А Юра в это время читал:

- Выдан шестого декабря семьдесят восьмого... Тысяча девятьсот семьдесят восьмого года, - Он растерянно улыбнулся, но лицо уже бледнело, в глазах, сменяясь, уже проплыли удивление, насмешка, недоверие, и в конце концов прочно поселился страх. - Это подделка?

- Какая к шутам подделка, - обиделся Юрий Иванович. - Да ты сядь, а то действительно без сознания плюхнешься, - дернул за курточку Юру, тот послушно опустился на скамейку. - Это Тоже подделка? И это? - посмеиваясь, сунул ему деньги; достал пригоршню монет, высыпал в вялую ладонь юноши, развернув ее кверху. - Нет, дорогой мой... как к тебе обратиться, не знаю, это все настоящее. - Тяжело задышал, отдуваясь и всхрипывая. - Сейчас я тебе скажу одну нелепую, дикую новость, а ты посиди, подумай. Когда придешь в себя, поговорим спокойно. Согласен?

Юра обреченно кивнул.

Юрий Иванович поднялся, расставив широко ноги.

- Я, - стукнул себя в грудь, - это ты, - ткнул в грудь юношу. - Ты, пощекотал его пальцем, - это я! - Опять постучал себя по груди. - Только я прибыл издалека, - махнул рукой за спину, - из будущего. Понял?

Он разговаривал, как с иностранцем или глухонемым: четко и громко выговаривая слова, помогая себе мимикой, жестами.

Юра опять кивнул, но лицо было тупое, взгляд бессмысленный.

- Вот и ладно. Переваривай, а я покурю, - Юрий Иванович снова сел. Закурил.

Юра неуверенно потянул у него из рук зажигалку. Оглядел ее.

- Газовая. У вас таких нет, - вновь громко пояснил Юрий Иванович и пальцами изобразил пламя.

- Не кричите, - поморщился Юра. - Я не глухой.

Он внимательно осмотрел бумажные деньги, потом каждую монету, заметил вполголоса, что одна двухкопеечная и две копеечных еще нынешнего времени, спросил, когда была проведена реформа и зачем, - на это Юрий Иванович не сумел ответить. Вернул деньги, велел Юрию Ивановичу вытянуть правую руку, нашел между указательным и средним пальцами белое пятнышко - в седьмом классе, испытывая волю, прижег в этом месте через лупу, - сравнил со своим.

- Все равно не верю. Вы все подстроили, - зажал лицо в ладони. - Этого не может быть.

-...потому что не может быть никогда? - ехидно уточнил Юрий Иванович. - А еще считаешься начитанным. Путешествие во времени - это же затасканный, бродячий литературный сюжет. Кто только об этом не писал: Маяковский, Булгаков, Уэллс, Лем, Твен, Бредбери...

- Бредбери? Американец? - Юра насторожился. - Он нытик-пессимист. Выпрямился. - И вообще, все эти путешествия во времени - выдумки!

- Хороша выдумка! - мелко затрясся в смехе Юрий Иванович. Похлопал себя по гулкому животу. - Пощупай, вполне материально.

Юра брезгливо скривился. Посмотрел ненавидяще.

- Неужели вы думаете, что я стану вот таким... - в голосе было отвращение, "Лысым толстяком", - догадался Юрий Иванович, Но этого Юра сказать не решился. Выбрал неожиданное: - Таким оборванцем.

- Оборванцем? - поразился Юрий Иванович. Оглядел себя. - Странно. Ты же всегда был пижоном. На людях лицемерил, а в душе завидовал стилягам. Вот и сбылась твоя мечта, я стал стилягой. Стилягой будущего. Конечно, вид немного хипповый, но это не беда, так даже модней. Чем я плох? - Вскочил, подбоченился ернически. - Пиджак - японский, рубаха - французская. Чистый нейлон, смотри. Правда, в наше время нейлон уже не котируется...

