Эрик Йоргенсон пробежал пальцами по зачехленному лезвию огромного боевого топора, висевшего в ременной петле на поясе, поерзал, пытаясь устроиться в седле поудобнее. Пронзительно-голубые, веселые глаза задорно блестели из-за стальной личины. На лошади он мог сидеть как угодно, но только не так как надо, а главное, похоже, и не собирался учиться, из-за чего постоянно страдал. Но все равно упорно не желал уяснять для себя разницу между конем и драккаром. Впрочем, одно только то, что Эрик решился ехать верхом, уже само по себе являлось событием из рядя вон выходящим — его дружина предпочла топать пехом.

— Ну, значит, так, — неспешно начал Эрик. — Было это, в общем, пару зим назад, самым, то есть, летом. Мы в дружине Хольгерта болтались на «Клинке Асгарда» возле Оловянных островов, искали где бы высадиться, а то что-то там без нас совсем хреново стало. Ветер какой душе угодно, только с одной оговоркой: всегда в морду и всегда не к берегу. Штормит. Ну, не то чтобы только знай за банку держись, а так, препротивненько, препоганенько подштармливает. Грести ну ни какой возможности — одна радость, что хоть назад не сносит. Но ветер-то в морду только нам, а этому р-р-р-раздолбаю Сигурду с его охломонами в самую, значит, задницу, потому как вечно у него там гуляет. А они с Хольгертом как раз перед тем что-то там не поделили, сами, похоже толком не знали, что именно, но рога друг другу посшибать поклялись. И надо же было ему оказаться именно тогда, и именно там! В общем, проворонили мы, как он на своей «Мокрой Валькирии» к нам с наветренной стороны подвалил, а когда спохватились, поздно было — выгрести не выгребешь, выдохлись все, а парус вешать уже некогда… А Сигурд ба-а-альшой мастак по части абордажа. Был. В общем, не успели мы оружие похватать, как эти полудурки уже во всю у нас по палубе шарились. На меня как двое сигурдовых недотеп насели — только успевай щит подставлять. Прижали меня, значит, к борту — ну, думаю, попал, как у вас на Руси говорят, аки кур с корабля на пьянку, пущай старик Один место на лавке освобождает… А эти трое вчетвером на меня жмут — спасу нет…

— Только что двое было, — напомнил Велигой. — И как же это они исхитрились с наветренной стороны так незаметно подкрасться, если ветер вам в морду?

— Да что я их там, считал что ли? — отмахнулся Эрик. — А Сигурд — это такая хитрая сволочь, от него все что угодно ожидать можно. Было.

— Да ты его больше слушай! — Трувор соскочил с телеги, пошел рядом. — Ему ж не соврать — не рассказать.

— Это когда я врал? — возмутился Эрик.

— Всегда.

— Да ты… да я… Ну и негодяй же ты, Трувор Нильсон!

— Ну-ну! Как здесь, на Руси говорят, неча на зеркало пенять, пока по роже не получил…

Началась обычная перепалка, и Велигой понял, что сегодня вряд ли услышит продолжение истории.

Расставшись с Репейкой витязь к концу того же дня выбрался на черниговскую дорогу и двинулся на полуночь. Куда ехать особой разницы не было — Радивоя с одинаковым успехом можно искать где угодно — один хрен, все равно не найдешь. Поэтому витязь, поразмыслив, решил направиться к верховьям Волги, и по совету Барсука побывать там, где все началось. Путь предстоял неблизкий, но Велигоя больше волновало не столько само расстояние, сколько дорожные расходы.

И тут ему вдруг повезло. Добравшись до Чернигова, болтаясь на тамошем торжище с целью пополнения съестных припасов, он нос к носу столкнулся со старым знакомцем — киевским купцом средней руки по имени Драгомысл. Тот как раз направлялся через Рязань в Муром с десятью здоровенными телегами всяческого товару. На дороге, по слухам, было весьма неспокойно, поэтому для охраны своего достояния Драгомысл исхитрился тут же, в Чернигове, за половину обычной платы нанять отряд из дюжины варягов, то ли отбившихся от соратников, то ли пропивших где-то свой драккар, то ли просто решивших подзаработать. Таким образом, в Муром с купцом направлялось в общей сложности чуть менее трех десятков человек, включая возниц и пятерых его личных тельников. Узнав, что Велигою с ними некоторое время по дороге, Драгомысл тут же затащил витязя в ближайшую корчму, живо расписывая все удобства совместного путешествия. В итоге Велигой устроился, что называется, на полное довольствие со кормежкой три раза в день и отдельным шатром, а Драгомысл на халяву приобрел в охрану обоза еще одного бойца.

