Последняя репетиция была проведена при ужесточении условий подготовки. Главный пиротехник воспроизвел источник излучения и окружил лучевой заградительной сеткой одну из заброшенных вилл на южном берегу Виньо-дель-Мар. Он продемонстрировал сначала безуспешность прорыва на двигающихся незащищенных моделях. Затем последовал проход заграждения с обработанным оружием и в защитных костюмах. Поупражнялись они также, как расплавить замок и устроить маленький фейерверк. Наконец Сивере объявил, что всей технической стороной дела он доволен. Так как у Луция не было замечаний и с тактической стороны, он подал Патрону рапорт о завершении подготовки. Генерал приказал ему держать командос в боевой готовности, поскольку полнолуние приближалось. Он все еще не переварил обиду, что сбили его танк на воздушной подушке. Операция на Кастельмарино играла роль расплаты за это. Кроме того, она должна была показать, в чьих руках власть. Луций намекнул Будур Пери, что питает надежду освободить вскоре Антонио. Костар подал чай; круглый медный чайник пускал пары на термобронзовой конфорке. Наступил час приятной беседы. Луций гладил шерстку Аламута, который, мурлыча, лежал у него на коленях. - Говорят, что по ту сторону Гесперид, на вашей родине, техника не в чести? Будур задала этот вопрос при разговоре, который они вели, обмениваясь воспоминаниями о детстве, и Луций не уклонился от него. Он убавил свет и повернул к себе аэроионизатор. - Бы должны рассматривать Бургляндию как некий пласт, который находится в состоянии покоя и тем не менее является началом движения, потому что каждое движение только тогда приобретает смысл, только тогда становится возможным, когда, зарождаясь внутри покоя, сменяет его. В этом смысле Бургляндию можно окрестить субстанцией, которая хотя и становится политически активной, когда заключает союз со временем, однако остается по сути своей в состоянии покоя и черпает из этого покоя свою силу, как из капитала, приносящего доход. В этом смысле законы техники там на самом деле не действуют. Достаточно ли ясно я выразился? - Да, я понимаю, Новалис, если бы он родился историком, думал бы так же. Однако мой вопрос не затрагивал таких глубин. Я скорее имела в виду, что движение, раз уж оно освободилось от оков, может стать всемогущим и уничтожить своей атакующей мощью покоящуюся субстанцию. Как вы практически хотите противостоять этому натиску? - Вы имеете в виду, как мы сможем защитить наши родовые гнезда, чтобы они в свою очередь не ринулись к прогрессу и не были им проглочены? - Да, - сказала Будур Пери, - это мне представляется необыкновенным, как чудо. - Необыкновенным, да, но опять же и простым для того, кто не дал сбить себя с толку. Дух времени овладевает только движением, но не субстанциями; он забирает мужчин, но не весь пласт, от которого они отделились, не их потаенный, незримый оплот. - Это мне понятно, но, если мужчины падут, родина обезлюдеет. У нее не будет больше продолжателей рода. Силы, собранные Ландфогтом, привыкли принуждать и подчинять; можно опасаться, что вы не выдержите долгой осады. Он нацелен на господство над безликим и нивелированным миром. Отклонения от нормы и традиции преемственности должны быть вытравлены в людях - так в нападении на парсов я вижу сигнал того, что любая самобытность под угрозой. - Не надо переоценивать силу Ландфогта; она в основе своей технического свойства и потому разрушительна по природе. Ему не хватает его доли в участии владения миром, где он выступает как противная сторона. Ведь даже своей победой он обнажит свое ничтожество. Он просуществует еще какое-то время, ликвидируя своих врагов, но потом захлебнется, как насос, оставшийся без воды.

Во Дворце было тихо, только раздавались приглушенные крики охраны, производившей смену караула. Луций молчал. Он слушал, как мурлычет Аламут да потрескивает аэроионизатор. Беседа подняла ему настроение. Все вещи предстали как бы в новом видении, словно разговор возвысил их из тьмы и придал им свет свободы. Он опять подхватил нить разговора. - Страна замков сильнее любого потенциального движения, даже сильнее самой реальности. Временами действительность вплотную подступает к ней. Но потом чей-то сильный дух вновь открывает ее, как откапывает мифические города гениальный археолог. - Именно поэтому складывается такое впечатление, что ваш Проконсул живет в замке, мимо которого течет время, обходя его стороной. - Он может себе это позволить, потому что уходит корнями на недосягаемую глубину. Внутри масс еще живо, словно золото в наносном слое, знание этого, и оно неподвластно исчезновению. Вопрос, над которым размышляет Проконсул, заключается в том, можно ли опять массы превратить в народ. - Подобные проблемы вряд ли волнуют мавретанцев. - Нет, они скорее приветствуют возникновение толпы, массами можно манипулировать. - Одно обстоятельство еще не до конца ясно для меня, - расспрашивала Будур Пери дальше, - я имею в виду то, что мавретанцы обязаны производить свой рекрутский набор в Бургляндии. - Ответ надо искать в том, что дух только до известной степени можно обратить в силу. Прикидка обоюдная - бургляндцы пытаются привлечь к себе мавретанцев, чтобы привнести вековое наследие Страны замков в духовные сферы Гелиополя, как валюту, курс которой не должен падать. Они традиционно передают им более утонченные манеры, в первую очередь в понимании государственного права и теоретических основ норм хозяйственной практики. Мавретанцы в свою очередь стремятся оттеснить бургляндцев в чисто исполнительные органы, чтобы использовать себе на благо их унаследованное чувство такта, особенно в командовании войсками, консульском управлении и дипломатии. Благодаря им в высших эшелонах власти наступает равновесие. Будур Пери слушала с явным неудовольствием. - Все это кажется мне слишком запутанным и выдуманным лишь для того, чтобы запугивать людей. Я опасаюсь, что вы слишком углубились в эти лабиринты. Луций выключил аэроионизатор. - Возможно, вы правы. Я это особенно чувствую в часы, проведенные тут. Вы появились как раз вовремя. Потом он продолжил: - Я, конечно, нагоняю на вас скуку. Все это жалкие партии, что разыгрываются на здешней шахматной доске. Одними только рассуждениями невинность не вернуть. Можно подумать, что Бог способствует продвижению только тех, кто спит и видит, как бы взорвать весь мир: только в одном этом видят они свое торжество, презрение к смерти, абсолютную волю, которая рождает великое назначение. Может, все дело в том, что Он, как тогда перед всемирным потопом, планирует создание Своего нового творения? В таком случае Регент, возможно, будет играть роль нового Ноя. Будур Пери поднялась, она слушала с возрастающим напряжением. - Вы коснулись очень важных вещей. Кто это может лучше прочувствовать, чем парсы? Мы с давних пор верим, что во времена тьмы готовится новая победа сил света. Но тут вы пошли даже дальше. Что толку осужденному, если ему подробно опишут устройство машины, гениально придуманной для его казни? Лучше бы вам обратиться к более симпатичным вещам. Луций засмеялся: - Я не отрицаю, что несколько подпал под влияние определенных страстей. Но разве достаточно было бы одной лишь симпатии, чтобы вырвать вас из когтей доктора Беккера? И с Антонио будет точно так же.

Время перевалило уже за полночь. Вошел Костар, чтобы приглядеть за чайником. - Где вы покупали чай? - спросил его Луций. - Донна Эмилия купила его у Зербони, еще до разгрома лавки. Это черный китайский чай, самый лучший, у нас его еще много. - Это как нельзя кстати, - обратился Луций к Будур Пери, - у нас, следовательно, есть самый лучший исходный материал для эликсира. - Выбросьте это из головы, Луций. Антонио знал, почему держит его в тайнике. - Я освобожу его и спрошу у него совета. - Он не может лишить вас права на риск. - А мне он только наполовину представляется столь опасным и кажется вдвойне заманчивым, после того как племянница Антонио обещала принять в нем участие. Иначе мы нарушим данное друг другу слово. Он остановил Костара и попросил принести "веккьо". Наполнив бокалы вином, он опять включил аэроионизатор, заполнивший комнату звуками, которые, вызывая в душе приятные картины и мелодии, без труда уводили в мир неизведанных ощущений.

ОПЕРАЦИЯ НА КАСТЕЛЬМАРИНО

Главное слово для нападения на Кастельмарино было произнесено. Луций вошел в бронированную комнату, чтобы доложить о своем отъезде. Патрон поднялся; на его столе лежала развернутая карта острова. Пылал букет тигровых лилий, отражаясь в темной полированной крышке стола. День был солнечным, метеослужба на Пагосе предсказывала мягкую и почти безоблачную ночь. Наступило полнолуние. Генерал не стал вникать в подробности операции. С тактической точки зрения она почти не имела никакого значения, это был вопрос престижа. Однако она нацеливалась на очень чувствительное место в системе Ландфогта и могла вызвать новые беспорядки. По этой причине под предлогом подготовки были предусмотрены многочисленные упреждающие меры. Патрон, не любивший сантиментов, напутствовал Луция шутками. Луций поднялся к себе в вольер, чтобы переодеться. Он намеревался переправиться на судне, отходившем в полдень, на Виньо-дель-Мар и выбрал поэтому костюм как для увеселительной прогулки. Костар тоже переоделся. - Надеюсь, что завтра я подам вам весточку от Антонио, а может, даже и привезу его с собой, - сказал Луций Будур Пери, прощаясь с ней. Они обнялись. Он почувствовал, что она легкая, как перышко, словно неземное создание. Он все еще думал об этом, уже находясь на борту. Что это? Ведь красота сестры сродни красоте звезд - она не волнует. Солнце уже коснулось холмов на Виньо-дель-Мар, когда они столкнули в воду большую лодку. Главный пиротехник распорядился поставить еще и мотор, рассчитанный на быстрый отход. Во второй половине дня он еще раз обговорил все возможные варианты и проводил команду до берега. Там он попрощался, собираясь провести ночь на сторожевой башне, где находился и усиленный отряд береговой охраны, готовый выступить по сигналу тревоги. Он помахал, когда киль, проскрипев по гальке, поднялся на легких волнах и погрузился в воду; они еще долго видели на берегу его рыжую бороду. Луций сидел у руля и правил лодкой на манер рыбаков, объезжающих свои угодья. Все снаряжение было надежно уложено между шпангоутами, оружие, однако, они держали под рукой. Морская синева темнела в вечернем освещении и разбрасывала золотые круги там, где весла опускались в воду. Загорелые бронзовые тела прекрасно смотрелись на этом красочном фоне. Потом все берега растаяли в сумерках. Задрожали первые звезды, отражаясь в темной глубине, ожившей, словно морское чудовище. На сторожевой башне на Виньо-дель-Мар и напротив, в темницах Кастельмарино, засветились огоньки. На севере, над портовым городом, горизонт пылал заревом пожара; опознавательные огни аэропорта и морской гавани пульсировали в красном тумане. Легко ударяя веслами по воде, они пересекли пролив Кастельмарино и приблизились к острову. Слышались мягкие удары волн о скалистые берега. Ночь была душной, вода фосфоресцировала вокруг киля и лопастей весел, время от времени под лодкой проплывала большая рыба, словно очерченная серебряным карандашом. Слух обострился, дыхание участилось. Вот из перламутровых облаков выкатился полный диск луны. Звезды вокруг него побледнели, черными громадами проступили скалы. На берегу Кастельмарино промеж прибрежных рифов светился узкий серпик песчаной косы, выбранной для высадки. Луций подал сигнал боевой готовности; мужчины разобрали оружие, молодой Винтерфельд осторожно скользнул за борт и поплыл к косе. Он должен был произвести разведку и тем самым обеспечить высадку, хотя опасность засады была маловероятна. Через некоторое время лодка подошла к берегу и выскочила с легкостью на песок. Ее бесшумно втащили на берег и спрятали в тени под скалами. Они раскрыли тюки и молча переоделись заученными движениями. Луций посмотрел на часы. Потом указал Марио, который еще с двумя из группы Калькара должен был охранять лодку, его место на скале. Марио имел при себе сигнальные ракеты, чтобы на случай отхода с боями подать сигнал о местонахождении лодки. Луций обещал Мелитте беречь его и поэтому определил для него эту роль в операции, с чем Марио никак не хотел соглашаться. Он охотно поменялся бы местами с Костаром или Винтерфельдом. Оставалось еще четверть часа. Костар налил всем крепкого дымящегося кофе из термоса. Луций приказал еще раз сверить часы и потом построиться. Он шел впереди, за ним Костар и Винтерфельд. Чуть на расстоянии следовал Калькар со своим отрядом. Они карабкались, сначала с трудом, по крутому, поросшему молочаем и дроком каменистому склону. Потом вышли на тропу, возможно протоптанную животными и уводившую в глубь острова. Порой вспыхивал свет на башне темницы, на него они и ориентировались. Луна заливала окрестности обманчивым блеском. Дикие заросли местами прерывались обработанными клочками земли, маленькими, обсаженными терновником, ухоженными цветниками, откуда доносился сильный запах. Луций узнал маковое поле, покрытое цветами, слегка светившимися в безжизненном лунном свете, и вспаханное поле, засаженное беленой. Потом пошел откос, сплошь покрытый какой-то светящейся фиолетовой массой, мягкой и скользкой. Острый гнилостный дух окутывал его, ноги скользили и разъезжались. Должно быть, это были грибные плантации доктора Мертенса. Луций припомнил одну беседу, в которой этот ученый как-то в поздний час хвастался на "Голубом авизо" своими успехами в культивации грибов. Похоже, он придерживался мнения, что ему удалось вызвать рост неживой материи и таким образом получить заменитель вещества, обычно воспроизводящего жизнь. "Превращение химических заводов в физиологические" было одним из его коньков, не только обошедшимся в копеечку Ландфогту, но и стоившим жизни не одному бедолаге. Подобно теориям доктора Беккера, интеллектуальные изыскания доктора Мертенса были тоже нацелены на каннибализм.

