствовал, что лето и в самом деле началось.

* * *

Бакстер отдавал себе отчет в том, что, наводя справки о Клариссе Райян, ему придется проявить максимум осторожности. Общество Холли-Коув принимало его за своего, поскольку он проводил здесь каждое лето своей жизни. У него были приятные манеры, приятная наружность. Вместе с тем его два развода, беспутный образ жизни, его скупость и смуглый цвет лица вызывали смутную настороженность. Ему удалось узнать, что Кларисса и Боб поженились в ноябре и что она родом из Чикаго. Люди находили ее красивой и глупой. Больше он ничего не мог выжать из разговоров.

Он высматривал Клариссу на теннисных кортах и пляжах. Ее нигде не было. Несколько раз он подходил к пляжу, самому ближнему к дому Райянов. Ее не было и там. Вскоре он получил по почте от миссис Райян приглашение на чашку чая. В обычное время он бы чем-нибудь отговорился и не пошел, но сейчас он радостно вскочил в машину и поехал к Райянам. Он немного опоздал; на лужайке позади дома стояли машины его друзей и соседей. Их голоса доносились из открытого окна в сад, где уже расцвели розы миссис Райян.

- Милости просим к нашему кораблю! - крикнула миссис Райян, завидя его на ступеньках. - Это мой прощальный вечер. Я отбываю в Норвегию.

Она ввела его в комнату, полную гостей. Кларисса сидела за чайным прибором. Сзади нее, у стены, стояла горка, набитая геологическими экспонатами Райянов. Руки ее были обнажены до плеч, и Бакстер следил за их движениями. Она разливала чай. "Погорячее?.. Похолодней?.. С лимоном?.. Со сливками?.." Казалось, никаких других слов она не знала. Тем не менее ее рыжие волосы и белые руки господствовали в той половине комнаты, где была она. Бакстер съел бутерброд и продолжал вертеться возле стола.

- Вы бывали на нашем острове прежде, Кларисса? - спросил он.

- Да.

- Вы ходите купаться на пляж в Холли-Коув?

- Нет, он слишком далеко.

- Когда миссис Райян уедет, - сказал Бакстер, - я охотно буду приезжать за вами по утрам и отвозить вас туда. Я обычно езжу к одиннадцати.