- Хорошо.

Пожелали друг другу спокойной ночи.

Теперь я был убежден, что звонил не Алексеев. Неужели настолько он наивен, что не предполагает о моей догадке, о том, что я могу перепроверить или просто случайно встретиться с Алексеевым?

Нет, он не наивен, знает, что в любом случае я пойду на встречу - он мне очень нужен. Но я ему, видимо, ещё больше. И наверняка на встречу он не придет, будет со стороны наблюдать за мной, высматривать, кто меня прикрывает... Если строит расчеты не по другим соображениям...

Я выждал немного и позвонил Алексееву. Телефон был занят. А может, у него были какие-нибудь дела с Максимом Петровичем? Хуже того - конфликт? Но настолько это была неприметная личность, что ничего вспомнить о нем я не мог. И Максим Петрович никаких разговоров о нем не заводил. Хотя неприметные личности, по утверждению криминалистов, самые хитрые и самые загадочные преступники. "Максим Петрович был ушлый мужик, но не кажется ли вам, что он перегнул палку?" Что он имел в виду? Уж не решил ли припугнуть Максим Петрович работников исполкома разоблачением за взятки, когда они потребовали (или попросили) приостановить работы по пристройке? Мужик он действительно ушлый и горячий, в пылу мог и не такое сказать... Но строительство было приостановлено лишь на третий день после его смерти, и, главное, он даже опасений, что могут приостановить работу, не высказывал.

Телефон Алексеева освободился минут через пятнадцать. Ответил совсем другой мужской голос.

- Василий Сергеевич?

- Он самый.

- Это Семиречин. Вы только что звонили мне?

- Я? - удивился Алексеев. - Это вы звонили. Только голос вроде я ваш не узнал.

- И что я вам говорил?

- Так вы расспрашивали, о чем беседовал со мной следователь, просили не очень-то откровенничать, не проболтаться, сколько кому на лапу давали. А я, откровенно говоря, и не знаю... Так, похоже, не вы звонили?

- Не я. А мне звонили от вашего имени. Кто-то решил разыграть нас.

- Ничего себе - розыгрыш. За такие шутки морду бьют.

Если бы, вздохнул я, кладя трубку. За такие "шутки" Максим Петрович жизнью поплатился... Что же он сделал и что хотят теперь от меня? Видимо, считают, что и мне кое-что известно. А если так, то... Сообщить завтра же следователю? А если он с ними заодно?.. Темные дела в одиночку не делают. Пока мы пробивали место под автостоянку, я имел возможность лично убедиться, как тесно переплелись служебные и личные интересы многих начальников; на каждом шагу нам ставили барьеры, и, пока Максим Петрович не клал в конверт определенную сумму, преодолеть их было невозможно. И все-таки не верилось, что должностные, ответственные работники пошли на последнее средство. Одно дело взятка и совсем другое - убийство.

Обратиться в милицию?

Да, надо там искать помощь. Правда, в МВД у меня знакомых никого нет, разве что Александр Горелый, но он не профессионал, всего-навсего сотрудник журнала "Советская милиция", хотя знакомые оперативники у него наверняка есть. Как вот только все это подать, чтобы они поняли, что дело серьезное, и взялись за него?..

Раздумья мои прервал новый звонок. "Лжеалексеев", - была первая же мысль, потому я не спешил снимать трубку. Надо было сосредоточиться, собраться с мыслями, чтобы ещё больше заинтриговать убийц. теперь я был уверен, что ищут они со мной контакт из-за какой-то важной информация, надеясь, видимо, договориться или...

В воображении всплыло лицо Максима Петровича, серовато-безжизненное с приоткрытым ртом - в предсмертных судорогах он хватал воздух, насыщенный смертоносным газом.

Нет, умирать мне не хотелось. А если они решили бы и меня убрать, давно бы сделали это. Значит, я им нужен..

- Слушаю. - Я не узнал своего голоса, он осип и срывался, как у тонущего.

- Ну, к тебе, как к министру иностранных дел, не дозвониться, - узнал я насмешливо-ироничный голос Дины - И сам не позвонил. Что, снова интервью брал? Только теперь у какой-нибудь стюардессы?

Ах, её бы проблемы да веселое настроение мне!

- Хуже, - ответил я - Теперь интервью брали у меня, да чуть ли не с клятвой.

- Это интересно Надеюсь, при встрече ты мне расскажешь поподробнее А встретиться я хочу сейчас.

Я взглянул на часы. Ничего себе заявочка, без пяти десять.

- И что мы будем делать? Время позднее, нас никуда не пустят.

- Придумай что-нибудь. Я очень хочу тебя видеть. Ее настойчивость придала мне смелости, и я ляпнул:

- Приезжай ко мне.

Дина помолчала. Раздумывает, или ошарашил я её своей наглостью?

- А ты один?

- К сожалению.

- Ехать к тебе неудобно и долго.

- Поймай такси, я встречу у подъезда...