Обойдя скользкое месиво, они поднялись на холм, с которого хорошо обозревался весь остров. Он образовывал впадину, в центре которой возвышался институт, похожий на загородную виллу. При ярком лунном свете была видна каждая деталь. Даже зеленая плесень, покрывавшая стены. При таком сиянии нечего было и думать о том, чтобы подойти к зданию незамеченными, однако ко входу вела прямая аллея из кипарисов. В тени деревьев они осторожно приблизились к институту, держа оружие наготове. Перед живой изгородью, окружавшей парк, Луций приказал еще раз остановиться. Калькар разбил свою группу, расставив всех вдоль изгороди, и проследил за тем, чтобы вся территория до самого входа находилась у них под прицелом. Для верности он и сам остался с командос. Луций, Винтерфельд и Костар надели на себя защитные костюмы и, как привидения, начали передвигаться от одной лежащей тени к другой в направлении здания. Парк был засажен негусто; овальные таблички обозначали названия деревьев и кустов. Узкие колокольчики высокого дурмана светились в лунном свете, красные цветы кустов гибискуса казались черными. В каменных водоемах раскрывались навстречу мертвенному свету водяные лилии. Выходные ворота стояли настежь распахнутыми, с предательским гостеприимством. Луций осмотрел сначала ступеньки лестницы и порог, прежде чем перешагнуть через него. Он испытывал неприятное ощущение, знакомое ему по прохождению через минные поля, о чем он сейчас вспомнил. Пол, казалось, имел такой же обманчивый вид. Вестибюль был выложен, как шахматная доска, светлыми и темными плитами. К нему примыкала приемная с креслами и круглым столом. Внешний вид производил впечатление респектабельности; стены были голыми, за исключением большой картины, на которой два старца были чем-то заняты на фоне горы. Луций подошел поближе и прочитал: "Моисей и Аарон делят за горой Синай золотого тельца. Девериа(1)". Тихий шорох у него за спиной спугнул его, оторвав от созерцания более чем странного произведения искусства. Он обернулся. Вошел старый человек и уставился, не мигая, на троих незнакомцев. Он был одет в полосатую ливрею, его вид напоминал господского слугу - белые бакенбарды начинались у самых висков - --------------------------------------(1) Эжен Девериа (1805-1865) - французский исторический живописец. и тянулись почти до подбородка. Но было в нем и что-то неприятное, ночное. Веки воспалены, кожа неестественно вялая, белая, словно выщелоченная устойчивой привязанностью к дурным страстям. У него было профессиональное лицо человека, постоянно имеющего дело с трупами. Его взгляд приковался к вооруженным фигурам, выросшим перед ним, словно привидения из стекла, и тогда он весь задрожал. Костар, стоявший ближе всех к нему, схватил его за горло и прижал к стене. Винтерфельд направил на него пистолет. Подошел Луций и ощупал его. Старик был без оружия. Тогда он прошептал ему: - Где отключается сигнализация? Быстро, а не то мы отправим тебя в ад! Костар сжал ему горло сильнее. - А для начала еще слегка поджарим. Старик начал дергаться - казалось, спазмы сдавили ему горло и парализовали голосовые связки; слышался только каркающий хрип, как у птицы, застигнутой врасплох в гнезде. Потом он указал на одно место, рядом со входной дверью. Они потащили его туда. Он отодвинул одну замаскированную клеточку шахматного поля. За ней стал виден щиток, рядом с которым горела красная лампочка. Это был самый обычный тип сигнализации, Луций отключил ее. Красный свет погас, вместо него зажегся зеленый. Цвет стен принял другую тональность. Луций приказал привратнику повернуться лицом к стене и поручил Костару охранять его. Неожиданная случайность обернулась благоприятно для них; можно было работать совершенно спокойно. Похоже было, что, кроме этого слуги, в ночное время здесь больше никого нет. Мертенс и его ассистенты улетали по вечерам домой, в город. Здание оставалось на попечении заключенных. Библиотека, куда вошли Луций с Винтерфельдом, освещалась бестеневыми лампами, свет шел со стен и играл на корешках книг. Середину комнаты занимал стол, заваленный журналами. Среди них был не только крупноформатный, издаваемый Мертенсом "Архив для общего...", но и его "Вестник прикладной токсикологии", который Центральное ведомство держало под грифом "секретно". Они подошли к полкам и просмотрели некоторые из книг. Собрание производило убийственное впечатление - как отдельными экземплярами, так и своим целевым подбором. Кажется, они наткнулись на исторический отдел библиотеки, заглавия указывали на довольно старые книги. Первая, которую открыл Луций, описывала историю страданий собаки, которой удалили мозг и потом искусственно в течение многих лет поддерживали в ней жизнь. Книга была опубликована в Государственном издательстве в Петрограде в 1930 году. В предисловии это достижение превозносилось как триумф науки. Потом Винтерфельд протянул ему тоненькую книжечку в аккуратном кожаном переплете и указал на заглавие: "Памятная записка, касающаяся промышленного использования человеческой кожи, составленная многими учеными и представленная на рассмотрение Высокому конвенту во фруктидоре IV года". Луций бросил ее на пол и занялся связкой брошюр. Похоже, они были посвящены положительным результатам исследований по распространению отравляющих веществ и ядов по воздуху. Среди прочего находилось описание оснащения заводика по массовому производству возбудителя детского паралича, опубликованное в год Спасения, 1952-й, в Индианаполисе. По сравнению с этим экскурсию по катакомбам Главного пиротехника можно было считать безобидным занятием; Луций оставил попытки дальнейшего ознакомления со здешней литературой. Он схватил Винтерфельда за руку: - Бросьте этот хлам и займитесь делом. Он огляделся и подумал. - Пожалуй, лучшее местечко для нашего утиного яичка трудно найти. Давайте его сюда. Прапорщик подал ему маленькую бомбочку, она была довольно увесистой. Луций освободил контакты взрывателя. Потом осторожно поместил ее за книгами на нижней полке, тщательно приведя в порядок респектабельные фолианты. Задание было на этом выполнено, и дальнейшее пребывание здесь стало необоснованным, однако он подал прапорщику знак и сказал: - Мы обойдем еще и осмотрим здание. Подумал и добавил: - ...чтобы не пострадал никто из невинных. Винтерфельд кивнул и открыл следующую дверь. Она вела в просторную лабораторию. Здесь царил педантичный порядок, над каждым рабочим местом был вмонтирован стеклянный колпак для вытяжки. Это обстоятельство и некоторые другие указывали на характер препаратов, с которыми здесь работали. Они прошли мимо столов, заставленных весами, микроскопами, штативами с колбами, и оказались в небольшом холле, куда выходило сразу несколько дверей. На них были прикреплены таблички, привычные для научноисследовательских институтов: "Директор", "Музей", "Серпентарий", "Архивариус", "Главный врач". Луций открыл одну из дверей - на ней стояло "Патологоанатомический кабинет" - и заглянул туда. Труп неизвестного лежал распластанным на стеклянном столе, который непрерывно омывался струящейся водой. Труп был доведен до последней стадии растерзания, Луций склонился над лицом, на котором застыла улыбка, и покачал головой. - Где-то в здании должна находиться камера смертников. - Тогда это может быть только здесь, - ответил ему Винтерфельд и показал на вход, расположенный рядом с этим же кабинетом и помеченный табличкой "Laborand"(1). Он добавил: - Не зря говорят, что доктор Мертенс большой любитель изящной словесности. Луций улыбнулся. Это побочное замечание позабавило бы Патрона; оно могло бы стать плюсом молодому человеку в его глазах. Предстать в моменты пика напряжения, будь то минуты опасности или радости, внешне как бы безучастным, занятым вроде бы отвлеченными мыслями, считалось во Дворце высшей доблестью; даже цинизм в подобной ситуации не возбранялся. В кабинете Проконсула висел портрет графа Дежана; художник изобразил его рассматривающим цветок перед тем, как он отдал приказ о нападении на Альканизас. Близость смерти, говорят, делает вещи зримыми, словно просвечивает их, как рентгеновские лучи кристаллическую решетку в камне. Правда, это уже граничит с l'art pour l'art(2). - --------------------------------------(1) Работающий, старающийся; терпящий бедствия, страдания (лат.). (2) Искусство для искусства (фр.). Дверь была железной и единственная из всех запертой. Надо было применить силу, и они, следуя предписаниям Сизерса, приладили на замок магнитную мину. За вспышкой последовал глухой взрыв; корпус мины со звоном упал на каменные плиты. Дверь открылась; взрывчатка проела в металле круглую дыру. Они вошли. Помещение было без окон, но выбеленные стены излучали ослепительный свет. Чад и дым от расплавившегося металла заполнили камеру. Кроме низких нар здесь больше ничего не было. Человек с седыми волосами и белой спутанной бородой полуприподнялся на нарах, его бил кашель. Луций подошел к нарам и посмотрел на изможденное тело. Холщовая куртка, как у всех узников Кастельмарино, едва прикрывала жалкие остатки человеческого тела, напоминавшего скорее скелет, обтянутый кожей. Винтерфельд тоже смотрел на эту жуткую картину. Он пробормотал: - Главный врач, похоже, следит за диетой - это мусульманин. Луций склонился поближе к изможденному человеку и осторожно взял его руку. - Антонио, как вы изменились - я вас едва узнал. Но я предчувствовал, что найду вас здесь, - я пришел, чтобы освободить вас. И ваша племянница тоже в безопасности. Слабая улыбка заиграла на лице парса, словно пришел в движение слой пепла, покрывший его. Он погладил Луция по рукаву и прошептал: - Да, Будур - думы о ней были страшнее всего остального. Она в безопасности. Даже если мне это снится, это добрая весть. Я хочу пить. Луций взял термос, который ему дал с собой Костар, и попоил старика. Крепкий, с добавленным в него ромом кофе оживил Антонио, он приподнялся, голос его стал более внятным. - Вы - командор де Геер. Я часто делал тиснение вашего герба вам на книгах - железное копье в форме лилии с девизом "Поражающее цель без промаха ". Вы поразили меня так, как и нужно поражать человека. Он с благодарностью посмотрел на него. - Я не смел надеяться, что Проконсул подумает обо мне, я желал себе только смерти. Он схватился за грудь, словно пронзенный внезапной болью: - Они давали мне яд - в этом доме нет ничего, что бы не было отравлено. Ни хлеба, ни воды, ни даже воздуха, который проникает в замочную скважину. Он показал на табличку, висевшую над его изголовьем. На ней была изображена сетка, по которой карабкалась вверх кривая данных измерения температуры тела, вплетенная в комбинацию с другими графическими показателями. Доктор Мертенс слыл одним из самых умных людей в Гелиополе, тонким знатоком человеческого организма и его возможностей, и наверняка он творил подобные комбинации с таким же наслаждением, с каким композитор сочиняет мелодии, записывая их на листах нотной бумаги. Луций застегнул на лежавшем куртку. - Вот ваши ботинки, Антонио. Забудьте про все, вскоре все останется позади, как дурной сон. Будур ждет вас. Вы будете опять работать и радовать нас своим искусством. Он помог ему подняться с нар. - Нам надо спешить - через полчаса здесь камня на камне не останется. Они собрались выйти из камеры; Винтерфельд прошел первым, а Луций вел за собой Антонио, тот висел у него на руке. Едва Луций перешагнул порог, как случилось нечто неожиданное. Они услышали треск сухого разряда, и дверной проем затянулся фиолетовой сеткой. Она светилась только одно мгновение - словно вспыхнула молния. Винтерфельд испуганно обернулся: - Короткое замыкание - вам плохо, командор? - Я не думаю, что меня зацепило. Нам следовало заранее это предусмотреть - о, какая досада! Он посмотрел на Антонио, который, казалось, вообще ничего не заметил. Он был целиком занят мыслями, что, возможно, покинет эту темницу. - Мы не можем вести его дальше. Позовите привратника, Винтерфельд. - Слушаюсь, командор. Луций крикнул ему вслед: - Однако держитесь все время позади него! Винтерфельд вернулся с Костаром и пленным привратником. Луций показал ему на дверь: - Войдите в камеру, мы закроем вас там. Старик воспротивился: - Не надо! Только не туда! - Вот этого я и ждал, дружище. Так, значит, ты знал, что есть еще второй пояс? Это тебе будет стоить головы. Привратник кинулся на колени. - Я от страха не подумал об этом. Я говорю правду, сударь. Мне ведь так и так конец. Господин доктор Мертенс... - Замолчи. Отвечай только то, о чем тебя спрашивают. Он повернулся к Костару и Винтерфельду: - Мы можем снять защитные костюмы. Путь свободен, раз он его прошел. Они скинули с себя защитные костюмы. И сложили рядом все из своего снаряжения, без чего уже могли обойтись, оставив себе только оружие, Луций торопил их, поскольку можно было предположить, что происшедший контакт поднял одновременно по тревоге охрану Кастелетто. Костар схватил привратника за шичорот и стал толкать его перед собой, а Луций вел Антонио. Они без задержки дошли до выхода и торопливо прошли парком до живой изгороди, за которой их ждал Калькар со своей группой. Едва они укрылись в тени, как противник дал о себе знать. Со стороны Кастелетто раздался пушечный выстрел. Вслед за ним потянулся светящийся след, он поднимался, разбрасывая искры, и развернулся наконец в ослепительно яркую ракету. Мягкие краски лунного света загасил разлившийся слепящий блеск. Круг свечения парящей ракеты охватывал весь остров и его прибрежные воды. Вскоре послышались крики и беспорядочная стрельба с башен темницы. Налет был обнаружен раньше расчетного времени. Оставалось надеяться, что паника первых минут позволит благополучно покинуть остров. Луций оглянулся на Калькара. Он увидел его в темной горстке солдат, возившихся вокруг распластанного на земле тела. Они прикончили привратника. Тем временем со стороны тюрьмы поднялось еще несколько ракет. Слышно было, как снаряды ударяли в деревья и стены института. Луций приказал Калькару отходить со всей группой назад по аллее и последовал за ним вместе с Костаром и Винтерфельдом. Антонио держался лучше, чем можно было ожидать. Ночной воздух приободрил его и дал ему новый заряд сил. Так что из-за него задержек не было. Под тенью деревьев они добрались до холма. Остров, как арена, был залит светом от бесчисленных ракет. Там, где они уже погасли, курились белые облачка, тоже освещая пространство. А в небе так и сверкали, разбрасывая искры, все новые трассы ракет. Раздавались выстрелы, выли сирены, лаяли собаки, кричала облава, держа связь. В центре острова светился, окруженный черными деревьями, институт. Ослепительный свет, сконцентрированный на нем, был таким ярким, что искажал реальные контуры здания, и за его стенами мерещилась воображаемая жизнь, словно сверкающая фата-моргана. Луций примерился к нему глазом, как снайпер, уверенный в своей цели. В руках у него был маленький передатчик, большой палец он держал на контакте. Вот стали видны человеческие фигурки, словно муравьи, взбегавшие по лестнице. Он выждал еще мгновение. Странно, подумал он, если убиваешь с помощью часового механизма и абстрактных цифровых комбинаций, то не мучают ни сомнения, ни угрызения совести. Причина может быть только в том, что зло естественно для таких людей, как Калькар, а во мне оно порождается только силой разума. Он повернулся к Антонио, стоявшему рядом с ним: - Антонио, посмотрите еще раз на то место, где вы погибали. И темницы строятся не на веки вечные. Смотрите внимательно! Здание с его окнами и порталами, казалось, внезапно осветилось изнутри; колонны и стены смотрелись как филигранная окантовка. Потом рухнула крыша, а в разлом взметнулось к небу голубое пламя с белыми язычками по краям. Зрелище было ослепительным, его сменила полная темнота. Только через несколько секунд глаза опять обрели способность видеть - на том месте, где стоял институт, поднимался столб дыма. Он достиг большой высоты и завершился облаком, накрывшим тенью весь остров. Интеллектуальная живодерня доктора Мертенса рассыпалась искрящимися атомами, вспыхнула и погасла, как дурной сон. Вид огненного столба пронзил Луция неожиданной для него радостью. Он испытывал сейчас твердую уверенность в своей сопричастности к силовым полям необычайной мощи. За взрывом последовало короткое оцепенение от ужаса, а потом вся карусель завертелась сначала. На острове, похоже, было гораздо больше военной силы, чем они предполагали. Они заторопились к лодке. При спуске с холма почва под ногами скользила и разъезжалась - опять они попали на грибные плантации, зловеще светившиеся при вспышках ракет. Задержка произошла у подводных скал и в зарослях дрока - прежде всего из-за того, что силы внезапно оставили Антонио; прапорщик и Костар тащили его волоком. Удачным было, однако, что благодаря сигналам, поданным Марио, у них не было никакого сомнения в правильности направления. - Самое трудное, судя по всему, выпадет на конец, - сказал Винтерфельд на берегу, показывая наверх, где сконцентрировался слепящий свет ракет. - Да, нас обнаружили. Вся команда была в сборе. Луций приказал спустить лодку на воду, сверкающую теперь, как разлившееся серебро.