Варяги поначалу глядели на витязя косо, но когда узнали, что он работает за здорово живешь сразу подобрели. А когда выяснилось, что он еще и очень даже сносно говорит на их языке, так и вовсе стали считать за своего.

Старший отряда — еще молодой, но уже побывавший во всех мыслимых передрягах Эрик Йоргенсон с первого же дня пути проявил себя, как человек, знающий толк в охранном деле. Все обязанности были четко распределены, дневные и ночные дозоры расписаны посменно, перед обозом всегда двигались, «зачищая» местность двое конных, правда, в основном это были русичи из пятерки личных охранников Драгомысла — всем известно, что всадники из варягов, как из печенегов мореходы.

Разузнав от Драгомысла кое-что о прошлом Велигоя, Эрик поставил его распоряжаться всем, что связано со стрельбой. Витязь матюгнулся про себя плохим словом, но за дело взялся с должным рвением и прилежанием. Луками в отряде владели все, но Велигой на первом же привале устроил небольшое представление, и теперь шестеро лучших стрелков укрывшись на телегах и сменяясь по двое — четверо в дозоре, двое отдыхают — постоянно держали под прицелом все подозрительные места по сторонам дороги. А дорога, как вскоре выяснилось, и в самом деле была небезопасна. Если раньше главную опасность в окрестностях Киева и Чернигова представляла ныне распавшаяся банда Залешанина, искренне уверенного, что одного разбойника на киевщине хватает за глаза, то теперь, когда бравый атаман решил сменить род занятий, на дорогах начался сущий беспредел. Можно было подумать, что за топор да кистень схватился каждый, кому только не лень. Купцы возили товары под охраной чуть ли не целых полков, да и то их ухитрялись регулярно и с удовольствием грабить. В Новгороде и Муроме, говорят, на товары из Киева цены взлетели до небес, аж самих светлых Богов перепугали. Тамошний люд по чем зря костерил «хохлов поганых», после которых иудеям делать нечего, но вынужден был терпеть: купцы с дальнего и ближнего восхода до них обычно не добирались — далеко, да и холодно. Поэтому диковинный товар скупался киевскими купцами, отправлялся на полуночь и там, в городах и весях, перепродавался втридорога. Так что Драгомысл намеревался в этот раз поживиться весьма и весьма солидным барышом. Тем более, что отряд, охраняющий его обоз был, похоже, не только самым малочисленным на дороге, но и самым низкооплачиваемым.

Ребята Эрика отбили несколько лихих налетов, причем немалую роль сыграли стрелки Велигоя, обычно успевавшие нанести разбойникам значительный урон раньше, чем те успевали напасть. Велигой всячески поощрял разумную самостоятельность, и потому его шестерка время от времени лупила почем зря во все, что казалось подозрительным, а иногда варяги стреляли и просто так, от нечего делать, благо стрел было вдосталь. Пару раз только это и спасло обоз от больших неприятностей — выпущенные со скуки стрелы попадали в притаившихся в ветвях или за кустами лиходеев. Не обходилось и без недоразумений — весь отряд чуть со смеху не помер, когда Хельге, самый молодой из Эриковых варягов, выстрелив в самую середину чем-то не понравившегося ему куста угодил прямиком в мягкую часть тела какому-то местному весянину, присевшему под прикрытием густой листвы по большой нужде.

Впрочем, разбойного люда было хоть и много, но весь он, по мнению Велигоя порядком измельчал. То ли было дело, когда по заданию князя он и Ратибор Теплый Ветер во главе целой сотни охотились по всем лесам за ребятушками Залешанина — так хоть бы одного поймали, а сами потеряли кучу народа. Владимир тогда от злости чуть ли не до потолка прыгал, грозился услать героических борцов с преступностью на дальние заставы, куда Макар телят не гонял, с тараканами воевать. А теперь глянь-ка ты, тот самый Залешанин уж при нем состоит, любите и жалуйте, а если какой-нибудь Велигой нос воротит — так по носу тому Велигою, по носу, ничего этот самый Велигой не понимает в капустных кочерыжках…

* * *

Солнце сквозь густые темные облака отчаянно ломилось к виднокраю. По сторонам дороги на некотором удалении темнели густые перелески и высились невысокие холмы.

Привал! — гаркнул Эрик, получив знак от Драгомысла, и четверо варягов тут же отделились от отряда, «зачищать» местность вокруг намеченного места ночлега.

— Может, чуть дальше? — спросил Велигой. — Больно место нехорошее.

— Да мне здесь тоже не нравится, — скривился Драгомысл. — Да только дальше еще хуже будет. Там в холмах можно вообще добрую дружину спрятать — и шиш ты кого заметишь, пока тебе чем-нибудь тяжелым по башке не заедут. Я уж как-нибудь не первый год здесь товар вожу, весь Рязанский шлях назубок изучил.

— Отобьемся, если что, — махнул рукой Эрик. — Стражу усиленную выставим — муравей не проскочит.

— А самую опасную дыру Олафом заткнем! — крикнул от телеги Трувор. — Такую тушу тараном не своротишь!

— Вот я тебе сейчас сворочу рожу на сторону, похохмишь ты у меня! — буркнул Олаф, спрыгивая с телеги. Земля ощутимо вздрогнула — весом варяг был, наверное, пудов десять, если не больше.

— Как тебя телега держит… — сокрушительно покачал головой Трувор. — Бедные лошадки, такого кита тащат…

Олаф взревел, кинулся к насмешнику с явным намерением учинить над ним жестокую и быструю расправу. Трувор отскочил в сторону, ловко уворачиваясь от медлительного толстяка.

— Отставить! — заорал Эрик. — Здесь вам не тут! Ночь по курсу, а они в догонялки бегают! Вот уж я разберусь, накажу кого не надо! А ну, телеги в круг, растяпы! Олаф, оставь ты этого дурня, ты сегодня в кашеварах. Впрочем, как и всегда. Трувор, возьми Хельге и дуй за хворостом! Что там эти недотепы так долго болтаются? Медом им, что ли намазано в этих кустах? Эй, Нильс, Седрик, вы что там, веревки проглотили?

— Можешь в меня утром сапогом кинуть, — тихо сказал ему Велигой, озирая окрестности, — но этой ночью что-то будет. У меня какое-то поганое чувство…

— Да брось ты! — Эрик опустил руку на топор. — Тебе постоянно что-то мерещится. Кучу стрел извели попусту, а толку?

— Ну, толк, допустим, был, — вступился за витязя Драгомысл. — Но у нас в любом случае нет выбора. Все равно придется ночевать здесь.

Телеги составили с круг, привязали лошадей, развели костры. Ночь подкралась тихо, как пардус, растеклась, разлилась вокруг стоянки, разгоняемая лишь колеблющимся светом костров.

— Все, Локи побери это четвероногое, — в сердцах сказал Эрик, швыряя к костру конскую сбрую, бухнулся следом сам, растянулся, пристороив голову на седло. — Завтра пешком пойду. Что за страна — полтора водоема? А как хорошо было бы в этот самый Муром, да по реке, да на драккаре… Так нет, приходится на этих… этих… животных задницу портить.

— Да ты отлично ездишь! — Велигой принял у Хельге охапку хвороста и тут же уселся на нее. — Как молния!

— Что, так быстро? — удивился Эрик.

— Нет, зигзулей, — невинным тоном ответил витязь.

— Тьфу на тебя, — Эрик сплюнул. — Эй, Олаф, где жратва, я сейчас собственный сапог сожрать готов.

— Перекуси им пока, — откликнулся от соседнего костра толстяк. — Я что тебе, волхв, чтобы так вот сразу все приготовить?

— Ну что за жизнь! — Эрик уставился в небо. — Ни тебе пожрать, ни тебе… ох, ну зачем Боги лошадей придумали? Это ж надо было догадаться!

— А ты в колеснице езди, как раньше делали, — усмехнулся Велигой. — И лавку от своего драккара приладь, чтоб привычнее.

— Лавка в корчме, — возмутился варяг. — На корабле — банка.

— Все у вас не как у людей, — пожал плечами Велигой.

Он устроился поудобнее, вытянув ноги к костру, вытащил меч и оселок.

— Крепкий шлем попался, — пробормотал витязь, рассматривая еле заметную зазубринку на клинке. — И где та сволочь его только раздобыла…

— Нет, и он еще не доволен! — улыбнулся Эрик. — Обычный меч после такого удара а кузнице править бы пришлось, а этому хоть бы хны!

Велигой хмыкнул, принялся водить оселком по лезвию. Меч Торина должен содержаться в образцовом порядке. Негоже, чтобы единственная память о друге и боевом командире превращалась в пилу. Взгляд невольно задержался на длинной пятке клинка. Там вытравленные каким-то неведомым способом, виднелись странные письмена. Это не были черты и резы, какими пишут славяне, больше походило на варяжские руны, но что значила надпись, Торин так и не сказал. Не успел.

— Эрик, — окликнул витязь.

— Да? — варяг повернул голову, пламя костра красиво играло золотом волос.

— Ты руны разбираешь? — спросил Велигой.

— Есть такой недостаток, — ответил варяг. — Знал бы, что в жизни не пригодится, ни за что не стал бы время тратить. Так нет, батька меня палкой гонял к… как это по вашему… ну, который… а, волхву. Учиться.

— Можешь прочитать, что написано? — витязь протянул Эрику меч рукоятью вперед.

Варяг сел, принял оружие, склонился, долго хмурил брови, хмыкал.

— Это, разумеется, руны, — сказал он наконец. — Но не те, которыми пользуются в обиходе. — Так… это понятно, но вот конец… если это «вместе», тогда вообще чушь получается… Нет, бред какой-то, и начертание…

— Что это за руны? — спросил Велигой.

— Ими пользуются только посвященные. — Эрик протянул Велигою оружие. — Вроде бы читаются похоже, а в итоге получается чушь. Я, правда, у такого посвященного и учился, но он не особо стремился «посвятить» и меня тоже. В общем, тут речь идет, как я понимаю, о каком-то то ли единении, то ли объединении… Скорее всего имеется в виду, что обладателю сего меча предстоит после смерти присоединиться к небесной дружине Одина. Меч-то наш, варяжский, хоть и кован явно на заказ. И сталь замечательная… Откуда он у тебя, если не секрет?

Велигой некоторое время молчал, подбросил в костер сучьев. Наконец ответил, медленно и тяжело выговаривая слова.

— Когда я служил на заставах, там, на полудне, почти что в самой Таврике, был у нас командир сотни. Варяг, поступил на службу еще чуть ли не при Ольге. Торин его звали. Просто Торин, дальше он не говорил. Стрелок был отменный, мечом владел, по-моему, не хуже самого Перуна. Лучшего командира у меня не было ни до, ни после. Вот уж истинно, второй отец. И как стрелять по науке он нас наставлял, и как оборону держать хоть в поле, хоть в крепости, и как разведку вести, как просто выжить… и как умереть с честью. Да, последнее он нам показал на своем примере… Какой дурак отправил стрелков в полевой разъезд, ума не приложу. Нас всего десять было. И Торин с нами поехал, как чувствовал…

— А про меч-то когда будет? — пользуясь паузой поинтересовался Эрик.

— Меч… — Велигой печально улыбнулся. — Я этот меч как увидал первый раз, так прямо глазами и зацепился. Не поверишь, когда Торин его точил, я всегда рядом околачивался. Молодой был еще, все на свете в диковину… А он как-то углядел меня, спрашивает: «Что, нравится?» Я ему честно: «Ага. Это, — говорю, — лучшее оружие, что я видел в жизни.» А он еще так грустно улыбнулся, и говорит: «Ну, как настанет мой черед пополнить Одинову дружину, так уж и быть, оставлю его тебе. Если заслужишь.»

— И заслужил? — спросил Эрик, но в глазах его загорелись любопытные огоньки, похоже, варяг был охоч до историй.