- Хорошо

Она приехала раньше, чем я ожидал, минут через двадцать. Я за это время сходил к знакомому майору - он жил на одной площадке - и взял у него кусок колбасы, пяток яиц, лимон; бутылка коньяка всегда стояла в серванте на случай неожиданных гостей

Дина сбросила легкое демисезонное пальто и прижала холодные ладони к моему лицу.

- Видишь, как я замерзла, пока ловила такси Я подул на них и потер своими руками, как делала это мама, когда я пацаном прибегал с улицы, вывалянный в снегу и в сосульках - мы сооружали снежные крепости и играли в войну, улица на улицу.

- Разувайся.

Дал ей свои тапочки и помог снять меховые сапожки. От прикосновения к стройным красивым ногам сразу забылись недавние невзгоды, подстерегающая опасность.

Дина осмотрела комнату, заглянула в кухню.

- Ничего гнездышко А не скучно одному? Я, к примеру, вот так одна не выдержала бы просидеть целый вечер.

- Меня дела загнали в квартиру. Да и настроение было такое, не для свидания.

- Представь себе, и у меня. Вот шучу с тобой, а у самой кошки скребут на душе.

- В театре проблемы?

Она махнула рукой.

- А где их нынче нет? А может, просто весна действует.

- Если весна, то это к счастью. И мы сейчас попытаемся с помощью потусторонних сил разогнать тоску-печаль Ты готовить умеешь?

- Готовить? Все, кроме варить и жарить. Даже яичница у меня не получается - то подгорит, то развалится Потому и замуж никто не берет ничего не умею. А мужей надо кормить и обстирывать, - она брезгливо передернула плечами.

Я не знал, шутит она или говорит правду - нынче и таких девушек немало.

- Ты одна у матери дочка?

- В том-то и дело. Избаловали они меня с бабушкой с детства, а потом... в руки некому было взять.

- А отец?

- Отец! - иронично повторила Дина и глубоко вздохнула - Отец у меня мужик был серьезный. Настоящий Отелло. К каждому столбу мать ревновал. Вот и посчитали, что лучше разойтись, чем любовь до трагического конца доводить.

- У тебя мать красивая?

- Ничего. И теперь ещё пользуется у мужчин успехом.

Ее откровенная вольность зародила у меня подозрение, что она под хмельком, и, приблизившись к ней, я уловил запах вина - вот почему она такая разговорчивая.

- Ты сегодня не играла? Она усмехнулась.

- Смотря в каком смысле. По Грину, мы все комедианты, и каждый выбирает себе роль по таланту и обстоятельствам.

- Какую же роль ты играешь сейчас? - Откровенность её переходила в цинизм, и мне это начинало не нравиться.

- Ты же сам определил мне роль домохозяйки, - усмехнулась она, глядя на меня чуть прищуренными серовато-синими глазищами. - Только напоминаю варить и жарить я не умею.

- Тогда доставай из серванта посуду, а я пойду на кухню. Правда, тоже не мастак по поварской части, но яичницу приготовлю.

Минут через десять на столе стояла шипящая сковородка с поджаренной колбасой и яичницей, сыр, яблоки, посыпанные сахаром лимонные дольки. Дина, как заправская стюардесса, с отработанными волнующими движениями, ходила вокруг стола, раскладывая ножи и вилки, протирая тарелки и рюмки.

- А правда, неплохо получается? Прямо как в ресторане высшего разряда.

- Тебе часто приходится в них бывать? Она пожала плечами.

- Не часто, но приходится. А куда ещё пойдешь вечером? Дискотека возраст не тот, и терпеть не могу сексуально озабоченных сосунков с пятеркой в кармане, корчащих из себя неотразимых донжуанов.

- Так ты же вечерами в театре? - все больше удивлялся я тому, что узнавал.

- Не каждый же день, - возразила Дина, несколько смутившись. - Да и что театр. - Она приподняла рюмку с только что налитым коньяком, посмотрела на свет и грустно вздохнула, - Так за что мы выпьем?

Ее вздох грустью отозвался в моем сердце, почему-то стадо жаль эту необыкновенно красивую, но несчастную девушку (я был уверен в этом, судя по её рассказу, по настроению). А мне очень хотелось ей счастья - она заслуживала не только внешностью, но и добрым открытым характером: приехала ко мне, не строит из себя Царевну Несмеяну, хотя вряд ли уступила бы ей в чем-то.

- За тебя, - сказал я как можно проникновеннее. - За то, что ты на расстоянии почувствовала, что мне плохо, и приехала.

Она благодарно кивнула.

- А я - за тебя. За то, что пригласил. Мы выпили.

- А тебе действительно было плохо? - спросила Дина, участливо посмотрев мне в глаза.

- Действительно.

- Расскажи мне отчего. О себе я все рассказала и хочу все знать о тебе: что у тебя за работа, что за друзья, где родители, какие волнуют радости и тревожат печали?

Ее искреннее сочувствие разлилось в душе бальзамом. Мне захотелось обнять её, погладить по отливающим золотым волосам.

Я взял её за руку. Пальцы все ещё были холодные, но такие нежные, изящные, доверчиво прижавшиеся к моей ладони, - так птенец устраивается в гнездышке, чтобы согреться. Грудь мою переполняло счастье, и слова благодарности и восторга рвались наружу, но они застряли в горле.