Как только они отплыли от берега, они убрали весла. Марио запустил мотор, и Луций направил лодку в открытое море. Он чувствовал сильную боль в правой руке, словно от сильного ожога. Антонио быстро терял силы, он лежал, вытянувшись на дне лодки. Свет со всех сторон был таким сильным, что море просматривалось до дна. Освещенная ракетами лодка шла, разрезая морскую гладь. Выйдя из-под прикрытия бухты, она попала еще и под прожектора. Сильный метательный снаряд шлепнулся невдалеке, сейчас последуют другие. Луций слишком часто наблюдал подобную картину - и на учениях, и в морских сражениях, - чтобы сомневаться в ее исходе. Сначала цель начинала светиться, потом клубиться и наконец рассыпалась искрами в ночи под жадные и довольные взгляды тысяч наблюдателей с берега. Он крутанул руль, чтобы увернуться от попадания, но это могло только продлить бесперспективную игру. Вдруг дело приняло неожиданный оборот: в бой вступила сторожевая башня на Виньо-дель-Мар. На ее верхушке от красных вспышек огня стал виден орел Проконсула, и быстро, следуя один за другим, из бойниц полетели снаряды в сторону Кастелетто. Большой маяк погас. Главный пиротехник вступил в игру. Наверняка он с нетерпением дожидался такого случая, однако складывалось впечатление, что он, к великому изумлению Луция, велел обстреливать и лодку тоже. Но то были особые снаряды - они, шипя, скользили по воде, и там, где они прошли, поднималась завеса тумана. Вскоре бухта и пролив были окутаны густой пеленой. Мужчины, приунывшие было, опять выпрямились. Они ощутили отчаянную веселость, которая наполняет сердце, когда смерть слегка коснется своим крылом. Старый дьявол-пиротехник вечно держал про запас что-нибудь новенькое. На него всегда можно было положиться. Он пользовался доброй славой в армии, а эта меткая пальба непременно добавит новую страницу к тем легендам, которыми овеяно его имя. То, что составляет суть солдата, в принципе просто, а у Сиверса оно было врожденным талантом: в нужный момент оказаться в нужном месте. Огонь затих, а потом и вовсе прекратился. Луций .шел прямым ходом на сторожевую башню. Они причалили без происшествий. Главный пиротехник ждал на берегу и приветствовал их с большой сердечностью. Луций поблагодарил его. - Ну, командор, а что вы скажете о моих хлопушках? - Они превосходны, как и все, что есть у вас в арсенале. Патрон будет очень доволен. - Не повредит, если он узнает, что старого вояку еще рано списывать со счетов. - Можете не сомневаться, так оно и будет, положитесь на меня. Луций велел отнести Антонио в башню и уложить его. Врача под рукой не оказалось, но даже и непосвященному было ясно, что парсу осталось жить недолго. На теле появились следы сильного ожога - полоски от курточки прожгли кожу. Главный пиротехник, обследовавший его, взглянул на Луция. - Был контакт, мне кажется, и меня прихватило. - Дайте посмотреть, командор. Луций обнажил руку, она сильно покраснела. - Вам повезло, вас только слегка задело. Я же говорил вам, что одежда предохраняет только от контакта, но не от облучения. Она, правда, ослабляет действие лучей. Вам надо было все же взять старого Сиверса с собой, он-то знает все подвохи. Главный пиротехник вышел, чтобы принести все нужное для перевязки, предусмотренной на этот случай. Луций остался с Антонио один. Умирающий бредил, он метался, как в огне. Выдергивал беспокойными руками солому из тюфяка. Но потом вдруг успокоился, и лицо его прояснилось. Луций встал на колени подле его смертного одра и погладил его руку. Он спросил: - Антонио Пери, вы слышите меня? Антонио кивнул, не открывая глаз: - О да, я слышу вас. Я слышу ваш голос, как на корабле. Он шарил по тюфяку, искал руку Луция. - Я благодарю вас, мой друг. Благодарю, что умираю здесь. Это гораздо лучше, чем в том ужасном месте. Вы даже не знаете, что это для меня значит. Вдруг вспомнив, он прибавил: - Вы взяли на себя заботы о Будур, я оставляю ее здесь, на земле, под вашу опеку. Луций приблизился к его уху и прошептал: - Можете не сомневаться, Антонио. Я уже оценил ее. Мы спасли вещи из вашего тайника - и ваш дневник тоже. Мы хотим попробовать лавровый эликсир. Антонио покачал головой. - Эликсир из лавра горек, предупреждаю вас. Кто ищет забвения в опьянении, тот расчищает для себя место в преддверии ада и пред темными вратами смерти. Я годы потратил на это и неотвратимо попал туда, где главное божество - яд. Так был мне предъявлен счет за прошлые праздники. Ужас, похоже, снова охватил его, он вцепился в руку Луция. Слова приняли форму заклинаний: - Уже все позади, я расплатился той же монетой. Я должен думать о том, что единственно важно сейчас. Вам удалось спасти меня оттуда, и у меня появилась надежда, что я буду похоронен так, что это принесет мне спасение. Послушайте теперь, что вы должны сделать с моим телом, когда я расстанусь с ним. Он с трудом приблизился к уху Луция и зашептал тихим, но ясным голосом: - Я буду пребывать в нем еще три дня, прежде чем окончательно отделюсь от него, когда придет час отправляться в дальнее путешествие. В этот период демоны особенно сильны, и прежде всего отвратительная, злая трупная муха Друг. Я смогу справиться с ней, только если все церемонии ритуала будут точно соблюдены. Проследите за тем, чтобы мой труп завернули в чистый льняной саван, чтобы ни одна дождевая капля не коснулась его во время переправы. Доверьте его затем жрецу, он прочитает над ним священные тексты. Потом он распорядится отнести меня на башни для предписанного преображения, не затрагивающего и не разрушающего чистоты человеческой души. Луций напряженно вслушивался в слова, звучавшие все тише и тише. Наконец он осторожно приподнял умирающего: - Антонио, я выслушал все ваши пожелания и принял их близко к сердцу - они будут исполнены. Я провожу вас до самого конца.

ПОХОРОНЫ АНТОНИО

Солнце еще не взошло, но уже послало на землю свет. Пагос лежал, окутанный утренним туманом, предвещавшим благостный день. Луций стоял у маленького кладбища у подножия горы, недалеко от "хозяйства Вольтерса". Из Гелиополя сюда еще не доносилось ни звука. Туман ограничивал видимость, но зато создавал ощущение замкнутости пространства, уюта, свойственного огражденным от внешнего мира сферам. Шорохи в туманной сырости звучали отчетливее, интимнее, чем в ясном и прозрачном воздухе. Так, Луцию казалось, что и бормотание молитв он слышит прямо у самого уха, хотя группа, от которой он ушел вперед, была едва видна. Они стояли перед побеленной часовней с фигурными окнами в стиле парсов. В этой часовне, расположенной на земле Проконсула и вблизи башен, укрылся после преследований жрец парсов; ему по поручению Будур Пери Луций вверил тело Антонио. После того как прошли дни, необходимые для поминовения усопшего и связанных с этим обычаев, стали готовиться к погребению. Именно при этом торжественном акте была особенно велика магическая забота парсов обо всем, что касалось очищения. Луций держался на некотором расстоянии; он долго думал, что ему надлежит надеть, и потом, несмотря на некоторые колебания, выбрал мундир. Вид его мог бы внушить этим гонимым существам чувство надежности, и прежде всего Алибану - их духовному лицу. Парсы были одеты во все белое - мужчины держались строго отдельно от женщин. Их было немного, погребальная процессия могла состоять только из тех, кто после погромов в Верхнем городе укрылся на территории Проконсула или еще раньше жил там. Луций, напрягаясь, смотрел на церемонию. После операции он еще ни разу не сомкнул глаз. Ожог, полученный им, оказался вовсе не таким безобидным, как это думал Сивере. Но высокая температура явилась одновременно предлогом, под которым он уединился на долгие часы, чтобы заняться наследием Антонио и уделить внимание Будур. Тем временем в прессе появились сообщения и комментарии. Тогда Князь потребовал рапорт лично от него. Патрон был весьма доволен событиями. Он укрепился во мнении, что сильные и хорошо проведенные боевые удары лучше мелких интриг и укусов. Ландфогт затаился и не рисковал возобновлять борьбу в черте города, это был верный признак того, что он считал себя слабее. В полдень следующего после начета дня он направил Проконсулу ноту, на которую отвечал Патрон. Ответ был составлен в стиле "циничного сожаления" - том единственном виде прозы, который уважали в Центральном ведомстве. Появление бандитских банд указывает на полную беспомощность полиции, если не на что-то большее. Весть о пожаре в институте с болью принята к сведению; однако характер хранимых там препаратов повышает возможность самовоспламенения до высокой степени вероятности. Командир сторожевой башни действовал, с одной стороны, в целях необходимой обороны, а с другой - "поддерживал огнем" гарнизон Кастелетто. Затем следовало дежурное предложение создать комиссию по расследованию обстоятельств дела; индифферентным к случившемуся был признан Фарес, командир стоявшего в ракетной гавани корабля Регента. Хорошо было известно, что Фарес отклонил бы неприемлемые для него требования. Ландфогт оставил ноту без ответа и вылил свое бешенство в прессе, служившей рупором Центрального ведомства. Патрон же, наоборот, распорядился опубликовать в ведомственном бюллетене поздравительную телеграмму Дона Педро на имя Проконсула. В том же номере сообщалось о целом ряде повышений по службе и присуждении наград. Главный пиротехник мог прибавить к своим орденским планкам еще одну колодку, награждение было произведено за "самостоятельное принятие решения перед лицом врага". Там же были упомянуты имена Калькара, Марио и Костара. Особенно доволен был Патрон Винтерфельдом. Он изменил свое мнение о юноше и намеревался повысить его в звании досрочно. Что касалось Луция, то он предложил предоставить ему отпуск в Бургляндии. Луций был доволен, он надеялся благодаря этому переправить Будур Пери в более безопасное место, по ту сторону Гесперид. К тому же он чувствовал, что ему действительно необходим покой. Операция, вызвавшая во Дворце одобрение и принесшая всем уверенность, оставила у него горький привкус. Растущая раздвоенность, все больше парализовывавшая его, не улеглась в результате боевых действий. Ее еще увеличивала непосредственность юного Винтерфельда, рассматривавшего операцию как чистое приключение, остужающее горячие сердца. Его же угнетали мрачные картины виденного и их преступный характер, оставлявшие после себя чувство омерзения. По-видимому, то же присуще было и всему происходящему в целом, волей-неволей сообщалось обеим участвующим сторонам. Где же был выход из этого лабиринта?