— Не знаю… — Велигой остановившимся взглядом смотрел в костер. — Не знаю. В том злосчастном разъезде напоролись мы на печенегов, а нас десять юнцов, первого года службы еще нет, как и ни одной серьезной драки. И Торин. Я, вроде как старший после него, у меня к тому времени все-таки второй год шел… Он мне кричит: «Уводи пацанов!» А сам…

Велигой замолчал. Эрик сидел, затаив дыхание, вцепившись в рукоять топора. Показалось, или по изрезанному шрамами лицу пробежали две влажные дорожки?

Наконец, витязь совладал с собой.

— Мы не смогли его тогда оставить. В первый раз ослушались его приказа. И в последний. Полегли все. Торин… он в отличии от некоторых, прекрасно управлялся с лошадью… рубил печенегов, как камыш, не знаю, сколько накромсал… А потом какая— то тварь все же достала его саблей. В спину. А потом… Они тело топтали конями, изверги, рубили… рубили… В месиво… И все на моих глазах. Наши все уже полегли, а меня арканом зацепили, скрутили, но я все видел, все…

Вновь повисло молчание. Эрик потрясенно смотрел на тиверца. Слезы уже неприкрыто текли по обычно бесстрастному лицу Велигоя, оставляя мокрые следы, но витязь будто бы и не замечал этого.

— А что дальше? — так робко, что сам себе удивился, спросил Эрик.

— Той же ночью я сбежал из плена, — Велигой вытер лицо рукавом, голос его окреп. — А меч… они притащили его в становище — столько железа… Здоровенный бугай еле волоком пер. И когда поднялся переполох — ну не мог я не придушить пару гадов… За мной неслась целая толпа. Наверное, случайность, но я, пробегая мимо того костра, где они оружие свалили, споткнулся обо что-то, растянулся, как бревно… и рукоять сама оказалась в ладони. Не было времени перебирать, срубил самых рьяных… А дальше, с оружием, уже легче пошло. В общем, сбежал я от них. С мечом Торина в руках.

Эрик медленно кивнул, но не сказал ничего. Нечего было сказать. Понятно теперь, почему так бережет оружие, малейшую зазубринку счищает, полирует… Что тут можно сказать?

А Велигой вновь взял в руки оселок и влюблено провел по и без того острому, как бритва, лезвию. Он помнил и еще кое-что. Голос. Голос, прогремевший в голове в тот момент, когда ладонь коснулась рукояти меча павшего командира. Голос Торина.

«Что обещал, выполняю. Владей.»

Глава 12

Велигой проснулся. Ночь близилась к концу, луна уже завалилась за виднокрай, было темно, как в погребе. Витязь тупо смотрел в темное небо, продырявленное редкими звездами, пытаясь понять, что же его разбудило, и все же успел уловить в прозрачном ночном воздухе отголосок волчьего воя. Что-то в последнее время эти звери слишком часто стали появляться в его жизни. Даже чересчур.

Воин выпутался из плаща, поднялся на ноги. Сырой ночной воздух пробирал даже сквозь толстую кожу поддоспешника, будто вражий меч отыскивал щели в полурасстегнутой броне. По ту сторону угасающего костра посапывал во сне Эрик. Где-то неподалеку слышался богатырский храп Олафа, чуть поодаль пятном мрака на фоне черноты виднелась верхушка шатра Драгомысла. Догорающие угли лагерных костров еле-еле мерцали багровыми точками в ночной темноте, в воздухе висел запах дыма. Слева перекликнулись часовые, кто-то полусонным голосом пробурчал, чтоб орали потише. В соседнем перелеске вяло перекликались ночные птицы. Шурша крылами, пронесся над головою маленький кожан. Волчий вой не повторялся.

Все было спокойно.

Ежась от ночной прохлады, Велигой бочком переместился к ближайшему тележному колесу и справил малую нужду. Подумал, что Эрик, пожалуй, прав, и ему, Велигою, постоянно что-то мерещится… Но тревожное чувство не оставляло. Наоборот, оно теперь гудело в душе, как басовая струна, до предела обостряя все чувства, заставляя вздрагивать от каждого шороха.

Становилось зябко, тело требовало, чтобы немедленно вернулся к костру и закутался в плащ, а лучше в два, но Велигой, кляня на все корки собственную мнительность, неслышным шагом двинулся вдоль внутренней стороны кольца телег.

