- Хороша девица?

Улыбка блудливая.

- Целовал бы такую девку, целовал, да укусил бы напоследок, - брякнул Боков и рассмеялся скрипуче, с хрипотцой.

- Да дело-то за чем стало? Удивляюсь я.

- Чему?

- Раз, два и готово. Или вы женщин стали бояться?

Герасим лицом сунулся в бумаги. А Лунев на него с улыбкой так, из уголка, с дивана.

- У-ди-вля-юсь вам.

И замолчал.

И раз так, и два. Скажет вот такое, что у Герасима все печенки вздрогнут, и весь он, как струна станет. А Лунев только посмеивается в гладкую шелковую бороду.

А Боков за дверь, он Ниночке:

- Ну, знаете, убили вы бобра.

Глаза сделает Ниночка большие, а сама ведь знает, куда тянет адвокат.

Бокова-то. Обезумел он от вас. "Целовал бы ее, говорит, целовал, да на руках бы понес".

Ниночка - колокольчиком...

Как никого в кабинете, так и надо ей непременно отнести бумаги Бокову.

- Подпишите.

И одну за другой выкладывает. Низко нагнется, плечом заденет Гараськино плечо, волосами его ухо щекочет. Боков покраснеет, запыхтит, пот бисером на кончике носа выступит, ноздри, как меха. Вот бы, вот так и проглотил бы Ниночку со всеми ее бумагами... А та смотрит ему в глаза пристально, будто зовет, смеется глухо, в нос...

Кружилась голова у Бокова, а вот нет, смущается чем-то.

Лунев, конечно, все прознал. Ходит, улыбается, говорит:

- Не робейте.

Раз Ниночка с бумагами.

А Боков про себя:

- Э, была не была!..

Она к нему - плечо в плечо, волосы к щеке - самые, самые кончики, два волосика, три...

Боков как клещами ее охватил, будто в озеро вниз головою кинулся, красноватые большие руки на черном платье резкими пятнами...

- Ах, что вы, что вы, - встрепенулась Ниночка, - не надо...

- Все отдам. Все! Моя!..

И два дня после этого посетителям один ответ:

- Председатель болен...

- А секретарь?

- Тоже болен...

А когда посетители уходили, все хихикали, все, во всем плигинском доме.

* * *

Через три дня Боков и Ниночка при-ни-ма-ли. У Ниночки под глазами широкие - в палец - синие круги, она зябко куталась в шубку, позевывала устало, и локоны над висками, всегда завитые задорным штопором, теперь развились и висели печально, как паруса без ветра.

Боков тоже смотрел устало, со всем соглашался:

- А ну, хорошо, пусть будет так.

И никому в этот день не отказал в просьбе.

Лунев пришел к нему, улыбаясь, кланялся и говорил:

- Поздравляю, поздравляю, поздравляю.

И Ниночку поздравлял.

- Теперь бы свадебку гражданскую сыграть. Да поторжественней.

И долго говорил что-то Бокову и все на ухо, с улыбочкой. А Боков только головой качал.

После он побывал в других комнатах, шептал что-то своим приятелям (у него уже много их было) и во всем плигинском доме смеялись в этот день этаким мелким ехидным смешком.

В этот день Ниночка, перед вечером, в автомобиле ездила вместе с Боковым домой - в старый дом дворян Белоклюцких. Дом теперь был пустой, и жила в нем только нянька. Боков - храбрый, буйный Боков - немного оробел, когда проходил за Ниночкой по гулким пустым комнатам, со стен которых на него смотрели старые портреты крашеных офицеров. А Ниночка щебетала:

- Вот здесь я родилась. А это моя комната. Правда, хорошо? Смотри, какая яблоня под окном. Это папа посадил в день моего рождения. Видишь, она уже старенькая. А я? Я тоже старенькая? (И, смеясь, вздохнула)... А это моя няня. Няня, нянечка, как я люблю тебя. Это кто? А это мой муж. Герасим Максимович Боков, он все может сделать, что захочет. Венчались? Нам нельзя венчаться. Теперь закон не позволяет. У нас брак другой свадьбу мы справим на этой недели. Приходи, нянечка, я тебе материи на платье подарю. Правда, ведь, Гаря, мы подарим няне материи на платье? Ну, да, няня, он самый главный. Его знают самые, самые главные люди во всем нашем царстве.

А Боков бирюком оглядывался по сторонам и сесть не решался, смущался под пристальным взглядом старухи.

Спустя неделю в городе было событие: свадьба Бокова.

Хлопот было Ниночке - горы. Этого пригласи, с тем сговорись...

- Да помоги же мне, Гаря. Ах, какой ты, право, тюлень.

Боков открывал полусонные глаза.