Теперь солнце уже начало прожигать со стороны Красного мыса туман, проснулись краски и голоса птиц. Бормотание молящихся умолкло, его сменили плачи и причитания. Покойника вынесли из часовни назасалары - служки - и осторожно опустили на землю. Затем вышел жрец. Усопшего, закутанного в белый саван, оставили перед собакой, как то предписывал обычай, для отвращения зла. Луций вспомнил про стеклянный браслет, который ему дала Будур Пери, и разломил его в руке пополам. После того как жрец коснулся покойного и, обмакнув кропило в ниранг, благословил его, назасалары опять подняли носилки и медленно пошли со своей ношей на гору. Траурная процессия последовала за ними - сначала жрец, потом мужчины и в конце женщины, парами, связав руки платками. Они держались в некотором отдалении, потому что труп, как и все мертвое, был носителем зла. В таком порядке миновали они ворота парка, окружавшего место погребения. Травка была свежеподстриженной, и туман, осевший росой, искрился каплями на зеленом газоне. Кусты гибискуса сменялись группами высоких деревьев. Среди этих лиственных островов выделялись светлые колонны высоченных пальм и красные канделябры пламенеющих деревьев. Полосатые и пестрые бабочки кружились над огромными цветами, которые уже начали раскрываться под лучами солнца. И пчелы патера Феликса тоже уже брали здесь свой первый взяток. Они двигались как бы в предвкушении радости через этот утренний цветущий парк по дорожке, посыпанной кирпичной крошкой. По бокам она была выложена большими ракушками и шла кверху, ведя по бамбуковым мостикам через горные ручьи к самой вершине. Цель обозначилась, и процессия остановилась. Сверкая на солнце, показались "башни молчания". Они возвышались своими плоскими верхушками, как выгоревшие внутри кратеры, в пустынной высоте. Их вид оправдывал их название - наводящее ужас молчание разливалось вокруг. Впереди стояли две башни - для мужчин и для женщин, чуть в стороне от них третья, поменьше, предназначенная для детей. А позади была возведена еще и четвертая - прямоугольная - для преступников, принявших смертную казнь. Зубцы башен смерти были, как шлемы, украшены пучками темных перьев. Глаз прежде всего задерживался на этом оперении, покрывавшем края кратеров пепельной короной. Назасалары направились с носилками к башне мужчин. Как только они вступили на открытое место, корона из перьев зашевелилась; взгляд различил, как на картинке-загадке, спрятанные образы которой начали проступать, сидящих по кругу могучих птиц, устроившихся там на ночлег. Предчувствуя трапезу, они поднялись в воздух и начали взмахивать крыльями, летать широкими кругами и парить, зависая темным облаком, над башней смерти. Луций почувствовал, как у него стынет кровь; самое чудовищное в смерти неумолимо проступило в этом видении. Ни один из обрядов разных народов не выставлял в таком голом виде, так безжалостно судьбу, ожидающую земную плоть. Назасалары открыли большие ворота и внесли труп вовнутрь. Им предстояло положить его там на каменную скамью и сорвать с него крюками саван. Уже и с других башен поднялись стаи грифов и, слившись вместе, медленно кружили, летая над жертвенным местом. Выполнив свой долг по отношению к покойному, назасалары вернулись назад. Едва они закрыли тяжелую дверь, как птицы, сверкнув острыми крыльями, ринулись вниз и, словно затянутые в воронку, как провалились вовнутрь башни. Потом в их когтях и клювах замелькало то, что осталось от Антонио. Сам же он отправился в великое странствие и проник в хрустальный мир, чудеса которого описаны в Книге мертвых. Он вынес боль, и страдания, и ту последнюю радость, с какой дух сбросил с себя красную растерзанную оболочку, в которую был заключен на время своего паломничества на землю. Он оставил ее хищным птицам как вызывающую содрогание добычу. Помыслы воссоединились в высшем разуме, как краски объединяются в свой главный цвет - белый.

НОЧЬ ЛАВРА

Дневник Антонио лежал на столе. Они еще раз просмотрели все места, связанные с лавровым эликсиром. Луций отложил в сторону лупу, через которую читал рукопись. - Все-таки удивительно, что Антонио, который отважился на эти погружения в мир духа и грез, свидетельствующие о большой внутренней свободе, одновременно все же придерживался закоснелых магических ритуалов. - Мой дядя едва ли задумывался над этим. Я склонна скорее видеть в них противовес свободе - авантюрные действия кажутся особенно заманчивыми в мире, где правит закон. Будур Пери говорила так, заваривая чай. Кот Аламут лежал, вытянувшись в кресле, и мурлыкал. Маленькая колбочка стояла на столе, вокруг нее лежали конопляные и лавровые листья. Луций чувствовал себя отдохнувшим. Рана, причиненная коварными лучами, зарубцевалась. Лихорадка тоже больше не мучила его. Все эти дни он провел в обществе Будур. Иногда он навещал в саду Ортнера. Там в изобилии зрели плоды. Время отъезда было точно определено. Он возьмет с собой Костара, донну Эмилию и Будур Пери на один из маленьких самолетов Проконсула, которые стартуют с Пагоса. Тереза заготовила для него пропуска, не вписав имен. Оставался только вот этот их эксперимент. Возможно, их ожидания преувеличены, романтизированы теми разговорами, что они вели. Вполне возможно также, что эликсир за это время уже выдохся. Антонио, пожалуй, переоценивал его действие. Более ответственно, чем он, к этим вещам никто не относился; он даже в обстреливаемой лодке и на смертном одре отказался от морфия. То, что Будур так, не задумываясь, согласилась на предложение Луция, восхитило его. В ней было столько детского, столько радости перед предстоящим приключением, перед самой возвышенной игрой. Это было у нее, по-видимому, в крори от Антонио. Риск подвергнуть себя воздействию элитарного магического эликсира предполагал наличие большой силы воображения. Луций нуждался в таком партнерстве. Так, присутствие Винтерфельда тоже скрасило ему ночь на Кастельмарино. В стойком удивлении юноши, как в зеркале, отражался весь сумбур происходящего и как бы и прояснялся одновременно, даже сглаживал ужасы смерти. Такие соратники часто оказывают столь нужную поддержку при собственном внутреннем напряжении. К этому добавляется еще то, что исчезает чувство одиночества. Они не ставят заслонов на пути того затаенного, личного, что доверяют обычно только дневнику. Они идут с тобой, не колеблясь, до конца. Поэтому и исчезает робость открыться им в чем-то опасном и отступном, когда вступаешь в пределы запретного и ходишь кругами по лабиринту, где дух ищет в смелом эксперименте контакта с неведомым. Любопытство, curiosite surnaturelle(1), - --------------------------------------(1) Чрезмерное любопытство (фр.). осталось последней цветущей ветвью на древе веры,которое засохло.

Чайник кипел на термической конфорке, и Будур налила в две маленькие чашечки чая. Луций выключил аэроионизатор. Он накапал из колбочки столько, сколько предписывал Антонио, и эликсир разлился по чаю тонкой зеленой пленкой. - Доза, похоже, не слишком опасная. Правда, бывают такие яды, которые и в меньших количествах несут смерть. Они выпили и почувствовали легкую горечь. - Наркотики - только ключ, и они не смогут открыть больше того, что заключено в нас самих. - Но, может, они поведут нас к таким глубинам, которые обычно заперты на все замки. - Они растопят сургучную печать. - Древо познания принесет многоцветные плоды. Луций откинулся на спинку кресла. - Я ощущаю сегодня удивительную легкость, почти невесомость. Может, это еще как-то связано с лихорадкой, а может, и с постом, положенным нам Антонио. - Пост - всегда хорошо, - сказала Будур, - особенно воздержание от мяса. Поэтому, я считаю, христиане и не имеют доступа к тому возвышенному, что может дать религия, они живут в мире боен. А оттуда и исходит все зло. - Но парсы тоже балуются мясом. - Не все. И я не вас имела в виду. Цветок лотоса чище ягненка. - Возможно, вы правы. Христианство не относится к самым идеальным решениям. Человек могущественнее монархов и сильнее закона. - Вы верите, Луций, что и животным уготовано спасение после смерти? - Я верю, что ни одно, даже самое малое существо не исчезает бесследно. Я верю также, что даже самый злостный преступник приобщится потом к вечному блаженству. Так, похоже, думает и патер Феликс, только никогда не говорит об этом. - А что же тогда может заставить нас быть добрыми? - Это как раз тот самый вопрос, по поводу которого патер Феликс хранит молчание. Но его молчание воспитательного свойства. - В нашем учении, - сказала Будур Пери, -добро и зло строго отделены и в потустороннем мире. Они удерживают равновесие, вечно сменяя друг друга, но никогда не смешиваются. Луций поднялся и начал ходить по ковру. Голос, казалось, доносился до него издалека. Он осмелился робко сказать: - Поэтому ваши жрецы еще и маги. Для них чистота то же, что для нас любовь. Он почувствовал, что его охватывает беспокойство, словно что-то чужеродное как петлей перехватило мысль. Дыхание тоже изменилось. Это уже начинало пугать. Он расстегнул ворот, ставший вдруг тесным, и уменьшил свет, шедший со стен. - Вероятно, действует конопля. Все-таки, по-видимому, не зря мы соблюдали дозу. Во всяком случае, я буду стремиться удержать осознанное любопытство и сохранить нейтральную позицию. Не было еще такого опьяняющего средства, чтобы оно одолело меня. Словно стоя перед зеркалом, он настойчиво повторял одни и те же слова: - Я провожу эксперимент, я провожу эксперимент... Он услышал мурлыканье Аламута, лежавшего на красной подушке. Животное, казалось, стало больше, крупнее; желтые глаза светились и, не мигая, внимательно глядели на него. Будур сидела в кресле, ярко освещенная, словно подключенная к свету, льющемуся со стены, раскинув руки по подлокотникам. Глаза широко раскрылись, зрачки увеличились, грудь вздымалась и опускалась от учащенного дыхания. Он сел рядом с ней и положил свою руку на ее. - Будур, вы слышите меня? - О да, я слышу вас. И еще, как ужасно стучат часы. Останьтесь со мной, милый друг. На самом деле, ему тоже казалось, что удары маятника заполнили комнату, словно ею раскачивали с силой. Серпик луны. Может, это их дыхание, а может, порывы далекого штормового ветра? Звук был пронзительным, царапал, даже рассекал слизистую. Будил тайное желание, но оно было настолько сильным, что причиняло боль. Вдруг сузились стены и вплотную обступили их, сразу как-то одряхлев и покрывшись трещинами. Древние каменные стены уплотненного и прожитого цивилизациями времени. Отделилась серая заскорузлая штукатурка, обнажив вмятины и пустоты в клздке. В одном из таких углублений лежала свернувшись ядовитая змея. Ее обратившееся в камень жало чуть не коснулось его лба. Оно было такого же цвета, как и седые стены, и казалось таким же безжизненным, как они. И только глаза змеи светились, источая глубоко спрятанную в них магическую силу. Луций задержал дыхание, рассматривая ее. В стене вдруг образовался небольшой пролом, заросший плющом и прикрытый папоротником, будто ресницами. Они вошли в него.

Словно они попали в склеп - ужасный дух запустения встретил их. Тяжелый маятник продолжал равномерно стучать и здесь. Будур потянула Луция назад: - Давайте вернемся. Он огляделся: стен и прохода больше не было видно. Их окутывал легкий туман, сквозь который было видно не дальше чем на несколько шагов. Но в этом видимом пространстве предметы проступали довольно отчетливо. Он пробормотал: - Нам нужно идти дальше. Это ведь все один обман, что тут нас окружает. Они медленно шли между деревьями и голыми изгородями из кустарника, как это выглядит в природе обычно поздней осенью вблизи промышленных городов. Капли тумана падали с голых веток, по которым прыгали вороны. Ужасное дыхание смерти разлилось в воздухе, слышалось ржание коней, вой собак, грохот колес и шум шагов, шаркающих под непосильной тяжестью. - Мы, должно быть, попали на живодерню. Да вот же она. Они стояли на площадке, где была вытоптана вся растительность, деревья вырублены. Луций прочитал надпись на щите: "Распределительный лагерь № 23, секция № 1". Гора бесцветной студенистой массы росла, непрерывно дрожа. Вороны кружили вокруг нее плотными стаями, выхватывая полоски тягучей, вязкой субстанции. Непрерывно подкатывали грузовики с новыми грудами массы и наращивали гору. Их двигали моторы, лошади, а также люди и собаки. Фигуры в желтых куртках крюками сгружали содержимое с машин. Но одновременно казалось, что гора уменьшается. Цепочки носильщиков наполняли ведра, бочки, плетеные корзины и уносили их отсюда, к другим кучам, которые колыхались в садах. Казалось, эти люди ничего не видят и не слышат и полностью погружены в свой цикл. Окликнуть их было бы в высшей степени опасно. Они заглянули в чудовищную кухню мира титанов. Но одновременно угадывался триумф в высотах, где зрелище воспринималось как великолепие, дерзкая шалость и переходило в благоухание аромата, и это предчувствие было еще более тягостным, чем само лицезрение. А невидимый маятник продолжал отсчитывать удары. Луций почувствовал, что уже первые картины увиденного сломили его, и им овладело отчаяние. В него заползла пустота бездны, одолевая его своей страшной мощью и ликуя, что взята крепость, осада которой продолжалась довольно долго. И герой, и рыцарь, и Орфей тоже были тут бессильны. Последним триумфатором стал червь. - Я связался с вещами, превосходящими меня в силе. Вы правы, нам надо вернуться. Они повернули назад. Тропинка петляла среди садов и вывела их на дорогу, по которой извозчики возвращались в город. В ярмарочных ларьках бабы торговали шнапсом и грубой деревенской едой. Маятник все раскачивался и гудел, как зловещий городской набат. Будур повеселела и вела Луция за руку. Впечатление было такое, что она уже забыла про то зрелище, совершенно убившее его. Они вошли на окраину, где стояли первые городские дома. Улицы были перекрыты сводами, а стены домов освещены каким-то непонятным светом; они шли словно по ходам лабиринта. Какая-то зловещая, тягостная неразбериха заполняла эти ходы, до слуха доносились жалобные стоны и причитания. Казалось, что толпы людей кружат по лабиринту, не находя выхода. Проходя мимо, они видели, как в подслеповатых подземельях ходят по кругу невольники, вращая давильные камни и качая воду, - в каменный пол впечатался след их ног. Даже в формах ручных механизмов и приспособлений повторялся мотив их принудительного труда - в валках, катках, часах, мельничных жерновах, колесах и кругах любого вида. Глаз отдыхал, если встречались изогнутые линии, спирали или хотя бы такие овалы, как черепаший панцирь. Они заглядывали в комнатушки, где грудами лежали книги и пергамент и где юноши и старцы покрывали бисерным почерком длинные свитки - галерные рабы, чье настроение колеблется от тупого удовлетворения до отчаяния. Порой вспыхивало зарево пожаров. В их отблеске слабо мерцали вывески - "Молельня", "Вино", "Дом терпимости". Раздавались также пугающие крики. Пьяные девки теснились, окончив работу, перед мрачными трущобами, откуда вывалившимися красными языками текли ручьи вина и крови. Какие-то фигуры ворочались в этом грязном месиве. Народ глазел на все с откровенной алчностью. Гул машин перекрывал царивший хаос звуков. Луций продвигался сквозь этот странный карнавал с нарастающим ужасом. Прессинг становился все сильнее и уже выключил его волю. Он больше не чувствовал ничего, что выделяло бы его среди толпы, и не испытывал уже больше никакого любопытства. Маятник все раскачивался, наконец он обрел голос, и Луций услышал от него жуткие слова: - Все это - ты! Сцены сменяли друг друга, как яркие кадры. Они шли теперь мимо балаганов шутов и жонглеров, мимо опиумных притонов и игорных домов. Казалось, играют на большее, чем просто на деньги. На лицах были откровенно написаны страсти - ужас, жадность и пугающее торжество. Глубокие стоны, словно человек испускал последнее дыхание, сопровождали бег шарика, пока он не затихал в изнеможении. - Они играют в жизнь и смерть. На одном из экранов бесконечно повторялась казнь Дамьена(1). Суд парламента никак не ожидал такой бурной реакции. Целые кварталы превратились в балаганные подмостки. Трибуналы стали массовыми, так и казалось, что каждый житель был или судьей, или обвиняемым, или палачом. Теперь они шли мимо Страшного суда, окруженного бесчисленными зеваками. Через равные промежутки времени из - --------------------------------------(1) Робер-Франсуа Дамьен (1715-1757) - политический фанатик; был казнен по обвинению в покушении на убийство короля, поскольку бросился с ножом на Людовика XV. портала выходил очередной обреченный. Здесь можно было изучить все формы отчаяния - от плохо разыгранного трагическим актером спектакля до полной потери человеческого лица, от безумия до застывшего отупения. Вот провели византийского императора Андроника, Офелию и Эдипа. Толпа разглядывала шествие со смешанным чувством скуки и праздного любопытства. Главным оказывалась не степень страдания, а множественность числа страдающих. При таком настрое масс насилие становилось всемогущим. Здесь уже никто, кроме факиров, не мог противостоять всевластному наваждению. Потом пошли кварталы, не поддающиеся описанию. Везде царил скрытый и в то же время ощутимый страх, переходивший порой в панику. Блуждание по этому аду походило на протискивание по кровеносным сосудам огромного трупа, чье сердце продолжало механически стучать. Путь вел их через ячеи с истлевшими именами городов, государств и героев, вниз, в клети фосфоресцирующего мира прометидов(1). Планктонный организм - радиолярия, наращивающая глубоководный ил. Обзавелась защитным панцирем, а капелька жизни внутри испарилась, и кожица стала падать. Вот она уже опустилась вместе с мириадами таких же других, выпав снежными хлопьями на морское дно, и выросли бледные горы, памятники бессмысленных страданий, бессмысленного насилия. Никто никогда не увидит их, - --------------------------------------(1) Прометий - радиоактивный элемент, полученный американскими физиками в 1947 г. из осколков деления урана в ядерном реакторе. туда не причалит ни один корабль, там царит только вакуум одиночества. Так все и останется - как слабое мерцание одной из туманностей универсума; может, лишь ангел когда заметит их в далекой глубине бездны, пролетая над миром. Похоже, что Будур не испытывала такого давления, как он. В этом и состояло великое преимущество дуалистического учения - если оно не безоговорочно превозносило вселенную в ее возвышении, то и при низвержении мир погибал для него не полностью. Все время оставалась известная доля уверенности в сохранности добра. На этом и держалась его спокойная поступь через тысячелетия времени. Будур проявляла сначала признаки отчужденности, отвращения и страха, но потом в ней стало нарастать радостное оживление, позволившее ей выпрямиться и окрепнуть. Луций, напротив, совершенно пал духом, он с трудом тащился рядом. Она вела его за руку. Маятник достиг наивысшей амплитуды, все образы померкли, и остался только оглушительный гул ритма. Почва под ногами закачалась и стала разъезжаться в разные стороны, как днище корабля, пробитое рифами. Луций рухнул на землю, она была тверда, как камень, а небо нависло над ней стальным куполом. Будур бросилась к нему, как мать. Она гладила его виски и щеки, словно это была неживая кукла, лежавшая перед ней безжизненно-недвижимой. Он почувствовал на лбу слезы, словно пролился благодатный дождь, принесенный теплым ветром, а ее поцелуи растопили лед его сомкнутых глаз. И тогда он тоже разразился слезами.

КРАХ

В помещении было темно, предметы и ткани пропитались горьким запахом. Украшавшие стол листья конопли и лавра разметало в беспорядке. Равномерно раздавались гудки фонофора. Но они не могли прорвать пелену дурмана. В дверь постучали. Вошла донна Эмилия. Она в смятении огляделась в царившем полумраке. Потом осторожным движением прикрыла одеялом грудь Будур. С трудом она растолкала Луция. - Луций, Патрон настоятельно требует тебя к себе. Он уже в третий раз посылает за тобой. Она отдернула штору и впустила в комнату свежий воздух. Солнце стояло уже высоко. Луций сел в постели. - Я велю сказать, что у тебя был рецидив. Это, пожалуй, будет лучше всего. - Сделай так, пожалуйста, carissima(1). И добавь еще, что через полчаса я буду внизу. Луций встал и поспешил в ванную. Квартира казалась ему чужой, словно он только что вернулся из дальнего путешествия. Сильные струи воды хлестали по мраморной облицовке. Костар помог ему одеться. Он казался смущенным, словно беспорядок, царивший в комнате, непосредственно отражался на испытываемых им чувствах. Тереза поднялась, когда Луций вошел: - Хорошо, что вы пришли. Вас ждут с нетерпением. Она пошла к двери, чтобы открыть ее, и, как бы разговаривая сама с собой, прошептала себе под нос: - --------------------------------------(1) Дорогая, любимая (итал.). - Осторожно, Патрон в бешенстве. Потом она произнесла громко, ровным голосом: - Командор де Геер. Дверь за ним защелкнулась. Генерал принял его стоя и выключил при его появлении аэроионизатор. Яркий свет падал сквозь окна в кабинет и сплетал на полу узоры, похожие на цветы. Слышался автоматический голос: - ...водородные животные - вы, вероятно, думаете, уважаемые слушательницы, при этом о существах, похожих на дирижабли доисторических времен, о неманевренных левиафанах, объединяющих в себе огромный рост с колоссальной подъемной силой. Вы были бы разочарованы, поскольку речь идет, пожалуй, о гигантских, но почти невидимых плазменных образованиях, о косяках облаков, о чудовищных медузах по ту сторону... Он выключил и экран тоже. - Я посылал за вами несколько раз, господин де Геер. Вы были не совсем здоровы. Он разложил на столе бумаги, лежавшие перед ним стопками. - Мне нужно задать вам вопросы, которые не терпят отлагательства: передо мной лежат обвинения в ваш адрес. Он взял в руки листок и пробежал глазами пометки на полях, Луций узнал рапорт о проведении операции, который он написал на сторожевой башне Виньо-дель-Мар, сразу после смерти Антонио. - Я еще раз тщательно изучил все ваши приказы во время операции и натолкнулся на противоречия, которые необходимо прояснить. Ваше задание, после того как вы заложили взрывчатку в библиотеке института, было выполнено. Однако вы задержались в здании еще почти на двадцать минут. Чем вы можете мотивировать эту задержку? Луций слышал вопрос как в тумане, хотя помещение было залито ярким светом. Он с трудом держался на ногах, ему нужно было сначала все вспомнить. Сам предмет разговора казался ему цитатой из полузабытой книги. Он сказал: - Я считал своим долгом удостовериться, что взрыв не подвергнет опасности невинных людей. Так оно и оказалось на самом деле. Генерал отложил листок в сторону. - Но из-за этого вы подвергли опасности не только саму операцию, но и вверенную вам команду - именно этих двадцати минут вам и не хватило потом. Можно только назвать чудом, свершившимся благодаря предусмотрительности Главного пиротехника, что вся команда не была уничтожена в море. Если бы вы не задержались, вас даже бы не обнаружили. - Но заметили бы во всяком случае, - вставил Луций. - Когда мы вошли, мы наткнулись на привратника. - То, что вы не приказали сразу прикончить его, было вашей ошибкой как военного. И кроме того, ваше возражение не является веским аргументом. Генерал начал терять терпение, обычно почти незаметный шрам, тянувшийся от левого глаза до подбородка, налился красным. Логическая погрешность, проскочившая в ответе Луция, казалось, вывела его из себя больше, чем все остальное. - Не будем заниматься ретушированием, искусством которого, я вынужден это признать, вы владеете весьма искусно. Я сразу хочу перейти к сути дела: вы точно знали, что вы искали в здании и ради чего подвергали людей опасности. Вам были известны причины, по которым вы отклонились от плана операции и которые не имели никакого отношения к вашему заданию, - они носили чисто личный характер. Он взял в руки другой листок. - Вы уже тогда, когда я посылал вас после покушения с миссией в Центральное ведомство, впутали в служебные дела свои личные. Вы дали понять, что освобождение господина Пери и его семьи лежит в сфере интересов Князя. Вы втянули в опасную игру при проведении этой акции подчиненных, а также служебные транспортные средства... - Я привлекал только свою личную службу. - Я прошу вас не перебивать меня, господин де Геер. Вы использовали затем предоставленное вам здесь, во Дворце, помещение так, как я не могу того одобрить. Вы, должно быть, находились в состоянии полного ослепления, поскольку не только пренебрегли абсолютным доверием Князя, но и забыли про самую элементарную осторожность. Он хлопнул рукой по кипе красных донесений, скрепленных скрепкой. - И это в такой момент, когда нужна повышенная осмотрительность. Вы, должно быть, потеряли голову. Иначе бы вы не попали в ту глупую западню, в которую вас заманил господин Беккер. Именно он и прослушивал вас столько, сколько ему хотелось. Он разложил красные листки. - Вы оказали доверие посторонней особе и обсуждали с ней вещи, которые должны были держать в секрете, вы забывали при этом даже про предохранитель. Вы посвятили ее в планы операции на Кастельмарино. Можно только расценить как чудо, что важность этой части разговоров, по-видимому, ускользнула от внимания подслушивающих инстанций. Однако это дало им достаточно материала для вынесения суждений в дальнейшем. Он взял со стола новый документ. - Это явствует из той ноты, которая поступила к нам сегодня ночью. Я хочу довести до вашего сведения мнение Центрального ведомства. Он взял монокль и зачитал текст: - "В Главный штаб Проконсула, срочно. В дополнение к ноте по поводу нападения на Токсикологический институт на Кастельмарино сообщаем. Предположение, что при этом преступлении речь могла идти о шайке бандитов, было нами тщательно проверено. Расследование дало следующие результаты: в совершении преступления подозревается группа курсантов Военной школы. В роли предводителя и зачинщика выявлен хорошо известный там командор де Геер, который, судя по всему, злоупотребив своим служебным положением, добился влияния на молодых людей. План операции связан с парсейской любовницей командора, которая живет у него на квартире. Целью нападения было освобождение Антонио Пери, дяди означенной любовницы, который за торговлю наркотиками был заключен в тюрьму на Кастельмарино. Действительно, командору удалось ценой значительных разрушений и человеческих жертв захватить заключенного. Тот вскоре после этого умер; командор принимал участие в похоронах. В качестве доказательства к документу прилагаются двенадцать фонограмм". Генерал прервал чтение и сказал: - Это, бесспорно, была одна из самых неожиданных депеш, полученных мною за всю мою служебную карьеру. Вы нас выставили в совершенно особом свете. Он добавил: - Она заканчивается требованием о выдаче им вас и фон Винтерфельда. Это, конечно, не решение для нас - с тем же успехом мы могли бы вручить им ключи от наших бронированных комнат. Как бы раздумывая, он добавил: - Вам многое известно. При этих словах Луция пронзило ощущение леденящего холода. Они свидетельствовали о том, что он для этого субъекта духа, с которым его столько связывало, стал посторонним объектом. Тут уж было бессмысленным оправдываться. Им овладела рассеянность, четкий голос, фразы которого стыковались, словно укладываемые рельсы, усыплял его. И тут он услышал, что голос заканчивает свою речь с несколько повышенной интонацией: - Разве я смог бы подписать смертный приговор, не будучи уверен, что наше дело кристально чисто, как вода? Я не потерплю, чтобы ее замутили. Потом, более спокойно, он продолжил: - Для начала я освобождаю вас от ваших обязанностей в Военной школе. Уже после вашего возвращения из Астурии я был недоволен тем, как вы вели дело. Обо всем дальнейшем решение будет принимать Князь. Однако я вынужден просить вас оставаться в вашей квартире, пока это решение не будет принято. "Если я и дальше буду молчать, он посадит меня в камеру предварительного заключения ", - подумал Луций. Он сказал, не повышая голоса: - Я буду выходить и входить, когда мне заблагорассудится. В вопросах чести мне принадлежит право держать ответ непосредственно перед Князем. У меня есть основания сомневаться, что он примет точку зрения некоего доктора Беккера. Слова возымели действие. Патрон, похоже, понял, что зашел слишком далеко. У них не было принято затрагивать порядки и этические нормы Бургляндии и вытекающее отсюда равенство в положении. Сила этих норм была огромной, хотя и невидимой. Патрон принял решение: - Положение и происхождение обязывают вас к особому такту. Я обращусь за решением к Князю. Вам я даю для урегулирования и приведения в порядок ваших дел срок до полуночи. Он кивнул, Луций поклонился. Тереза проводила его.

Первая смена ночного караула уже состоялась. Камин в бронированной комнате пылал огнем, Луций сжигал в нем бумаги. Тереза подписала список документов, которые подлежали уничтожению таким образом, и приняла от него остальные - их следовало вернуть Патрону, прежде всего шифровальные коды и секретные списки. Фонофор оставался пока в распоряжении Луция - до решения Князя. Передав ей еще круглый футляр с документами на самовозгорающейся бумаге, он вручил Терезе ключ от бронированной комнаты. Тяжелая Дверь стояла теперь незапертой. Тереза передала списки и документы личному секретарю Патрона, тот унес их в подвалы. Потом она протянула Луцию руку. На Терезе было вечернее платье, что он воспринял как очень милый жест с ее стороны. Он вдруг ощутил в себе особую, новую для него восприимчивость к таким вещам. После обеда Костар сдал интенданту квартиру - книги, ковры и картины были уже вынесены. По просьбе Луция все это сделал за него Хальдер, Мелитта и Марио помогали ему. С ними Луций уже попрощался. Марио больше не подчинялся ему, он должен был возвратиться в свою часть. Не было уже больше и домашнего духа Аламута, Костар уехал с ним в садовый домик Ортнера. После того резкого разговора Луций прежде всего нуждался в хорошем совете. Он тотчас же подумал об Ортнере, который не только досконально знал всю механику Дворца, но еще нисколько не зависел от нее. Он был советником Проконсула по вопросам эстетики и изящных искусств, его другом и как бы составлял противовес генералу с его военно-политической неистовостью. По счастью, он встретил Ортнера в вольере. Ему было легко рассказать тому обо всем, о чем он даже намеком не мог заикнуться у Патрона. Ортнер выслушал его внимательно. Потом задал несколько вопросов, свидетельствовавших о том, что он взвесил ситуацию с обеих сторон. Например, он спросил: - Знали ли вы, когда просили дать вам возглавить операцию, что Антонио Пери содержится в заключении на Кастельмарино? - Нет, я узнал об этом, когда подготовка практически была завершена. Оба события протекали параллельно, и я считал, что в состоянии справиться с каждым из них, следуя логическому развороту действий, без навлечения опасности на кого-либо. Возможно, я заблуждался. Он еще добавил: - Но я не думаю, что это так уж существенно отразилось на проведении операции. Я бы в любом случае обследовал здание, и освобождение Антонио, по сути дела, оправданное действие. То, в чем меня обвиняет Патрон, связано в принципе с тем, что здесь оказались замешаны мои чувства, не подпадающие, кстати, под его компетенцию. - Это, пожалуй, верно, - сказал Ортнер, - и поэтому я не вижу решения в том, чтобы попытаться Князю уладить дело по законам чести. Это завело бы его в дебри, а Патрон во всех случаях остался бы прав. Вы натолкнулись на то, что составляет суть подспудных противоречий, разрешить которые можно только путем разрыва. Я это давно предвидел. Они обговорили все детали. Луций подал прошение Проконсулу об отставке. Ортнер предложил ему и Костару на первых порах пожить у него в садовом домике. Он также отговорил Будур искать прибежища у Алибана, поскольку многое говорило против того: теснота забитого беженцами помещения, ненависть в городе к жрецу парсов и прежде всего жизнь по законам, о которых Луций не мог думать без отвращения. Да и для донны Эмилии там места не было. Ортнер нашел выход: он вспомнил, что сдается павильон Хальдера в "Хозяйстве Вольтерса". Художник переехал в эти дни в ателье на Пагосе, которое ему презентовал Князь. Луций знал этот домик, он частенько навещал там своего друга. Павильон был обнесен высокой живой изгородью, и там было достаточно удобных помещений и для Будур, и для донны Эмилии, и для размещения наследия Антонио. Ортнер позвонил старому Вольтерсу. Так как тот знал его как доверенное лицо Проконсула, достаточно было одного разговора по фонофору. Ортнер отдал необходимые распоряжения для переезда. С наступлением темноты Будур покинула Дворец. Это была последняя поездка, которую Марио выполнил по поручению Луция.

Так в хлопотах прошли вторая половина дня и вечер. Луция опять била лихорадка. Затяжной и непредсказуемый характер таких ран был известен. Луцием овладела глубокая меланхолия, которая только усиливалась оттого, что он сидел в потемках в пустой комнате перед инвентарной описью. Он ждал Ортнера, который должен был прийти за ним, и размышлял о своем положении. Собственно, для него было не столь уж неприятно, что так все неожиданно кончилось полным крахом. Удар был болезненным, однако освобождал его от необходимости тянуть лямку дальше, от цепей службы и от такого существования, которое по сути своей стало для него неприемлемым. Панцирь треснул, а с ним утратилась и неприкосновенность, которая здесь, во Дворце, была делом чести и определяла важность положения. Странным казалось, как непосредственно вслед за допущенной им слабостью последовал удар - образовалась как бы полая форма, в которую хлынула всякая муть. Это подобно тому, как вино принимает форму стеклянного сосуда. В тот миг, когда он, Луций, под воздействием конопли испытывал дрожь и смятение, некий доктор Беккер затянул на нем петлю. Но и то, и другое было лишь погружением в собственные глубины; на самом дне находишь только самого себя, старого Протея(1), выдумавшего свой мир и города по образу собственных грез. Последним и самым сильным противником, которого нужно было одолеть, оставалось собственное "я ". Поражение было бесспорным, высокие своды рухнули. Оба столпа - власть и честь - перестали быть для них опорой. Уверенность спала с него, словно доспехи, и Будур стала той средой, через которую проникла и ударила по нему боль. Она поразила его, попав точно в цель, как снаряд. Как же это возможно, что одновременно в нем зародилась надежда на новую весну?

Раздался стук. Вошел Ортнер. - Вы сидите в темноте, Луций. Это нехорошо. Он включил свет и сел рядом с ним. - Костар приготовил для вас комнату, где через террасу у вас будет вид на море. Вы останетесь довольны. Надеюсь, вы подольше погостите у меня. - Вы виделись с Князем? - спросил Луций. - Да, я видел его. Мы осматривали теплицы, их нужно подготовить к зиме. Я мог бы пойти к нему и раньше, но посчитал, что так будет лучше. Если у него и возникла хоть малейшая досада, то вы можете быть уверены, что теперь ее больше нет. - --------------------------------------(1) Протей - греческое морское божество; в переносном смысле: непостоянный, изменчивый человек. - Я благодарю вас. Можно предположить, что рапорт Патрона нуждался в некоторых пояснениях. Ортнер кивнул: - Он был несколько односторонним. Хотя Князь и любит ясные головы, однако не полагается только на них. Он испрашивает также совета еще и у левой стороны. - С левой стороны - сердце. У меня сложилось такое впечатление, что повод для разрыва пришелся Патрону весьма кстати. - Он устраивает его, - подтвердил Ортнер, - потому что вы отдалились от системы. Вы отклонились от нее уже в своих астурийских донесениях. Далее, он находил ваше возрастающее влияние на слушателей Военной школы чреватым опасностью. Особенно назначение на должность Руланда точило его все время как червь. Что ж, все это разные подходы к метафизике. - Да, конечно, - сказал Луций. - Он хотел ввести метафизику как допинг, чтобы сделать команду сильнее. С такой подмогой легче переварить большие дозы насилия. Я признаю, что Руланд не соответствовал этим требованиям. Он остается чистым академиком. - Патрон считает, если бы вы ввели вместо этого второй час верховой езды, толку было бы гораздо больше. - Тут он, пожалуй, прав. Теперь он может взять на службу второго конюшего. Ортнер улыбнулся. - Князь не желает, чтобы воспитание целиком зацикливалось на галифе. Он и в вашем случае не разделяет мнения генерала, хотя, конечно, не может его дезавуировать. Ваше участие, проявленное к Антонио Пери, он оценил, истолковал его в своем духе; он одобряет ваши действия. Это распространяется и на семью Пери, хотя от сомнений формального порядка нельзя просто так отмахнуться. Он сказал: "Это заботы, о которых следует доверительно говорить со своим военачальником". Луций чувствовал, как спокойный твердый голос вливает в него силы и облегчает ему душу. - Я знал, что он посмотрит на вещи шире, не прямолинейно. Он видит больше, чем допускают рамки закона. В том и причина, что приказы Патрона выполняются, а Князю служат умом и сердцем. - Вы можете быть в нем абсолютно уверены, - подтвердил еще раз Ортнер. - Он принял решение, что ваша отставка будет сопровождаться повышением в звании. Похоже, что и Патрону это не так уж не по душе. - Возможно, потому что он видит в этом новый афронт, который он нанесет Ландфогту. И мне так приятнее - я не любитель трагических развязок. - Никто их и не ждет от вас, Луций. Они плохо совмещаются с вашей натурой, это и постороннему глазу видно. Вы не бунтарь, и изменения в вас соотносятся с укладом вашей души. Одного Гелиополя вам мало. От вас ждут большего. Луций пожал ему руку. Ортнер продолжил: - Князь приветствует, что вы в качестве моего гостя будете находиться поблизости от него; вы, таким образом, как бы и его гость, и он просит вас рассматривать его охотничьи угодья и его сады как свои. Дуглас выслушает завтра все ваши пожелания. Даже если вы и оставляете военную службу, Князь все же желал бы, чтобы вы не уезжали отсюда. Луций покачал головой. - Это пройденный этап. Во Дворце не место частному лицу. Это было бы призрачное существование. - Может, как раз именно частная жизнь, - возразил ему Ортнер, - и даст вам больше свободы и возможности реализовать себя. - Но здесь в заливе вопросы безопасности играют тоже немаловажную роль. Я могу чувствовать себя польщенным, что Ландфогт рассматривает как дело чести необходимость уничтожить меня и что моя голова оценивается охотником за черепами доктором Беккером как один из главных трофеев. Мне пришлось бы искать защиты у мавретанцев. - Но вы же всегда можете свободно вернуться в Бургляндию. - О нет. Я никогда туда не вернусь. Мне никогда не простят, что я нарушил традиции Страны замков и предпочел им личное счастье. У меня там больше нет прав. Он замолчал и подпер голову рукой. Ортнер поднялся и обнял его. - Вы видите сегодня все в мрачном свете, Луций. Причина тому усталость, изнеможение. Мир велик, и по ту сторону Гесперид находится не одна Бургляндия. Вы будете счастливы со своей спутницей жизни в одном из тех белых островных городов, которые вы так любите, - в одной из старых морских гаваней, навеки погруженных в мифы. Где сверкает море и солнце, где зреют виноград и маслины, где даже нищие живут свободными, как короли, и где мудрое око, как ваше, будет наслаждаться этим зрелищем. Старые источники забьют новой радостью, а жизнь покажется еще более желанной. Вам надо взять с собой еще Хальдера. Князь определил ему стипендию для путешествий. Луций встал. - Я благодарю вас, мастер. Вы правы - я очень устал. Утро вечера мудренее. Ваше общество придает мне силы. Ортнер дружески кивнул ему. - На Пагосе вы отдохнете. Мы отправимся завтра. Гортензия уже ждет нас с бутылкой "веккьо". Что скажете, если мы заглянем к Вольтерсу и посмотрим, как устроилась Будур Пери? Они спустились вниз и покинули Дворец.

В САДУ ОРТНЕРА

Солнце прошло четверть своего суточного пути. Тусклым диском поднялось оно над Красным мысом, еще не разогнав туман. Однако сквозь его тонкую вуаль уже были видны нежная морская рябь и белые барашки при легком ветерке. В сером утреннем тумане начали всплывать контуры островов. В этой дымке морские пучины еще не обрели своей царственной синевы, они дыбились на горизонте тускло-зеленой громадой. Там, где было мелко, вода казалась отшлифованной, прозрачной, как стекло, сквозь которое виднелись, как разводы на нем, серебристые морские водоросли. Миражи еще не полностью рассеялись. На склонах Пагоса уже играли солнечные лучи. Полоски взрыхленной буро-коричневой земли перемежались подпорными стенками из белого камня. Все щели в них поросли разноцветным мхом и камнеломками. Пчелы патера Феликса кружили над цветочным ковром, свисавшим вниз по склону. Зеленые ящерки шмыгали по белому камню. Уже наступил час, когда медленно выползали из своих укрытий темные гекконы. Весной и летом весь склон покрывают лилии. Они сменяют друг друга в своем цветущем многообразии - за цветами из более прохладных стран и с высокогорья следуют сорта с равнин и морского побережья и, наконец, жгучие чудо-лилии тропических лесов и джунглей. Потом они засыхают, не оставляя даже листьев, чтобы накопить в толстых клубнях новые силы. Тогда наступает пора богатого плодоношения всего того, что растет на шпалерах. В южной части сада, где белокаменная стена граничила с дорожкой для верховой езды, стоял Ортнер в голубой холщовой рубахе с короткими рукавами, на шее у него висел пучок золотистого лыка, время от времени он вытягивал бронзовыми от загара руками по одной пряди, чтобы подвязать то тут, то там виноградную лозу или веточку миндального или абрикосового дерева. Он имел обыкновение появляться в саду неожиданно, это были часы его отдыха, потом он снова возвращался к книгам или рукописям. Труд садовника и литератора неизменно дополняли друг друга в его ежедневных занятиях и уравновешивали его силы. У подножия лестницы, где по каменному желобу текла вода, стояла Гортензия, склонившись над широкой корзиной. Соломенная шляпа с большими полями закрывала ее лицо. Осторожно, чтобы не повредить спелые плоды, она раскладывала на листьях сочный инжир. Аламут, чье черное руно отливало на солнце рыжиной, лежал на парапете и смотрел, жмурясь, на нее. Здесь, на природе, он чувствовал себя вольготнее, чем во Дворце. Луций наблюдал с террасы всю эту картину. Перед ним стояла тарелка с гроздьями черного винограда, рядом лежал гранат, лопнувший от спелости до самого основания. Его половинки горели на солнце, как яркие губы. Бокал был наполовину пуст. В нем искрилось темное местное виноградное вино, про которое Ортнер сказал, что оно целиком переходит в кровь. Он очень хотел, чтобы Луций выпил его немножко уже утром. Вино в бокале казалось черным, и только по краям солнце придавало ему пурпуровый оттенок. Вид на море с террасы был обрамлен широкими листьями фигового дерева. Их целебное благоухание выдавало то радостное благодушие, с которым они раскрывались навстречу солнечным лучам. На их резных изгибах выступил сладкий сок, им лакомились мухи. Все здесь благоухало сладостью, брызжущей спелостью и высшей усладой. Весь сад славил мастера, создавшего это изобилие. Луций уже в первые дни хорошо отдохнул здесь. Благодатные силы южного склона укрепили его дух. Какие бы смуты и хаос ни учиняли там люди, порядок, заведенный на обжитом земельном участке, оставался неизменным. Каждая травинка свидетельствовала о высшем творении. Неизменными оставались мощь горы, глубина морских вод и сила их прилива и отлива. По сравнению с ними белесый город внизу казался ракушкой, мимоходом омываемой волной. Но самыми целебными всегда оставались потоки света, этот ход часов универсума. Быстро бежало время, за которое небосвод совершал свой полный круг от Красного мыса до Белого. Солнечные лучи плели на морской глади с ее островами и скалистыми берегами узоры, как на искусном ковре, и совершали на глазах тысячу превращений. Ранним утром краски сверкали хрустальной лазурью, потом вспыхивали мощным, ярким цветом. Они блекли, когда солнце стояло в полдень в зените и предметы не отбрасывали теней; скалы тогда, словно ребра, торчали из воды. По вечерам оживали красные и желтые тона. Удивительной формы облака обрамляли солнечный закат. Наконец вспыхивали первые звезды, и тогда начинали мигать разноцветные огни островного мира. Цветы тоже следовали этому магическому циклу вращения по кругу... По утрам они раскрывали свои головки и поворачивали их к солнцу. Они, как цветные зеркала, строго следовали за траекторией его движения. А когда они по вечерам закрывались, просыпалась ночная флора, фосфоресцируя в темноте. Запах лаванды и цветущих апельсиновых деревьев усиливался с наступлением прохлады, когда остывали камни. Сад отражал полный могучей силы покой духа, нуждавшегося не столько в новизне, сколько в повторении цикла. Ортнер отрицательно относился к планам преобразователей мира. Будущее - остановившееся мгновение, мир твой тесный мирок. Покажи мне, как ты живешь со своей женой, твоими детьми, служанкой и кошкой, и я прощу тебе грехи твоей теории. Он любил ручной труд, простых людей, продолжение их рода, из чего и произрастают корни отечества. В этом смысле он и воздействовал на Проконсула как его сильный, добрый друг, одним только своим присутствием. Через стеклянную дверь на террасу вошел Костар и подал утреннюю почту. Первым Луций вскрыл послание Будур Пери, лежавшее на стопке сверху. У них вошло в привычку перед заходом солнца совершать с Ортнером прогулку верхом вдоль берега моря, потом купаться и ужинать у нее в "Хозяйстве Вольтерса". Позднее они еще раз обменивались друг с другом коротким приветствием. Кошти она сняла. Ему казалось, что она стала выше ростом и держалась увереннее. Она носила теперь яркие цвета и была полна радости и веселья. Она все время была с ним, насколько велик был прежде разрыв между ними, настолько велика теперь стала их близость. И то, что теперь стало известно об их отношениях и что они открыто признавались всеми, было ему приятно. Ортнер все время заботился о любой возможности соединить их вместе. Он посылал ей через Гортензию цветы и фрукты из своего сада. Когда Луций встречался в парке с Князем, тот непременно справлялся о самочувствии Будур. - Для вас было крайне необходимо, Луций, восстановить свои силы. Так сказал вчера Ортнер за бокалом вина, когда они возвратились от Будур. - Силы, которые управляли вами, ослепили вас сверх меры; теперь они приведены к знаменателю, приближенному к человеческим возможностям. Иначе вы ввергли бы в опасность как раз того, кто вам дороже всех. Бывают такие субстанции, короткое соприкосновение с которыми творит чудеса, но длительная близость с ними может привести к увяданию жизни. С ними можно покорять и разрушать города, но нельзя строить дом. Одно письмо на листке бумаги с острым угловатым почерком, напоминавшим записи сейсмографа, было подписано доктором Беккером; он просил о беседе в нейтральном месте. Это могла быть ловушка, но было возможно также, что за этим скрывалось предложение. Ландфогт охотно брал к себе на службу уволенных военных офицеров, и прежде всего если он знал, что они уходят из Дворца в результате размолвки. Он ценил отклонения в поведении и питал слабость к криминальному прошлому своих подчиненных. Луций принадлежал к тому небольшому кругу лиц, которым все было известно про борьбу за власть в Гелиополе - как в ее полном объеме, так и в деталях. Это, пожалуй, даже скрасило бы Ландфогту удар, нанесенный ему на Кастельмарино. Среди полученной почты было также приглашение и от Ордена мавретанцев. В этих сферах, видно, придерживались точки зрения, что он проиграл всего лишь один раунд, и предлагали ему начать новую игру. И наконец, он прочитал еще одно послание, написанное хорошо знакомым ему почерком патера Феликса и отправленное Мелиттой. Патер приглашал его на воскресенье в апиарий. Если кто здесь знал выход из создавшейся ситуации, так это был именно патер - Луций чувствовал это всем сердцем.

ГОЛУБОЙ ПИЛОТ

День выдался жарким, и в горных ущельях воздух дрожал в знойном мареве. Наступала пора сбора винограда. Она часто приносила с собой летнюю жару. Чтобы миновать Военную школу и ее учебную территорию, они проскакали долиной Мертвых и сошли с коней у подножия горы с северной стороны. Луций оставил Костара с лошадьми, а сам стал подниматься в скит. Наверху было прохладнее, легкий ветерок играл в зарослях молочая и зеленых ветках дрока, в котором то тут, то там еще мелькали золотистые соцветия. Солнце стояло в зените, когда Луций поприветствовал патера, уже ожидавшего его в своем белом облачении. Монах был не один - у него был гость, которого Луций знал со стороны: Фарес, командир регентского корабля, стоявшего в гавани морского ракетодрома. Патер представил их друг другу. Они сели на каменную скамью возле темного, выложенного серебряными стрелами стола, и Луций опять прочитал надпись: "Уже гораздо позже, чем ты думаешь". Море было черным, без парусов; скалы резко выделялись, освещенные слепящим светом. Гавань казалась вымершей; своими бастионами и мраморной набережной она была похожа на въездные ворота в призрачный город. Они молчали. Луций глядел на Фареса, сидевшего напротив него. Незнакомец был одет в голубой асбестовый костюм - форму для дальних полетов в условиях сильного излучения. Она производила впечатление рабочего комбинезона, приспособленного для работы в цехах и заводах небесной механики. Швы были отделаны тонкой крученой золотой нитью. На шнуре на груди висела золотая маска. Левый рукав украшал золотой пшеничный колос. По-видимому, знак различия; у членов экипажей можно было увидеть и другие символы - гроздья винограда или веточки руты. Лицо пилота выражало свойственное высшей власти величественное спокойствие. За ним угадывались безграничные возможности, а также осознанное достоинство посланца, одно появление которого важнее любых воинских соединений и эскадр. Однако его облик был отмечен еще и печатью добра, вокруг него не ощущалось ауры страха. Власть была сконцентрирована в нем, но не создавала напряжения. Не было поэтому и жесткости, свойственной обычно ее обладателям. Выражение лица было скорее мягким, словно источало свет непобедимо крепкого мира. Он знает те просторы, где царит невесомость, подумал Луций, разглядывая его, там нет нашего антагонизма. Хотя солнце заливало все вокруг ярчайшим светом, от головы Фареса исходило собственное сияние. В народе было известно про это сияние. Говорили, что там другая вода и именно она создает этот свет. Удивительным было сочетание хладнокровия и новой, неизведанной силы. Реальность, определенность и уверенность находили свое выражение и в его позе. Викинг высокого полета, к тому же достигший своей цели. Кое-какие из голубых кораблей вспыхнули и сгорели в море огня, в потоках эфира. Потом другими был найден закон, согласно которому корабли можно водить и в безвоздушном пространстве, не знающем границ. И тогда они ринулись на штурм необъятной бездны по заранее рассчитанным траекториям. И нашли то прекрасное и полное чудес царство, о котором мечтали Фортунио и Горный советник, - мир, где земля превратилась в кладовые сокровищ, а знание - в силу и власть. Они нашли больше, чем искали. Знание сыграло роль бура в твердой горной породе, наткнувшегося наконец-то на мощные жилы. Это позволило увеличить скорость до таких степеней, что она уничтожила самую себя и перешла в состояние "покоя". В них продолжал жить научный триумф, воспоминание о том историческом поворотном моменте, как тогда у берегов Красного моря. Как говорил Сернер, они проникли в миры, над которыми не тяготело проклятие яблока. Однако существовали, как уже было сказано, еще и теории, объяснявшие внешние изменения, которые не могли ни для кого остаться незамеченными, лишь особой водой, пищей и светом в том неведомом новом пространстве. Было бы странно, сказал Таубенхаймер, если бы не выявились подобные явления, самое чудесное и удивительное заключается скорее в счастливом характере мутаций. Как и что произошло на самом деле, так и осталось тайной Регента и его экипажей. Временами казалось, будто они в удаленных друг от друга на большие расстояния пунктах создали искусственные, как в ретортах, системы жизни и наблюдали оттуда с астрономически далекого расстояния за непрочной паутиной государств диадохов, образовавшихся после битвы в Сиртах. При всем при том в них сохранилось что-то от того духа подъема, охватившего всех, когда, решившись на крайний риск, человек ринулся вслед за произведенным расчетом, не надеясь на возвращение, поставив на карту жизнь и преодолевая чудовищный барьер, навстречу неизведанному Ничто. Патер Феликс заговорил первым: - Случилось многое с тех пор, как мы виделись с тобой здесь, Луций. Я попрогил тебя подняться сюда, поскольку твою судьбу я принимаю близко к сердцу. Ортнер передает, что ты хочешь искать прибежище по ту сторону Гесперид? - Я не знаю, - уклонился от ответа Луций, - интересуют ли командира Фареса мои личные дела. - Пусть тебя это не тревожит, - успокоил его патер, - он ведь здесь сегодня только ради тебя. Незнакомец кивнул. Его голос звучал повелительно и одновременно приятно. "Покоряюще" было бы, пожалуй, самым правильным словом. - Мне нужно было навестить Горного советника, и я попросил патера, пользуясь случаем, об этой встрече. Из бесед с ним я давно уже все про вас знаю. В мои обязанности входит иметь представление о тех, в чьих руках власть в этом городе, и об их людях, если, конечно, принимаемое нами участие интересует город и оказывает влияние на происходящие здесь процессы. - Вот именно это, - горячо откликнулся Луций,- нам и непонятно, и беспокоит нас. Молчание Регента расценивается как пренебрежение к нам. Фарес дружелюбно слушал его. - Вы не должны забывать, почему он удалился, и о том, что первая серьезная попытка оказалась неудачной. За это время власть его возросла неизмеримо, и ничто не может помешать ему установить тот порядок, который он считает справедливым. Он мог бы весь мир превратить в свою колонию, однако его не привлекает такое верховенство, которое противоречит его идее свободы. Поэтому ему приходится ждать, пока все не прояснится само собой и пока ему не преподнесут ключей. Вы размышляли на обратном пути от "башен молчания" о том, есть ли такие точки, где власть и любовь соединяются, и затронули тем самым главную тайну. Луций удивился позже, когда обдумывал разговор, что это удивительное замечание ускользнуло от его внимания. В голосе Фареса было столько родного и доверительного, словно это был разговор с самим собой. И тогда он сказал: - Если Регент готов оказать нам поддержку, он может рассчитывать, что большинство пойдет за ним. - Речь не идет об актах проявления воли, - ответил Фарес, по лицу которого при этих словах пробежала улыбка, - можно хотеть добра, можно даже хотеть его единогласно, однако этого все равно будет недостаточно. И приведет лишь к поверхностным результатам. Подлинное решение должно вести на глубину, которую невозможно измерить. Истина сокрыта в неделимости цельного. Он молчал, и только гудение пчел заполняло тишину. Потом он продолжил: - В наши намерения входит установление такой власти, которой под силу высшие решения. Ей придется, по-видимому, обратиться к иным, неординарным решениям, для которых старые образцы - не пример, поскольку не дали всходов. - Это было бы полной противоположностью тактике мавретанцев. Незнакомец кивнул. - Совершенно справедливо, суть этого Ордена состоит в том, что он считает мир измеримым в каждой его точке. Поэтому его выбор падает на бездушных и хладнокровных технократов-вычислителей. Это предполагает, что не существует ни свободы, ни бессмертия. И разум вмешивается в судьбу как автономная величина. Он делает выбор времени. - В таком случае можно, пожалуй, предположить, что Регент откажется от способов и средств, схожих с теми, к которым прибегают мавретанцы? - Он даже предпочел бы им животную интеллигентность Ландфогта. - Существует ли, - спросил Луций, - оценка моего старого учителя Нигромонтана? - Мы знаем и ценим его. Мы видим его стремление насытить поверхность глубиной, чтобы вещи стали одновременно и символами, и реальностью. Так под внешним видом, словно под радужной оболочкой, скрывается, по нему, сам непреходящий образ. Поэтому Нигромонтан и оказал такое сильное воздействие на художников. Он придал их творениям новую красоту и возвысил их реализм. Если бы он был советником Князя, он возвел бы города, отличавшиеся великолепием и долголетием, - с плоскими крышами и тупыми верхушками башен. Не случайно он так часто бывал в Бургляндии. Мы предпочитаем этим старым насиженным родовым гнездам другие города, даже идя на риск, что они могут обратиться в руины и пепел. Бессмертие городов заложено не в их каменных стенах. Оно не должно расти, как кристалл, громоздясь ввысь. - Так, значит, вы хотите отказаться от первозданного плана, даже если его и направляет высшая мудрость? - Если он представит угрозу для всеобщего спасения - да. Мы не хотим вмешиваться в развитие событий. Мы не можем также предписывать решение, поскольку правильным оно всегда будет только для того, кто его нашел. Выстраданная боль таит в себе большие надежды, чем подаренное счастье. Луций задумался над этими словами. - Если я вас правильно понял, вы рассчитываете на недовольных? - Мы рассчитываем на них, как любая власть, которая хочет освоить новые пути. И так как наши цели полны глубокого значения, мы ищем высшую ступень недовольства - недовольство духа, когда он, испробовав все пути возможного и исчерпав все формы жизни, окажется в тупике, не видя для себя больше никакого выхода. - И вы обещаете тем, чей дух одержим недовольством, полное удовлетворение? - Это не в нашей власти. Но мы обещаем им, что перед ними откроются новые горизонты. Мы считаем возможным собрать со всего света элиту, которую создала выстраданная боль и которая очистилась в битвах и лихорадке истории, подобно субстанции, которой свойственна скрытая воля к спасению. Мы стремимся сконцентрировать эту волю и дать ей развиться, чтобы потом опять придать ее телу как осмысленную и просветленную жизненную силу. Так следует понимать и исход Регента - как прощание с планом его простого возвращения. Он молчал и испытующе смотрел на Луция. Потом понизил голос: - Мы подождем, пока все силы развернутся, выступят и потерпят крах. Регент будет хорошо информирован обо всем, его благоволение безгранично. Он кивнул при этом патеру Феликсу. - Игра должна исчерпать все возможности. Только тогда можно отважиться на невозможное. Мы ищем тех, кто потерпел крах в стратосфере. Мы одобряем учение Заратуштры, согласно которому человека должен побороть сверхчеловек. Мы рассматриваем его учение не в нравственном плане, а с точки зрения исторической необходимости. Следующий шаг будет состоять в том, что и сверхчеловека тоже необходимо побороть и он потерпит крах от человека, который в борении с ним добудет высшую власть. - Да, я понимаю, - сказал Луций. - Без боли и страданий не обойтись.