Нога вдруг запнулась обо что-то мягкое. Велигой замер, как вкопанный, стараясь не дышать. Темно, как в бочке, ни рожна не видать… Витязь медленно опустился на корточки, протянул руку, ощупал лежащее тело… Ладони вдруг стало горячо, рука скользнула по мокрому, да теперь уже и баз того почувствовал до безобразия знакомый запах свежей крови. Басовая струна в голове вдруг лопнула с противным хриплым звуком, и время, как всегда в такие моменты, вдруг замерло, застыло, превращая мгновения в годы.

Велигой вскочил, чувствуя, как враз похолодели ладони и слыша только шум крови в ушах. Остатки сна сорвало ночным ветром, мышцы напряглись, превращая тело в смертоносное оружие. Заорав, что есть мочи «Тревога!!!», витязь бросился к костру. Скорее каким-то внутренним чувством, чем зрением, уловил, как наперерез метнулась бесшумная тень, в слабом свете звезд блеснула сталь. Меч с шипением выскользнул из ножен, витязь на бегу широким ударом смел с дороги неведомого противника, и уже за спиной слыша булькающий стон в два прыжка достиг костра. Охапка хвороста полетела в умирающий огонь, тут же затрещала, защелкала, занялась алыми языками.

Между телегами скользили темные фигуры, огненные блики играли на обнаженных клинках мечей и лезвиях топоров. По всему лагерю поднялся шум. Люди вскакивали, хватались за оружие. Всюду вспыхивали и разгорались костры, вспарывая искрами ночное небо, освещая лагерь метущимся багровым светом. Эрик был уже на ногах, обеими руками сжимая рукоять своей страшной секиры и выкрикивая команды хриплым со сна голосом. Велигой с лязгом всадил меч в землю, схватился за лук. Тетива защелкала по наручу, стрелы веером пошли в темноту.

— Держаться вместе! — гаркнул Эрик. — Лошади! Не упустите лошадей!

У наспех сооруженной коновязи уже суетилось несколько темных фигур. Велигой краем глаза увидел, как толстяк Олаф — и куда только вся его медлительность подевалась! — бросился к лошадям, со свистом вращая над головою огромный топор. Оттуда послышался лязг железа, ругань, а затем жуткий крик.

Из шатра, опережая охрану, выскочил Драгомысл, в одном исподнем, но с длинным мечом в руках.

— Телеги! — вскрикнул он, и ринулся защищать свое трудами тяжкими нажитое добро.

— Стой! — заорал Эрик, хватая купца за ворот рубахи. — Куда без головы? Она у тебя что, лишняя?

Он быстрым взглядом охватил поле боя, мгновенно оценил обстановку.

— Слушай команду! — крикнул варяг, перекрывая поднявшийся в лагере шум. — Разбиться на пятерки! К телегам! Трое к Олафу, сохранить лошадей кровь из носу! Кто не знает, с какой стороны оружие держать, не путаться под ногами, поддерживать огонь! Велигой, Трувор, Драгомысл, Эйнар — за мной!

Велигой отшвырнул лук, подхватил меч и вслед за Эриком и Драгомыслом бросился к ближайшей телеге, где уже во всю хозяйничали несколько грабителей. Справа из темноты выскочил Трувор, меч в крови, длинные рыжие волосы всклокочены, рот искривлен в хищном оскале. Эйнар — молчаливый, сумрачный детина уже почти добрался до телеги. Во всей этой суматохе он оказался одним из немногих, кто успел полностью упаковаться в броню, и теперь мчался на разбойников, как железный таран.

Грабители повернулись к ним. Эрик взмахнул топором, лезвие оружия тонко звенело, чуя близкую кровь. Варяг ударил наотмашь, с хрустом снес чью-то бестолковую голову, второго нападавшего просто пропустил мимо себя, прямо под меч Велигоя. Эйнар, выставив перед собой тяжелый щит с лязгом врезался в нападавших, расшвыряв их, как котят. Драгомысл умело полоснул клинком лиходея, попятившегося от варяга прямо на него, а Трувор зарубил еще одного, попытавшегося ударить купца в спину.

— Да их тут дикая прорва! — весело заорал Эрик, широкими ударами расчищая пространство вокруг себя. — Велигой, ты был прав! С меня причитается!

— Иди ты… — витязь рукоятью меча хватил в лоб набежавшего разбойника, — ого, звенит! — не обращая внимания на скользнувший по чешуям доспеха кинжал.

По всему лагерю лязгали клинки, доносились крики и отборная брань. В бой вынуждены были вступить даже возницы, похватав все, что хоть отдаленно напоминало оружие. У костров остались только самые трусливые или нескладные. Варяги, мало что соображавшие со сна, дрались как бешенные, рубили все, что двигалось и не могло сойти за своего. Слава Богам, большинство их на ночь не освобождалось полностью от доспехов, иначе итог ночной схватки мог бы оказаться гораздо более плачевным. И как всегда, кто-то ухитрился запутаться в плаще или собственных портках, на кого-то наступили, об кого-то споткнулись, что отнюдь не прибавило варягам добродушия. Враги наваливались отовсюду, выныривали из темноты, получали почем ни попадя и вновь растворялись в ночи.

Четверка варягов во главе с Олафом лихо орудовала у коновязи, удерживая нападавших на значительном удалении. В гуще врагов веретеном крутился Седрик, два его клинка со свистом рассекали воздух, крушили врагов, будто гнилые коряги. Варяг был зол, как сто упырей — в самом начале потасовки об него споткнулись сразу четверо, и мало того, что чудом ребра не переломали, так потом вообще едва не раздавили.

В самый разгар схватки Велигой увидел юного Хельге, схватившегося сразу с тремя лиходеями. Без сапог и кольчуги, но почему-то в шлеме, он прижался спиной к борту телеги, сдерживая нападавших без видимых усилий. Меч в руке паренька порхал, как бабочка, разбойники едва успевали защищаться от града сыпавшихся на них ударов. Потом витязь потерял его из виду — на самого навалились двое. Велигой перекатом ушел вправо, врезался боком в тележное колесо, уклонился от удара кистенем и тут же вогнал его обладателю под ребра меч на два вершка.

Вскочил, едва успел закрыться от сокрушительного удара топором — чуть руку из плеча не выбило, ударил противника ногой в живот, но поскользнулся на мокрой от крови траве, и растянулся во весь рост. Падая, второй рукой успел захватить потерявшего равновесие врага за одежду и тот рухнул сверху… прямо на удачно подставленный меч.

Эрик вскочил на телегу, с гиканьем вращая топором и обрушивая на головы грабителей сокрушительные удары. У него из-под ног выдернули какой-то мешок, варяг с громовым матом обрушился спиной на кувшины с ромейским вином. На него тут же навалилось сразу пятеро, и Эрик целиком скрылся под грудой копошащихся тел. Трувор тенью проскользнул в гуще нападавших, его меч разил врага подобно змеиному жалу, бросился к телеге на выручку другу. Подлетел, прыгнул, уцепившись за борт, получил чьим-то сапогом в зубы, матюгнулся так, что Боги на небесах уши зажали, запрыгнул на телегу. Шарахнул рукоятью меча по чьему-то затылку — в ответ голосом Эрика пообещали содрать с дурака шкуру — левой рукой сбросил одного разбойника с телеги прямо в объятия уже выбравшегося из-под поверженного противника Велигоя. В тот же момент оставшиеся разбойники брызнули во все стороны, а на телеге в полный рост поднялся Эрик, весь в крови и красном вине, с осколками кувшина в волосах. Погрозив Трувору кулаком, варяг подхватил топор, спрыгнул с телеги, и с воплем: «Ну все, вы меня достали!» ринулся на врагов. Те бросились от него врассыпную с отчаянными криками: «Спасайся, братцы! Берсерк!»

Драгомысл, обычно добродушный и неуклюжий, теперь напоминал разъяренного медведя, а мечом орудовал на удивление умело для купца. Всклокоченный, полураздетый, с перекошенной рожей он выглядел страшно. Белая ночная рубаха почти полностью потеряла свой первоначальный цвет, покрывшись пятнами крови, грязи и травяного сока. И теперь это жуткое нечто бросалось в самую гущу боя, лишний раз доказывая, что нет ничего страшнее купца, который бьется за свое добро.

Молчаливый Эйнар методично истреблял нападавших, нанося редкие, но всегда смертельные удары.