- Как-нибудь ты узнаешь все, хотя в моей биографии нет пока ничего примечательного, достойного сценического воплощения, - пошутил я и налил еще.

- И все-таки, - сделав глоток, продолжила Дина, - журналистика, мне кажется, довольно интересное занятие. Расскажи, о чем ты пишешь?

- В следующий раз я принесу тебе из библиотеки учебник по журналистике, - пообещал я. - А сегодня давай уйдем от повседневных мирских дел и, как говорит мой друг-поэт, вознесемся на Парнас, где царит благоденствие, блаженство, любовь.

Мне и в самом деле не хотелось говорить о работе, невольно возвращавшей мысли к сегодняшним телефонным загадкам, не сулившим ничего хорошего И мы пили, болтая о всякой чепухе. Дина не жеманничала, не заставляла себя уговаривать, а, хмелея, становилась веселее и интереснее так, во всяком случае, мне казалось. Несмотря на мое нежелание говорить о делах профессиональных, мы, как заплутавшие в бурю путники, снова и снова возвращались на заезженную колею. Не знаю, какие выводы сделала Дина из моего "послужного списка" - рассказал я ей многое, за исключением причастности к чрезвычайному происшествию с убийством, чтобы не омрачать чудесный вечер, - биография же Дины открыла мне такое, что само собой разрушило между нами барьер осторожности и недоступности. Дина без стеснения рассказала о своей "беспутной" молодости.

Первый раз она влюбилась, когда ей было пятнадцать лет. В материного сожителя, преподавателя русского языка и литературы пединститута, доцента, обаятельного мужчину, которому было под сорок. Сблизила их литература: Дина любила стихи и мечтала стать актрисой, пробовала себя в поэзии, прозе. Вечерами читала свои "творения" матери и Валериану Михайловичу. Мать пожимала плечами, а Валериан либо хвалил, либо с пафосом поучал, как надо "выдерживать" размер, строить рифму.

Однажды, когда матери не было дома. Дина стала его наложницей.

Потом Валериан Михайлович забрал её к себе на квартиру, любил и лелеял, не давая "замарать руки": сам готовил завтраки, обеды, ужины, сам убирал в комнате, мыл посуду, а иногда и стирал.

Мать даже не рассердилась за отбитого любовника, только сказала с сожалением: "Зря ты. Человек он хороший, а как мужчина... Когда поймешь, сама сбежишь".

Так через два года и случилось.

Несмотря на педагогический талант Валериана Михайловича и на хорошее знание литературы, уроки его не помогли Дине стать поэтессой или актрисой. После ухода от него она поступила в торговый техникум, окончила его, год работала товароведом и два года .. сидела, точнее, отрабатывала принудиловку. За то, что машину дефицитного товара пустила налево, а деньги поделили не поровну: директриса за идею и за большую ответственность взяла себе вдвое больше, что и послужило причиной раздора и доноса.

Вот такую потрясающую биографию этой потрясающе красивой девушки узнал я

Будь я трезв, наверное, растерялся бы. А тут... мне даже импонировала её откровенность. С кем не бывает! "От сумы и от тюрьмы не зарекайся" гласит русская пословица.

И мне стало с ней легче, свободнее. Я предложил ей остаться ночевать. Она согласилась.

6

Утром я напоил Дину кофе и проводил на работу, а сам погрузился в размышления. Зачем она выкладывала все о себе, обнажала то, что не вызывало восторга, выставляла напоказ свое нечистое белье? Она не так глупа, чтобы не понять - уличную девку и дурак не возьмет в жены, даже если он обалдел от красоты. Почему не воспользовалась моей доверчивостью и влюбленностью? Боялась, что журналисты - дотошный народ, все равно разузнаю о её прошлом? Забыла, что любовь слепа и прощает более тяжкие грехи?.. Простил бы я? Наверное. Если бы она не повела себя так сразу, не легла, можно сказать, с первого знакомства со мной в постель. А возможно, ничего другого ей и не хотелось? Да и все ли, что она плела мне спьяна, правда? Не проверяла ли, не испытывала ли меня?.. Такое наговаривать на себя умный человек не станет.. Так что же? А может, накатило раскаяние в минуты просветления бывает такое, - потому и разоткровенничалась? Не будь я в шоковом состоянии от телефонных звонков, вряд ли бы рискнул пригласить её к себе И вел бы себя более разумно.

Я искал повод, чтобы оправдать её. И не находил. На душе было гадко впервые встретил человека, с которым готов был делить радости и печали, шагать по нелегкому жизненному пути сквозь цветы и тернии, а человек этот оказался с серьезной червоточиной.

Или она, как и многие современные девицы, считает, что семья нынче ни к чему, находят счастье в мимолетной любви, в независимости друг от друга? Уходя, Дина спросила:

- Вечером встречаемся?

- У меня сегодня деловое свидание.

- Возьми меня с собой. Значит, я для неё не безразличен.

- Не могу, разговор серьезный.

Она пожала плечами: как, мол, угодно.

- И где вы встречаетесь?