- Ну, чего тебе, ну?

- Похлопочи, чтоб угощение было настоящее. Все я да я. А ты-то что же? Скажи, чтоб кур и гусей доставили из упродкома. Вот подпиши.

- Это что?

- Ах, пожалуйста, не рассуждай. Некогда мне...

Боков подписал.

И вот к вечеру же на плигинский двор приехали пять телег с гигантскими клетками, теми самыми, с которыми агенты упродкома ездили по уезду и собирали налог птицей.

А из клеток шум: гуси кричат, утки крякают. Базар птичий.

Ниночке еще больше хлопот...

- Гаря, подпиши.

- Что это?

- Пожалуйста, не рассуждай.

* * *

Старый плигинский дом был полон гостей в день свадьбы. Люди в куртках, гимнастерках, рубахах, фрэнчах, ситцевых платьях, с испитыми серыми лицами, на которых жизнь успела написать длинную повесть, - они толклись по всем комнатам.

"Совдеп" к этому дню уже был перенесен в другой дом, и здесь во всю ширь каталась Ниночка.

- Здесь спальня, здесь мой будуар, здесь моя приемная, здесь Гарина приемная, здесь Гарин кабинет...

Боков орал оглушительно: "пей!", обнимался со всеми и, спьянившись, потребовал гармонию, саратовскую, с колокольцами - и сам плясал под нее в присядку.

И снова орал:

- Контр-революция? Всех к стене! У меня вот они где, во!..

Он сжимал и разжимал кулак, стучал по столу, по стенам... А гости посмеивались, пили, славили в глаза Бокова и Ниночку, кричали ура, и "любимую" Бокова "Из-за острова на стрежень". Лунев распоряжался. В черном сюртуке, с красным цветком на груди, он носился по комнатам, угощал всех, называя себя отцом посаженным, и тенорком подтягивал нестройному пьяному хору. И за полночь далеко шумел пир.

Автомобили рыкали, светили глазасто, их рык в тихом городе слышался далеко - из края в край.

А город притаился - злой, как побитый зверь, - на улицу смотрели через щели чьи-то злые замечающие глаза.

- Советские гуляки, чтоб им...

Сам Боков пьяный, угрюмый, - ездил передом, в открытом автомобиле, и пьяненькая Ниночка за ним. Он слушал, как гости поют - радовался и гордился. И орал шофферу оглушительно:

- Лева, держи...

* * *

Веселым валом повалила Гараськина жизнь. Пестрая птица-щебетунья летает вокруг дубка, и дубку весело.

- Я тебя, Гаря, обожаю.

А Гараська обе руки протянет к птице - обнять или щипнуть, когда как. Э, да что там говорить. Все пошло, как в старинной русской песенке:

Много было попито, поедено,

Много было соболей поглажено.

Лунев окончательно стал в доме своим; как же, сват же. Все переговаривался с Ниночкой, тайно, наедине, показывал ей какие-то бумаги, внушал ей своим воркующим баском:

- Муж, конечно, голова, но жена - шея, и может повернуть эту голову, куда хочешь. Вы, Нина Федоровна, все, вы все можете. Дайте ему вот это подписать.

Ниночка давала. Боков хмурил лоб, читал важно и при этом шевелил губами.

- Это на счет чего же?

- А ты подписывай, пожалуйста.

И Гараська ставил внизу каракульки. А через день, через два, глядишь, у Ниночки новая брошь, новый кулон или новое платье.

Лунев ходит этакий таинственный, довольный, хитренько улыбается, белыми пухлыми пальцами расчесывает шелковую бороду.

И всем хорошо. В городе теперь знали, куда надо итти со своей докукой: к адвокату Луневу. А это главное - знать, куда пойти...

В городе же докуки росли. Все новые, одна острее другой. И злые разговоры пошли про Ниночку. Но не знала она про них.

Так-то вот.

Впрочем, и у ней была порой печаль - размолвки с Боковым. Чаще это бывало в дни похмельные.

- Гаря, вот Лунин говорит... надо ему устроить. Ты его слушайся, он образованный.

- Знаем мы этих образованных. К стенке их. Только контр-революцию они разводят.

- Ну, с тобой не сговоришь.

- А ты не говори. Чего ты, баба, понимаешь? Выпьем лучше.

- Ах, как ты выражаешься... "Баба"... Пожалуйста, я тебе не баба. Привык там с бабами возиться, и думает, что все бабы.

- Аль ты по другому устроена? Гляжу вот я, гляжу на тебя кажний день, ну, никакой отлички. Все у тебя, как у других баб сделано.

- Фу-фу-фу, какой ты грубый. Я и говорить с тобой не хочу.

И хлоп дверью. В будуар к себе... А Гараська: