Ольга Игнатьевна закрыла окно.

Уходя, она предупредила:

- Пожалуйста, не двигайтесь слишком, вам нужен покой. А сестре я скажу, что нужно сделать.

Поздно вечером, получив от мужа телеграмму, она пришла поделиться радостью.

- Проскочили все-таки. Наверно, здорово покачало их. Но муж не боится. Он местный житель. А я люблю море издалека.

И незаметно для себя стала рассказывать об изменчивой погоде, о том, что в эту пору Татарский пролив почти всегда штормит, а с приходом золотой дальневосточной осени в природе наступает полный покой.

- Особенно хороша осень здесь, в предгорьях Сихотэ-Алиня, - сказала она восхищенно. - Тихо и солнечно вплоть до октября. Идешь по тайге, уже тронутой багрянцем и золотом, и перед глазами вьется липкая паутина. Наши лесники уверяют, что это паучки-тенетчики украшают бабье лето. - Она слегка усмехнулась. - Жаль, что вы уедете, не дождавшись осени. Это ведь не то, что у нас в Ленинграде.

- Вы разве из Ленинграда?

- Там родилась, там окончила школу, потом Первый медицинский. Туда же ездила защищать кандидатскую диссертацию. Кстати, когда вы рассчитываете быть в Ленинграде?

- Теперь уже скоро. Раз не повезло, придется самолетом возвращаться домой.

- Зря беспокоитесь! Подлечим вас, и еще попутешествуете. Во всяком случае, когда бы вы ни вернулись домой, не сочтите за труд съездить на проспект Газа к моей маме, передадите от меня живой привет. Вы даже не представляете, как ей это будет приятно. Ведь она в вечной тревоге за меня...

- Непременно зайду и передам, - твердо пообещал я, довольный возможностью отблагодарить доктора за внимание ко мне.

Пока муж Ольги Игнатьевны был в отъезде, она каждый вечер приходила ко мне в палату и засиживалась иногда подолгу. Я слушал ее рассказы о годах, прожитых в Агуре, то очень печальные, то смешные, и всякий раз думал, что сама судьба привела меня сюда.

(Оттого, должно быть, так интересно все дорожное своей неожиданностью, случайностью, когда среди множества встреч ничем не примечательных одна какая-нибудь вдруг целиком захватит твое воображение и начинает так хорошо укладываться в повествование, что не нужно утруждать себя никаким вымыслом, хотя и в нем бывает иногда больше правды, чем иному может показаться.)

...Через десять дней я выписался из больницы, уехал в Нерестовый, где встретился с Гервасием Кречетом. Он принял новый морской буксир - на старом было повреждено рулевое управление, - и мы продолжили начатый рейс по рыбацким поселкам.

В Ленинград я вернулся в конце октября. Съездил на проспект Газа, к Наталье Ивановне Ургаловой, передал ей, как просила Ольга Игнатьевна, "живой привет". Старушка долго не отпускала меня, поила чаем с малиновым вареньем и все расспрашивала, как там живут молодые.

- Я ведь своего нового зятя не знаю, - призналась она. - С первым мужем дочери моей не повезло. Вышла за другого. Пишет, что человек он хороший, живут дружно, через год-другой непременно приедут в отпуск. Наливая мне свежий чай, спросила: - Слыхала я, что частенько к ним из тайги медведи в гости приходят, верно это или придумки?

- Придумки, Наталья Ивановна. Изюбр, правда, однажды пришел из тайги, постоял около больницы, постучал копытами, напился воды из протоки и спокойно побрел обратно в заросли.

- Пришел все-таки! - засмеялась Наталья Ивановна. - Тоже ведь зверь таежный! Ох и занесло мою единственную на край света, ох и занесло!

Но я забежал вперед, к последним страницам повести, которую почему-то начал с конца.

Вернемся к самому началу...

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Ни разу еще не собиралось столько людей около больницы, как в тот морозный январский вечер, когда привезли из Онгохты Марию Никифоровну Хутунку. Молодой врач Ургалова не сразу догадалась, что привело сюда чуть ли не всех жителей поселка, а когда подумала, что ей, возможно, придется сделать первую операцию в присутствии полсотни свидетелей, у нее от страха упало сердце.

Не ожидая, пока сестра принесет носилки, два низкорослых человека с красными от стужи лицами, в коротких, мехом наружу, дошках подняли с нарты женщину и понесли в помещение.

- Вот, мамка-доктор, привезли ее к тебе! - сказал с облегчением один из них, отойдя от койки и уступая место врачу.

- Что с ней случилось? - спросила Ольга, стараясь пересилить овладевшее ею тревожное чувство.

Ороч, сняв беличью шапку-ушанку и стряхнув с нее снег, чуть ли не с обидой ответил:

- Ты, однако, доктор, должна знать...

Медицинская сестра Ефросинья Ивановна всплеснула руками:

- Зачем говоришь так, Анисим Никифорович? - и что-то добавила на родном языке.

Тогда второй ороч, оттеснив локтем товарища, выступил вперед, перевел взгляд с медсестры на врача и стал объяснять:

- Вот как дело-то было... - начал он глуховатым голосом. - Второй день Мария кричит, а чего кричит, конечно, не знаем. Сегодня опять зашли к ней, она и просит: "Свези меня, Прохор Иванович, в Агур, в больницу, а то я помру, наверно!" Тогда быстро с Анисимом запрягли в нарту собачек и привезли ее тебе, мамка, чтобы не умирала. Мужа у Марии Никифоровны нет, его прошлой зимой на охоте медведь-шатун задрал, а детишки у Марии есть, трое, мал-мала меньше. - Он переступил с ноги на ногу, вытер кулаком мокрые от оттаявшей изморози усы и заключил: - Теперь знаешь, как дело было...

Ольга решительно ничего не поняла из объяснений Прохора Ивановича и сказала как можно мягче:

- Ладно, друзья мои, идите.

Ефросинья Ивановна только и ждала этого, бесцеремонно выпроводила их на улицу и закрыла на ключ дверь. Ольге стало неловко, что сестра так грубо обошлась с ними, и сделала ей строгое замечание, в ответ Фрося сердито повела плечами и задернула на окне марлевую занавеску.

Перед Ольгой лежала худенькая пожилая женщина с заострившимися чертами бледного, немного скуластого лица и стонала. Когда она взяла ее руку, чтобы проверить пульс, больная приоткрыла глаза и что-то прошептала синюшными губами.

- Успокойтесь, голубушка, - сказала Ольга, - сейчас мы осмотрим вас и решим, что делать.

Стоявшая в изголовье медсестра подхватила Ольгины слова и стала быстро переводить больной. Потом, при помощи Фроси, Ольга довольно подробно расспросила, давно ли она, Хутунка, больна, случались ли у нее до этого приступы и обращалась ли к врачу.

Ефросинья Ивановна вспомнила, что в прошлом году в это же приблизительно время прежний доктор Александр Петрович выезжал к Марии в Онгохту. Предлагал ей лечь в больницу, но незадолго до этого случилось несчастье с ее мужем, и она не поехала в Агур, отлежалась. Спустя два месяца произошел у нее второй приступ, опять ночью за доктором приезжали, но Александра Петровича на месте не оказалось, уехал по вызову в леспромхоз на Бидями.

- Этот приступ третий... - вслух подумала Ольга. - И, кажется, нехороший.

Во время пальпации больная страдальчески закрывала глаза, прикусывала губы, старалась пересилить боль. Но стоило доктору резко отнять руку от живота, как Мария Никифоровна вскрикнула, заметалась, лицо ее густо покрылось потом.

- Еще минуточку потерпите, - успокаивала ее Ольга Игнатьевна и, вставая, обратилась к медсестре: - Что ж, Фрося, картина, по-моему ясная...

- Что ясно тебе?

- Ясная картина диффузного гнойного перитонита на почве прободного аппендицита...

- Будем оперировать? - спросила Ефросинья Ивановна и, не дождавшись ответа, выбежала из палаты.

Оставшись с больной, Ольга подумала: операция потребует таких знаний и опыта, которых у нее, к сожалению, еще нет. Прошло без малого полтора года после окончания института; семь месяцев она работала в Турнине, в районной больнице, где несколько раз ассистировала при операциях старому хирургу Аркадию Осиповичу Окуневу, Когда она получила назначение в Агур, Окунев говорил:

- Поезжай, девочка моя! Там неплохая больничка. Мой друг и коллега, Александр Петрович, отлично поставил дело. Возможно, за время его отсутствия она пришла в запустение, так ты с новыми силами поправь, где не так. А орочи, скажу тебе, чудесный народ.

На станции, когда вместе со своей женой Лидией Федоровной провожал Ольгу, пообещал:

- Если на первых порах столкнешься с серьезным случаем, не стесняйся, сразу же и звони. Приеду, помогу! Только, пожалуйста, не теряйся, будь посмелее! Было и у меня здесь на первых порах всякое... - И, прощаясь, крикнул по-орочски: - Пэдэм нэйво! Счастливого пути!

Супруги Окуневы были очень добрые и отзывчивые люди. Но когда старый доктор стоял около операционного стола, он весь преображался, словно его подменяли, узкое лицо его с короткой седенькой бородкой делалось суровым, замкнутым, глаза - колючими, злыми. И не приведи бог ассистенту или хирургической сестре замешкаться хоть на одну секунду.

- Черт побери, у вас глиняные руки! - закричал он однажды на Ольгу, когда она, как показалось Окуневу, не так быстро подала ему зажим. - Ну куда же вы годитесь с такими глупыми руками, честное слово! - И вдобавок ко всему, заметив у нее золотое колечко с красным камешком, рассвирепел: Разве вас не учили в институте, что на хирургию нельзя приходить с амулетами! Сейчас же выйдите из операционной, снимите кольцо и снова вымойте руки!

Покраснев от стыда, Ольга выбежала в предоперационную, быстро стянула с пальца колечко, бросила его на стол, кинулась к умывальнику. Пересилив волнение, она с трудом выстояла эти два часа, пока длилась операция. А когда перевезли больного в палату, вышла в сени и разрыдалась.

- Кажется, девочка, я накричал на тебя? - виноватым голосом сказал доктор Окунев, подойдя к ней. - Вот видишь, к старости стал ворчуном. А ведь ты неплохо ассистировала.

- Простите меня, Аркадий Осипович, больше этого не случится, - сквозь слезы залепетала Ольга.

...И вот она столкнулась с серьезным случаем. Медлить с операцией нельзя, взять на себя ответственность за жизнь больной - страшно. И, вспомнив обещание Аркадия Осиповича, кинулась к телефону. Линия была занята. Кто-то "по срочному" разговаривал с Москвой. На Ольгины просьбы соединить ее с Турнином телефонистка раздраженно отвечала: "Обождите, гражданка!" Когда ей наконец дали Турнин, оказалось, что Окунева нет на месте. Дежурившая в больнице сестра сказала, что "старик" еще с вечера уехал в тайгу.

- Опять, кажется, кого-то задрал шатун!

Ольга медленно положила трубку и с минуту постояла в нерешительности. Потом подошла к окну, приподняла краешек занавески: люди на улице терпеливо ждали - одни сидели на крыльце, другие толпились под окном, третьи разместились прямо на снегу, вытянув ноги в меховых торбасах.

"Нет, они скоро не разойдутся, - с тревогой подумала Ольга. - Они ждут, пока я или Ефросинья Ивановна не выйдем к ним и не скажем, что с Марией Никифоровной все хорошо!"

Ольга понимала, что эта ночь может стать решающей в ее жизни. Если Мария не будет спасена, это убьет у людей веру в нового доктора.

- Не знаем, конечно, как у тебя дело пойдет, мамка, - заявил ей недавно старый охотник Андрей Мулинка, без всякого повода зашедший в больницу. - Однако от Александра Петровича любая, знаешь, болезнь, как сохатый от ружья, убегала...

Этот же Мулинка рассказал, что, когда Александр Петрович собрался уезжать из Агура, орочи пришли к нему домой, расселись на полу, задымили трубками и долго уговаривали его не уезжать. Они не поверили ему, когда он сказал, что уезжает не по своей доброй воле, а из-за тяжелой сердечной болезни, которую нажил за многие годы на Севере.

"Так ты, Александр Петрович, лечи свое сердце, - посоветовал Мулинка. - Как же так получается - нас лечил, а себя почему-то не можешь!"

После его отъезда Агур долгое время был без врача. Больным приходилось обращаться в Турнин, за тридцать километров. И вот в поселке появилась Ольга. Стройная, худенькая, с живыми ласковыми глазами, она сразу вызвала среди орочей кривотолки. Женщины были довольны ее приездом. Мужчины, особенно старики, наоборот, хмурились, считая, видимо, что по молодости лет она вряд ли сможет заменить Александра Петровича, который, бывало, и на охоту с ними ходил, и на рыбалку, и стаканчик вина любил выпить...

Правда, никто открыто не высказывал своих сомнений. Встречая Ольгу на улице или заходя в больницу, орочи приветливо здоровались с ней, справлялись, хорошо ли она живет, не нужно ли ей чего-нибудь. А некоторые тайком, чтобы доктор не видела, оставляли в сенях кусок сохатины или свежего тайменя.

Все, в общем, шло нормально до тех пор, пока не привезли из Онгохты, почти уже в безнадежном состоянии, Марию Никифоровну Хутунку. Род Хутунка насчитывал около тридцати человек, и почти все жили в Агуре; вот они и собрались, сородичи, возле больницы, а с ними и соседи...

- Что будем делать, Фросечка? - спросила Ольга. - Аркадия Осиповича на месте не оказалось, а ждать нам нельзя...

- И не надо тебе ждать! - решительно сказала сестра. - Сама видишь, как худо ей, Марии. Это тебе сперва немного страшновато, а как начнешь оно и пойдет. А я, конечно, помогу тебе. Я десять зим помогала Александру Петровичу, ничего, ни разу не ругал меня. Давай, мамка, оперируй. Свечей у нас много, штук тридцать наверно. И лампу большую приготовила, слила в нее весь, какой был, керосин.

Обычно до скупости расчетливая, на этот раз Фрося так расщедрилась, что расставила свечи по всей операционной: на подоконнике, на тумбочке, на стеклянном шкафчике с медикаментами, и даже на табуретках, придвинув их к операционному столу.

- Думаю, хватит тебе?

Хотя света и не очень хватало, Ольга с благодарностью посмотрела на Фросю Ивановну.

2

Был уже двенадцатый час ночи, когда, шатаясь от усталости и пережитого волнения, Ольга прошла в сени, прислонилась в полумраке к стене и в какой-то отрешенности простояла несколько минут. Вдруг она вспомнила, что на улице ожидают люди, схватила с вешалки полушубок, накинула на плечи и вышла на крыльцо.

- Ну вот и мамка-доктор! - встретила ее радостным возгласом старая орочка в стеганом халате до колен и с трубкой в зубах. - Тихо, она говорить будет!

- Друзья мои, - сказала Ольга, кутая меховым воротником шею. - У Марии Никифоровны оказался перитонит. Это очень опасная болезнь перитонит. Если бы ее привезли в больницу прошлой зимой после первых приступов, ей легче было бы помочь. А нынче все у нее осложнилось. Но мы с Фросей Ивановной сделали все возможное...

- Прошлой зимой Александр Петрович был! - раздался глуховатый голос Анисима Хутунки, брата Марии Никифоровны. - Его большой доктор был, Александр Петрович!

Ольга спокойно продолжала:

- Конечно, Александр Петрович старый, опытный врач. Но бывают случаи, когда и опытные врачи не в силах помочь больному, если болезнь слишком запущена. - И негромко прибавила: - Будем надеяться!

В это время на крыльцо вышла Фрося Ивановна, маленькая, сухонькая, очень подвижная, в меховом жилете, надетом поверх белого халата, и в белой шапочке, слегка надвинутой на лоб.

- Хватит толкаться тут! Идите спать. Доктору тоже отдохнуть нужно! сказала она сердито и почему-то заслонила Ольгу, хотя никто не пытался подойти к ней близко. - Ну как не стыдно, честное слово, как не стыдно!

Люди стали медленно расходиться.

Больше двух часов просидела Ольга у постели Марии, потом, оставив в палате Фросю, ушла к себе в комнату, легла, не раздеваясь, на кушетку, заранее зная, что не заснет. Ей хотелось побыть одной, подумать, все ли она сделала как нужно, но не могла сосредоточиться. Она ждала, что в любую минуту сестра может позвать ее. Мучительнее всего было это беспокойное ожидание, и, чтобы как-нибудь заглушить его, закурила. Вспомнила, как однажды Аркадий Осипович, застав ее на дежурстве с папиросой, сказал со злой иронией: "Манерничаете, портите свою красоту". Ольге стало стыдно. Обжигая пальцы, она смяла окурок и дала себе слово не курить. Но, приехав в Агур и живя в одиночестве, снова пристрастилась к курению. Сперва исподволь, потом открыто, никого, впрочем, этим не удивляя, - в Агуре почти все орочки курили трубки, и это считалось в порядке вещей.

Керосин в лампе иссяк, обгоревший сухой фитиль зачадил. Ольга встала, задула лампу. Подойдя к окну, она только сейчас заметила, как хорошо на улице. Луна плыла над лесистыми сопками, казалось задевая снежные вершины кедров, в которых причудливо дробилось голубое сияние.

Когда Ольга жила в Турнине, Аркадий Осипович однажды затеял в такую же лунную ночь вылазку в тайгу. Он запряг в нарту ездовых собак и увез Ольгу с Лидией Федоровной далеко к горному перевалу. Забавно было видеть старого доктора в длиннополой дохе и в пенсне на золотой цепочке в роли заправского каюра. Ольгу смешили его озорные мальчишеские выходки, когда он вдруг на полном ходу соскакивал с нарты и бежал, держась за поворотный шест.

- Признайся, девочка моя, что в твоем Ленинграде ничего подобного нет, - кричал он, тяжело переводя дыхание. - А воздух? Чувствуешь, какой воздух? Ни одного тебе микроба!

- Чувствую! - весело ответила Ольга и, спрыгнув на тропу, побежала рядом с Окуневым. С непривычки закололо в боку, мороз перехватил дыхание, и она с разбегу повалилась на нарту, опрокинув в сугроб тучную, неповоротливую Лидию Федоровну.

- Да тише вы, Олечка! - взмолилась Лидия Федоровна. - У меня ишиас!

Еще вспомнила Ольга, как перед ее отъездом из Турнина Аркадий Осипович обещал:

- Скоро мы с тобой поменяемся местами. Следующая операция - твоя, а я, так уж быть, буду тебе ассистировать.

К сожалению, этого не случилось, пришлось срочно ехать в Агур. Но внутренне она давно приготовила себя к тому, что скоро ей придется оперировать самостоятельно. Не без тревоги ждала она этой минуты и мысленно представила себе, как это произойдет. Среди ночи - она почему-то была уверена, что непременно среди ночи, - привезут больного, скорей всего с аппендицитом, она прооперирует его, а рано утром по телефону сообщит Аркадию Осиповичу.