Юра покосился, и в глазах его слабым отсветом блеснуло любопытство.

- Ага, зацепило, - торжествовал Юрий Иванович. - Вот эти спецовочные штаны, они называются джинсы, лет через десять станут твоей главной мечтой. Смотри, любуйся, - повернулся спиной, забросил полы пиджака, похлопал себя по заду. - Вот ярлык, лейбл. Штатовские. Из-за них ты будешь слюни распускать, моралист дутый...

- Неправда это! Все неправда! - с отчаяньем выкрикнул Юра. - Я вам не верю. Ничему не верю! Не может быть, чтобы я превратился в вас!

Саид на волейбольной площадке вытянулся в струнку, посмотрел в сторону Бодровых из-под ладони. Юрий Иванович оправил пиджак, вяло помахал учителю рукой - все в порядке, дескать.

- Лицом к лицу лица не увидать, большое - и добавлю: ничтожное видится на расстоянии, - щеки и лоб Юрия Ивановича вспотели, точно их смазали вазелином. - Хочешь еще доказательств? - Он сел на скамейку напротив. Достал платок, отерся. - Могу рассказать несколько эпизодов из твоей жизни. Только это будут неприятные эпизоды. Именно они запоминаются. Хорошее забывается, а плохое житья не дает. Рад бы забыть, да... Рассказать? - поглядел требовательно и с болью.

- Ну-ну, послушаю, - Юра всунул руки в карманы брюк, качнулся.

- За комсомольское собрание, когда влепили Владьке выговор, не стыдно?

- А-а, вас Борзенков подослал, - понимающе закивал Юра, но видно было, он растерялся: не ожидал, что пухлый бородач знает такое. - Владька хотел навязать реакционные взгляды...

- Ладно, вижу ты еще не созрел, - перебил Юрий Иванович. - В наше время генетику, о которой догадывался Владька, изучают в школе, а кибернетику уже сейчас, в ваши дни, не считают лженаукой, но... Не о том речь. Как ты бахвалился перед парнями, какую грязь нес о Лидке, рассказать? О Тонечке рассказать?

Юра заерзал, вытянул из карманов руки, отвел глаза; из-под воротника, по шее, заливая лицо, расползалась густая вишневая волна.

- Хорошо, пощажу. Но вот одну пакость я себе, а значит, и тебе, простить не могу. Помнишь, Цыпа со своими шакалами поймал тебя в кинотеатре и приказал не ходить за Лариской? Ты не отворачивайся, не отворачивайся! Юрий Иванович схватил его за подбородок, развернул к себе. - А ты, здоровый, сильный, заюлил, задрожал, наврал зачем-то, что с Лариской дружит Владька, и еще гадостей каких-то насочинял. Помнишь? - стиснул подбородок Юры, тряхнул слегка. - А помнишь, как в душе подленько радовался, когда Цыпа Владьку избил? Ты, народный трибун, обличитель трусости, безнравственности... Мразь! - и, неожиданно для себя, ударил Юрку по щеке.

- Э! Э! Не сметь! - гневно и гортанно раздалось за спиной.

Юрий Иванович оглянулся. Юра вскочил, жалобно улыбнулся.

- Ничего, Саид Хасанович, не беспокойтесь.

- За что вы его ударили? - физрук коршуном налетел на выпрямляющегося Юрия Ивановича, вцепился в руку, заломил ее.

- Не надо, Саид Хасанович, я сам виноват, - Юра втиснулся между ними, попытался плечом оттолкнуть учителя. - Познакомьтесь, Саид Хасанович, это... мой дядя.

- Дядя, не дядя - на имеет значения, - Саид, остывая, разжал пальцы. Бить - не метод.

- Иногда метод. Особенно пощечина мужчине, - деловито возразил Юрий Иванович. - Пусть требует сатисфакции, если я не прав, - потер предплечье. - Ну и хватка у вас. Железная, - покачал восхищенно головой. - Не ожидал... Не ожидал, что вы вступитесь за Юрку, - положил руку на спину вздрогнувшему, съежившемуся Юре, подтолкнул его. - До свидания. Я вас очень уважаю, Саид Хасанович. - Отойдя, оглянулся, сказал весело: - Сбудется ваша мечта: вон там, - показал на торец школы, - построят спортзал. Верьте мне!

Юра, вывернувшись из-под его ладони, прошептал с желчным удовольствием:

- Саид подумает, что вы чокнутый.

Юрий Иванович помолчал, глядя в землю.

- Не исключено. Действительно, нехорошо получилось, - согласился без раскаяния в голосе и переменил тему: - Сейчас заскочишь домой, возьмешь деньги. Они у тебя в "Капитале" Маркса хранятся...

- Откуда вы знаете про "Капитал"? - перебил Юра.

- Ты купил его, когда увидел в магазине Синуса, - начал было спокойно Юрий Иванович и возмутился. - Все время забываешь, что ты - это я! Начинай привыкать... Возьмешь деньги и пойдем в чайную, потому что я зверски хочу есть.

- В чайную не пойду! - решительно заявил Юра. - Там пьют.

- И-э-эх, - протяжно вздохнул Юрий Иванович, - если бы это пугало тебя и в дальнейшем.

4

В почти пустой, с дешевой старомодной роскошью, чайной - плюшевые шторы, копии голландских натюрмортов в бронзированных под золото рамах (тусклое серебро, лимоны, бокалы, дичь) - Юрий Иванович облюбовал дальний столик у окна. Усадил Юру под разлапистую пальму с острыми, жесткими, точно пластмассовыми, листьями.

- На, читай пока. Это все, что осталось от твоего творчества, - вынул из заднего кармана листок сочинения, положил на скатерть. Припечатал ладонью. - Когда дойдешь до строчек, что у нас нет "лишних людей", посмотри внимательно на меня. Но думай о себе.

И отошел к буфету, чтобы Юра мог побыть один. Пока стоял в очереди за двумя мужиками, разглядывал в витрине горки зачерствевших шоколадных конфет, бутерброды с покоробившимся сыром, скользкой на вид красной рыбой, удивлялся богатому набору давно забытых бутылок - "Нежинская рябина", "Спотыкач", "Ерофеич", - нет-нет да и посматривал на Юру. Тот дочитал и глядел в стол, безвольно опустив плечи. Головы не поднимал, и вид у парня был убитый.

Еще бы! Он только что услышал о бывшей - а для себя будущей - жизни Юрия Ивановича: о том, что в этом году не поступит на факультет журналистики и в институт вообще - тут Юра испытал первое потрясение, - так как требования о двухгодичном производственном стаже будут соблюдаться строго, поэтому пойдет на стройку разнорабочим... Но с работы его выгонят за прогулы, и он поступит на завод учеником слесаря. "Не может быть!.." выкрикнул Юра. Оттуда его тоже чуть не попросят, несмотря на то, что он будет активистом, стен-газетчиком, штатным выступальщиком на собраниях. В институт опять не поступит, так как за весь год ни разу не откроет учебников, ведь заниматься-то не привык, в школе все давалось само собой, а в большом городе тем более не до самообучения: девочки, танцы, треп в кафе, узкие брюки - "за которые, кстати, ты в школе чуть ли не из комсомола исключал", - бесцельное шастанье по центральной улице. "Если бы у вас были хоть какие-нибудь газетные публикации, пусть даже в многотиражке", посочувствуют в приемной комиссии, и Юра учтет это в армии: завалит окружную газету заметками, станет чуть ли не собкором по части. "Я и в армию пойду?" - почти взвыл Юра. "Да, и на первом году едва не загремишь в дисбат: дисциплина и труд тебе окажутся не по вкусу и не по силам". Домой он вернется старшим сержантом, поступит, наконец, на журфак, "...где станешь самым ярым демагогом", но чуть не расстанется с университетом, вынужден будет жениться на девушке, которую обманул, а к четвертому курсу с ней разведется. "Девочка она была славная, красивая, - Юрий Иванович вздохнул, - но для тебя - простушка, из деревни. Сейчас редактор районки..."

Бросив ее, Юра расчетливо обольстит дочь главного редактора областной газеты. К тому времени студент Бодров нахватает выговоров, академических задолженностей, тучи над головой сгустятся, и он уйдет на заочный. Тесть устроит зятя к себе, в отдел культуры, но Юра долго не продержится, потому что писать ленился, редактировать - тем более. В итоге вскоре совсем перестанет работать и даже ходить на службу. Тесть рассвирепеет, теща перестанет разговаривать, жена примется плакать. Юра уйдет из газеты на радио, потом на телевидение, потом в киностудию - "Ты, бездарь, надеялся, что сумеешь протолкнуть свои халтурные сценарии", - потом в отдел информации НИИ, потом в другой НИИ, потом - от жены. Познакомится с перезрелой женщиной, которая будет заглядывать ему в рот, станет жить у нее, женится на ней, несмотря на всю мелочность и вздорность новой супруги, что-то напечатает, что-то издаст, постепенно его начнут считать литератором, станут приглашать на какие-то совещания, собрания, заседания. "И ты, дурак, будешь твердо уверен, что стал значительной фигурой в российской изящной словесности. Почувствуешь себя этаким авторитетом, вещать начнешь, поганец, поучать, пальчиком грозить, брови хмурить". Год назад Юрий Иванович оставит и третью жену - "которую, как ни странно, ты любил", - оставит, чтобы "целиком посвятить себя литературе" и написать роман, достойный таланта автора...

- Чего вам? - широколицая нарумяненная буфетчица с сытым равнодушием смотрела на Юрия Ивановича.

Он попросил графин пива и баночку консервированных крабов, пирамиды которых уныло розовели выцветшими этикетками на полках резного буфета.

- Этих, что ли? - удивилась женщина. Пренебрежительно швырнула консервы на прилавок. Накачала ручным насосом пиво из огромное бочки. Юрий Иванович сунул консервы в карман пиджака и вернулся к столу. Около него уже стояла молоденькая официантка в стеклярусном кокошнике, в несвежем переднике и выстукивала карандашиком по блокноту.

- Что будете есть? - она повернула к Юрию Ивановичу сразу ставшее воплощением неумело скрытого любопытства лицо. - Ваш... этот клиент не знает, что заказывать.

- Неопытный еще. Все у него впереди, - Юрий Иванович поставил на стол графин, заметил, как высокомерно и презрительно дрогнули губы Юрия. Попросил: - Принесите нам, милая барышня, мяса. На ваш вкус, четыре порции. И стакан компоту.

- Что-нибудь более существенное пить не будете?

- Я же с ребенком, - Юрий Иванович укоризненно покачал головой.

Девушка глянула на Юру, усмехнулась еле заметно, повела плечиками и с достоинством удалилась от стола.

- Я возьму себе этот листок? - с требовательной интонацией спросил Юра, показал вчетверо сложенную бумажку. - Все-таки пока я написал только это, а не те горы халтуры, которые наворочали вы, - он язвительно улыбнулся.

- Дерзишь? - удивленно поднял брови Юрий Иванович. - Ну-ну, валяй.

Он налил в стакан пива, пригубил смакуя. Увидел, что по лицу Юры легкой судорогой, тенью скользнуло презрение.

- Осуждаешь? - поинтересовался насмешливо. Вспомнил, как на вечеринках у Тонечки, изображая опытного и бывалого, глотал водку. Хотел сказать об этом, но передумал. - Тебе виделось, несостоявшийся Растиньяк, неполучившийся Жюльен Сорель, что в моем возрасте ты будешь небрежно потягивать шампанское и закусывать устрицами?

- Мне вообще ничего такого не виделось, - раздраженно отрезал Юра.

- Врешь, - снисходительно улыбнулся Юрий Иванович. - Погляди-ка в окно. Вот такие шалманы станут со временем твоим единственным клубом интересных встреч.

Юра повел глазами в сторону площади. Там, прижавшись к акациям, стоял обшарпанный синий павильон, возле которого валялись пустые бочки, топтались какие-то задрипанные мужики, бродили бездомные шелудивые собаки.

- Что это вы все время только самое плохое вспоминаете? - спросил он зло. - Разве ничего хорошего у вас не было?

- Не знаю. Было, наверно, - подумав, признался Юрий Иванович. Облизнул усы. - Только я не помню. Мне кажется, что вся моя жизнь - сплошная цепочка скверны и мерзостей.

Сказав "цепочка", он вспомнил свои размышления перед разговором с Владькой на школьном стадионе и тяжело вздохнул.

- Об одном сожалею, что попал я в сегодня, а не в те годы, когда было тебе лет двенадцать - тринадцать.

- Что бы это изменило? - поморщился Юра. - Вы все равно были бы таким, какой есть...

- Не скажи, - торопливо перебил Юрий Иванович. - Ты вот назвал Бредбери нытиком-пессимистом. Черт с тобой, называй. Но у меня с утра не выходит из памяти один его рассказ. "И грянул гром", по-моему, называется. Помнишь?

Юра кивнул.

- Опять врешь, - равнодушно заметил Юрий Иванович. - Ты его прочтешь только в институте. Как и Ремарка, и Хемингуэя, подражая которому, кстати, отрастишь эту вот щетину, - потер ладонью подбородок. - Правда, на литературных вечерах ты громил своих будущих кумиров как певцов "потерянного поколения", герои которых ушли от борьбы, сдались и прочее, и прочее, но читать - не читал.

- Вы начали про рассказ, - покраснев, напомнил Юра.

- Дв-да, помню, - Юрий Иванович маленькими глотками, с удовольствием, прихлебывал пиво. - Его герои из сравнительно устойчивого и благополучного своего сегодня отправляются в далекое прошлое охотиться на какого-то динозавра. А когда возвращаются, то находят в своем времени разгул идиотизма и чуть ли не крах цивилизации.

- Почему? - у Юры заинтересованно расширились глаза.

- Потому что один персонаж, оступившись, раздавил какую-то козявку. Кажется, бабочку, - Юрки Иванович крутил в пальцах пустой стакан, задумчиво глядел в него. - Эта бабочка могла вывести других, те - других. Мириады невыведенных бабочек, которых не сожрали какие-то твари, что тоже повлияло на их, если так можно выразиться, судьбу. Я забыл доказательства Бредбери, но они логичны. Нарушено было, как говорится в наше время, экологическое равновесие, жизнь на земле стала развиваться несколько по-иному, и в результате через миллионы лет стала такой, что, когда герои рассказа вернулись в свое настоящее, они обалдели от ужаса. Понял?

- Про бабочку и миллионы лет понял, - хмыкнул Юра. - Но при чем здесь вы и я?

- При том, бестолочь, что каждый пустяк, каждый поступок в прошлом отзовется в будущем, - Юрий Иванович рассердился. Налил пиво с такой яростью, что оно выплеснулось через край стакана на скатерть. - Здесь аукнется, там, - ткнул пальцем за спину, - откликнется. Если бы я тебе в классе шестом - седьмом дал оплеуху, ты, может, не стал бы таким...

- Я уже получил оплеуху. Сегодня, - сразу помрачнев, напомнил Юра. Век ее не забуду.

- Вот и хорошо, - Юрий Иванович посыпал из солонки в лужицу пива на скатерти. - Слушай притчу. Как-то Бенвенуто Челлини, еще ребенком, увидел в огне саламандру и, обрадованный, закричал об этом отцу. А тот влепил ему затрещину, чтобы сын лучше запомнил этот миг. Бенвенуто никогда не забывал подзатыльник, а значит, и саламандру. Улавливаешь?

- Значит, помня вашу пощечину, я буду помнить и... - Юра помялся, скривил иронически губы.

- Да, будешь помнить, что ты подлец, - спокойно подтвердил Юрий Иванович. - Хотя, в отличие от Бенвенутиного отца, я действовал непроизвольно. Слишком уж большой дрянью казался самому себе, когда вспомнил, что науськал Цыпу на Владьку.

Юра, опустив голову, разглаживал складки на скатерти.

- Сам не пойму, как это получилось, - тихо сказал он. - Если вы - это я, то знаете, что я... что вы... что сейчас я...

- Чувствуешь себя скотиной, - пояснил Юрий Иванович.

Официантка принесла четыре тарелки жареной картошки с такими фантастически огромными кусками мяса, что Юрий Иванович крякнул. Девушка обиделась, сказала, что если товарищу клиенту порции кажутся маленькими, он может проверить раскладку и выход продукции по калькуляции.

- Нет, нет, что вы, спасибо, - переполошился Юрий Иванович и, когда официантка ушла, потер плотоядно ладони, - Почревоугодничаем?.. Я ведь ел-то сто лет назад, то есть вперед, хотя было это всего лишь в седьмом часу утра, - замер, не донеся вилку до рта. - Знаешь, у кого я завтракал? У Лариски Божицкой. На свадьбе ее дочери.

Задумавшийся Юра, лениво ковыряя еду, дернул плечом: какое, мол, мне дело. Юрий Иванович, с сожалением глядя на него, рассказал о встрече с Ларисой, о том, как она, оказывается, любила и все еще любит его, Юрия Бодрова, о поцелуе и последних словах женщины. Юра поднял недоверчивые глаза, но смутился, отвел ставший ревниво-обиженным взгляд. Юрий Иванович расхохотался так громко, что буфетчица вздрогнула, а из кухни выглянула напуганная официантка.

- Чудак, она же тебя любит. Я для нее - это ведь ты.

- Да, понимаю... понимаю, - Юра совсем смутился. Отвернулся к окну. Долго глядел на площадь. Брови постепенно сдвинулись в раздумье, губы затвердели виновато и скорбно. - Скажите, а Владьку вы там, в будущем, видели? - спросил как можно безразличней.

- Как же не видел? - Юрий Иванович, выбиравший корочкой соус уже со второй тарелки, поперхнулся. Откашлялся в кулак. - Ведь это по его милости я сюда, кхе-кхе, - в командировку, так сказать, попал... Я возьму еще эту порцию?

- Берите, берите, я есть не хочу, - Юра суетливо пододвинул тарелку. Как это по его милости?

- Шут его знает, - неопределенно шевельнул толстыми плечами Юрий Иванович. - Он мне о своей работе только в самых общих чертах сказал. - И добавил чистосердечно: - Все равно я ничего бы не понял в этой релятивистской зауми.

Он сначала неохотно, потом оживленней - отхлебывая пиво, пережевывая мясо, отдуваясь, взмахивая рукой, - поведал о вчерашнем дне. Юра, не шелохнувшись, слушал с лицом Фомы неверующего, вкладывающего персты в раны Христа. Попросил показать часы и, когда Юрий Иванович протянул пухлую волосатую руку, склонился над ними.

- Вот так Владька, - протянул задумчиво. Постучал осторожненько ногтем по стеклу циферблата. - А вы у него не попросили прощения за меня... то есть за себя, школьника? - спросил тихо и съежился.

- А ты, уже немножко зная меня нынешнего, как думаешь?

- Думаю, извинились, - Юра опустил глаза.