Солнце тем временем стало клониться к закату. Краски начали оживать; море приобрело бездонную глубину, паруса опять стали алыми. Город постепенно начинал золотиться; белая кромка воды разбивалась на жемчужные брызги, ударяясь о молы, а за ними горела ниточка пламенеющих деревьев. Густонаселенные кварталы и дворцы сверкали, раскаленные жаром. Город заливал абсолютный свет, он даже насыщал тени, отчего его блеск только усиливался. фарес молча созерцал эту картину, его взгляд с удовольствием покоился на ней. Казалось, он воспринимал этот город в заливе, опутанный смутой, ненавистью и злом, как свою родину, которую вдруг вновь обрел, словно материнское лоно. Потом он подхватил реплику Луция: - Вы правы, без боли и страданий не обойтись. Добро не может быть добыто одними только рассуждениями - оно должно быть завоевано болью и ошибками, виной и жертвами. Это равносильно смелым полетам духа - они только тогда приносят плоды, когда подкрепляются опытом. Он показал вниз на город, очертания которого приобрели теперь фиолетовую окраску. - Если бы одна только мудрость создавала эти контуры, красота их была бы застывшей, безжизненной. Ошибка ткача, дрожание его рук делают рисунок неповторимым, что и соответствует бренности мира. Города не могут быть абсолютами, они должны быть подобием. Драгоценный камень должен сверкать в короне, а не закладываться в фундамент. Солнце становилось багряным, оно почти достигло Белого мыса. Голубой пилот прервал молчание: -Я задаю свой вопрос, ради которого я просил об этой встрече: готовы ли вы, не требуя конкретных пояснений, поступить на службу к Регенту, господин де Геер? Он поднял руку, как бы предупреждая слишком поспешный ответ Луция, и продолжил: - У нас вы найдете то, что ищете, и патер Феликс подтвердит вам это. Патер кивнул: - Там известно и о бремени твоих душевных забот. Но ты, Луций, должен сам свободно принять решение о своем дальнейшем пути. Луций взглянул на безоблачный небосвод. Необъятная глубина ужаснула его. Он сказал с большим волнением: - Мне кажется, я понимаю смысл зова, хотя и недостоин его. И здесь нет места выбору. Но с моей судьбой связаны еще и другие судьбы. Фарес обменялся взглядом с отшельником. Потом ответил: - Вы должны подумать о том, что не каждому дано сопровождать вас на этом пути. Однако думаю, вас успокоит, если я скажу, что Будур Пери отвечает этим условиям. Вы сделали хороший выбор. Неразрывной цепью прикован к вам тот, кто последует туда за вами. Луций испытал глубокую радость при этих словах: на душе у него было так, словно необъятная даль стала ему родной. Плечом к плечу войдут они в ту дверь, порога которой достигли в ночь лавра. Он услышал, как пилот продолжил: - В остальном в вашем окружении есть еще только один человек, за которым мы признаем, что он соответствует высокому пути и цели, избранной вами. - Я думаю, что знаю, кто это - юный Винтерфельд. - Он предусмотрен нами в качестве вашего личного адъютанта. Вам следует знать, что ваша работа в Военной школе принесла свои плоды, хотя им и суждено дозреть в иных климатических условиях, чем вы того ожидали. Луций поднялся. - Я поговорю с ними обоими - что касается меня, я готов поступить на службу к Регенту.

ПРОЩАНИЕ С ГЕЛИОПОЛЕМ

Порт еще не проснулся. На обелисках лежал розовый отблеск, а в далеком отзвуке бьющих фонтанов слышалась еще ночная прохлада городских площадей. Цветы пламенеющих деревьев опали за ночь; лепестки их восковой тенью покрывали аллею. Наступила пора, когда виноградари оставляют последние гроздья на лозе, чтобы роса придала им еще больше сладости. Красный квадрат - сигнальные ночные огни морского ракетодрома померк, и стали видны дневные навигационные знаки. Мраморный пирс без перил выдавался далеко в море. Там, где он подступал к городской набережной, их разделяла голубая полоска воды. На круглом цоколе гигантские часы. Луций разглядывал циферблат. Он был таких размеров, что видно было, как движется часовая стрелка. Вскоре по ту сторону ему будут светить новые символы времени. Они стояли голубой стайкой в кругу друзей, проводивших их до нового порога, - Луций с Будур Пери и Винтерфельдом, а перед ними Фарес, ждавший их по другую сторону разделительной полосы. У них были такие же костюмы, как у пилота и его экипажа, только на эмблеме пока по одному-единственному пшеничному зернышку. Они были полностью одеты по-новому, сняли все гелиопольские украшения, даже перстни с печаткой. Известие о новом назначении вызвало меньше удивления, чем Луций ожидал. Оно было воспринято скорее как разрешение конфликтной ситуации, пусть и неожиданное, но полное глубокого смысла. Все встретили его с удовлетворением, хотя и по разным причинам. Князь и Ортнер приветствовали его. Патрону, Ландфогту и прочим политическим силам оно представлялось приемлемым, поскольку вносило ясность относительно одной из фигур в шахматной игре, оказавшейся промеж противоборствующих сторон. В общем и целом такое изменение рассматривалось как повышение по службе, для некоторых превалирующим оказывался элемент неопределенности и авантюризма. Они склонны были рассматривать это как последнюю возможность для выхода из положения, словно, как прежде, отбытие в новую Америку, - мало что было известно про тот мир. Винтерфельд восторженно приветствовал открывшуюся перспективу попасть в неизведанные миры. Луций очень сблизился с ним, он видел его почти ежедневно за время подготовки, фарес, без сомнения, оценил его совершенно правильно - выдержит любые испытания бездной. Это на свой лад понял в нем и Руланд. Юноша еще был неуравновешенным и навлекал на себя одну беду за другой, но его горячность смягчалась присущим ему тонким вкусом к прекрасному, что было свойственно их роду и отличало еще его предка, героя битвы при Гогенфридберге(1), главу их рода. Будур стояла рядом с Луцием, у самой полоски воды. Патер Феликс соединил их союз. Ее взгляд был радостен и ясен, как взгляд ребенка, живущего ожиданием праздника. Луций смотрел, как она принимает цветы, преподнесенные ей друзьями. Она держала их, прижав к груди, и рассыпала по волнам, еще по-ночному бледно-зеленым, складками набегавшим и затихавшим у мола. Пришла пора прощаться и с цветами, с их пышным великолепием. - --------------------------------------(1) При этой битве в Нижней Силезии Фридрих II одержал в 1745 г. победу над австрийцами. Фарес подготовил их к предстоящему путешествию, для чего они часто бывали в апиарии, обеспечивавшем полное уединение, поскольку у Регента в Гелиополе не было резиденции. Подготовка заключалась не в оформлении паспортов и выправлении таможенных деклараций, она не носила также ни физиологического, ни психологического характера. Она не преследовала и тайн особого посвящения, скорее она нацеливала их на осуществление мечты, усиливая и развивая их воображение и умение владеть собой. Роль, которую у мавретанцев играл аскетизм, у Нигромонтана - учение о поверхностях, была здесь отведена преодолению сил земного тяготения. Это было такое знание, которое действовало надежнее любой визы - давало пропуск на выживание. Одного старания здесь было мало - близость Фареса, его рукопожатие оказывались порой важнее. Казалось, в них пробуждались к жизни такие силы и чувства, о существовании которых можно было догадываться, но которые до сих пор дремали подспудно. Примечательным был сам процесс вживания, врастания в новое - словно через тонкую кровеносную жилу, крошечный корневой отросток, с помощью которого удастся закрепиться по другую сторону мощного потока. Простота как таковая была самым удивительным во всем этом. Потом пришло осознание излишеств, присущих жизни на земле, а с ним - веселье и радость. Порой их охватывал даже страх, что жизнерадостность и веселье нарастали столь быстро, столь стремительно. Первые солнечные лучи осветили Красный мыс. Мрамор заиграл в солнечных бликах, а в зеленой глубине ожили и засверкали золотистые искры. С изящной лодки Фареса прозвучал сигнал рожка. Ему ответил корабельный колокол "Нового Колумба". Он звал к отбытию, к взлету, к парению над дворцами, вспыхнувшими в первых ранних лучах солнца. Пилотировать будет сам Фарес. Высота и глубина скоро станут тождественны. Пришло время прощаться, и, скорее всего, надолго. Луций видел, как Винтерфельд пожимает руки друзей, видел, как Будур обнимают Мелитта и донна Эмилия. Еще раз он повернулся к Костару и Марио. Тот оставался на службе у Проконсула, а Костар возвратится вместе с донной Эмилией в Страну замков. Он вернет туда и его печатку с родовым гербом. Аламут прижился в садовом домике Ортнера. Поэт стоял между Сернером и Хальдером, вид их напомнил Луцию ночи в вольере с их разговорами и симпозиумами. Каждый из них, похоже, наивно воображал, что там, по другую сторону, сбудутся и их собственные мечты. Так в произнесенном Горным советником "Нагора!" прозвучала надежда на новые великие кладовые сокровищ. Главный пиротехник сиял орденами; его, похоже, грела надежда, что Луций вернется назад к Князю с новым мощным оружием, и оно станет надежным ключом к победе. Мавретанцы и другие ведомства выслали своих наблюдателей. Сигналы к отбытию прозвучали второй раз, в голубых тенях кораблей деловито задвигались фигуры. Они стояли теперь одни. Фарес взял их за руки. Они перешагнули голубую разделительную полосу и ступили в другой мир. Хотя они и были подготовлены к этому, однако испытали острую боль, как прикосновение пламени, лизнувшего их огненным языком. Но Фарес улыбнулся им. И тогда они надели золотые маски. Четверть века прошло со встречи в Сиртовом море. И так же долго длилось время, прежде чем они вернулись в свите Регента назад. Но что нам до этих дней - они далеки от нас.