"Ну вот и молодчина, девочка моя! - скажет он. - Не подвела старика".

...Около Хутунки дежурила Фрося. Временами она склонялась над больной, трогала ладонью ее влажный лоб и шептала ей ласковые слова на родном языке.

Добрая, милая Фрося!

Несмотря на свои шестьдесят лет, она, кажется, не знала усталости. Вечно суетилась, вечно находила работу и всегда везде поспевала. Ее стянутое мелкими морщинами лицо с небольшими скулами постоянно было чем-то озабочено. Она очень гордилась своим значительным в условиях Агура положением медицинской сестры и при случае любила подчеркнуть, что сам Александр Петрович считал ее своей ближайшей помощницей. В самом деле, как было не гордиться ей! Большую часть своей жизни она прожила в тайге, в родовом стойбище, в ветхом шалаше из древесного корья, где на земляном полу никогда не потухал дымный, слепящий глаза очаг. Фросе еще не исполнилось пятнадцати, когда ее купил в жены за большой по тому времени тэ вдовец Леон Пеонка. Единственный брат Фроси Ананий вынес ее, маленькую, с заплаканными глазами, сжавшуюся от страха в комочек, из шалаша и передал, как того требовал древний обычай орочей, в руки будущему мужу, от которого разило водочным перегаром. Пеонка принес Фросю на холмистый берег реки, усадил в ульмагду и увез вниз по бурной реке, петлявшей в ивовых зарослях.

Над горным перевалом догорал закат, когда ульмагда вошла в узкую протоку и врезалась своим широким утиным носом в песчаную отмель. Давно, видимо, ожидали сородичи Леона Пеонку с молодой женой, потому что, завидя ульмагду, высыпали на берег и с веселыми криками "Сородэ!" кинулись вытаскивать Фросю из лодки.

Став в эту ночь женой Пеонки, она еще острее ощутила тоску по родному стойбищу, но оно осталось так далеко, что Фрося не могла вспомнить, где именно. Всего три зимы прожила она с мужем, а на четвертую потеряла его: ушел Леон Пеонка на охоту и не вернулся. Детей Фрося не народила и, овдовев, почувствовала себя чужой в роду Пеонка. Ранней весной, как только вскрылись таежные реки, она погрузила на ульмагду свой небогатый скарб и вернулась к брату. Ананий охотно принял сестру, благо тэ, полученный за нее, возвращать было некому. Больше пятнадцати зим прокочевала Фрося по тайге с сородичами, пока они не стали селиться в Агуре. Вскоре в новом поселке открыли медпункт, и Фрося поступила туда уборщицей. Она очень старалась, держала пункт в чистоте, и, когда приехал Александр Петрович, он назначил ее санитаркой. По совету врача, она стала посещать ликбез, научилась читать и писать. С годами медпункт превратили в больницу, и Ефросинья Ивановна стала помогать доктору во время операций.

- Мне Александр Петрович, бывало, говорил, - рассказывала она Ольге, - "Если бы ты, Фросечка, с самого детства училась, из тебя бы теперь профессор получился!" А я ему отвечаю: "Да что ты, Александр Петрович, это все равно что до луны долететь!" А он опять за свое: "Я точно тебе говорю - профессор!" Спасибо ему, Александру Петровичу, кое-чему научил меня, свое дело знаю. Так что, мамочка, - доверительно говорила она Ольге, - теперь я тебе помогать буду.

С первого дня приезда Ольги Фрося приняла на себя все заботы о ней: убирала комнату, стирала белье, Ольга пробовала протестовать, но сестричка и слушать ничего не хотела.

Милая, добрая Фрося!

Она все повторяла и повторяла Марии Никифоровне ласковые слова, обещала ей скорое выздоровление.