– Времени нет домой ехать, – сказал Иван Дмитриевич. – А то ни за какие деньги этого порося кушать бы не стал. Все равно что за покойником штаны донашивать.

– Ага, – с набитым ртом поддакнул доверенный агент Константинов. – Последнее дело.

Он был калач тертый, понимал, что для теплоты отношений полезно иногда и возразить начальству, но перед новым патроном устоять не мог, всегда соглашался.

– И не жри тогда! – рассвирепел Иван Дмитриевич. – Ты вообще кем служишь-то? Козлом при конюшне? Чего расселся? А ну марш по трактирам! Если кто французскими золотыми расплачиваться станет, пускай хватают и ко мне волокут.

Константинов исчез, а Иван Дмитриевич заглянул в каморку камердинера. Тот понуро сидел на своем чемодане, со дна которого Рукавишников извлек серебряную мыльницу.

– И взял. – Камердинер вслух продолжил мучившую его мысль. – За апрель-то мне кто теперь жалованье заплатит?

– Заплатят, – пообещал Иван Дмитриевич. – Его величество Франц-Иосиф, император австрийский, он же венгерский король, этого так не оставит… Лучше вот что скажи. Ты когда утром на улицу побежал, парадное было открыто?

Камердинер сказал, что да, открыто, ключ торчал изнутри.

– А вечером, пока князь отдыхал, никто не приходил?

– Никто. .

– А парадное?

– Если барин дома, они его не запирали. Только на ночь. Ключ в коридоре клали, на столике… За мыльницу-то меня судить будут или как?

– Погоди! Положим, ты здесь, а князь в спальне. Как он тебя позовет?

Камердинер объяснил: в спальне сонетка есть у изголовья кровати, шнурочек такой, а колоколец – вон он,

– Сбегай-ка, – приказал Иван Дмитриевич. – Дерни.

Через минуту стальной язычок по-птичьи мелко затрепетал, ударяясь в медное нёбо. Звонок был исправен.

– Как же это князь тебя ночью не позвал? – спросил Иван Дмитриевич, едва камердинер вернулся.

Тот сразу смекнул, в чем его могут обвинить, завыл дурным голосом:

– Не звонили они мне! Ей-богу, не звонили! Верите ли?

– Нет. Не верю, – сказал Иван Дмитриевич, хотя наверное знал, что камердинер говорит правду. Мыльницу взял, бестия, а князя не трогал. И звонка не слыхал, не мог слышать, потому что и не было его, звонка-то… Все это Иван Дмитриевич отлично понимал, однако еще раз повторил: – Не верю.

Пускай, сукин сын, помучается, ему невредно.

Итак, бедного князя нарочно перевернули ногами к изголовью, чтобы он не мог дотянуться до сонетки и позвать на помощь.

Картина постепенно прояснялась.

Убийцы вошли в дом между восемью и десятью часами вечера, когда фон Аренсберг отдыхал и наружная дверь была открыта. Сперва притаились в вестибюле – за вешалкой, может быть, а после того, как князь уехал, перебрались в гостиную. Сидели с ногами на подоконнике, за шторой. Попивали водочку. Дождались, убили, взяли со столика ключ и ушли.

* * *

Какими сведениями руководствовался Певцов, чтобы из числа обучавшихся в Петербурге югославянских студентов отобрать троих, которые затем доставлены были в Миллионную, какие изучал секретные досье и картотеки, об этом Иван Дмитриевич так никогда и не узнал: жандармские тайны не имеют срока давности.

В гостиной Певцов предъявил студентов камердинеру, и тот сразу указал на худого, горбоносого, с печальным и рассеянным взглядом:

– Он приходил третьего дня.

Остальным разрешили уйти, а горбоносого задержали; это оказался студент-медик Иван Боев, родом из Болгарии.

– Мне все известно, – объявил Певцов таким тоном, что и ребенок, бы понял: ничегошеньки-то ..ему не известно. – Князь ждал вас сегодня к половине девятого…

– К девяти, – простодушно поправил Боев.

– Почему не пришли?

– Проспал.

Иван Дмитриевич аж крякнул при таком ответе.

– Ну, брат, – не удержался он, – потому вы до сих пор под турком и сидите.

– Этими бы руками я султана задушил! – Боев растопырил свои тонкие, длинные, как у пианиста, пальцы и медленно, посапывая от напряжения, свел их в кулаки.

– Ну-ка, ну-ка, – заинтересовался Певцов. – Покажите! – Он внимательно осмотрел руки болгарина, выискивая след укуса. – Да, есть силенка. – И повел его к стоявшей у подъезда карете.

Больше не было сказано ни слова.

А Иван Дмитриевич, раз на то пошло, не обмолвился ни про беседу с камердинером, ни про сундук. Между тем поговорить надо было, сундук того стоил. Не слишком большой, но прочный, с обитыми листовой медью боками и крышкой, намертво привинченный к полу по всем четырем углам, он стоял в кабинете, князь хранил в нем свои бумаги. Сундук пытались открыть без ключа. Возможно, каминной кочергой – на ней обнаружились свежие царапины. Медь у краев крышки была помята. Ни на самом сундуке, ни поблизости пятен крови отыскать не удалось; очевидно, его пробовали взломать еще до возвращения князя из Яхт-клуба.

Певцов с болгарином уехали без четверти три. Взглянув на часы, Иван Дмитриевич посочувствовал Шувалову: тот должен был представить государю уже шесть докладов, считая по одному в час. А о чем писать?

Тут в коридоре послышались шаги: сам Шувалов и прибыл. Его сопровождал секретарь австрийского посольства с двумя лакеями, пронесшими в спальню красивый гроб. Секретарь деловито рассказывал, что сегодня же гроб законопатят, зальют смолой, как в холеру, через особую дырочку отсосут изнутри воздух, дабы замедлить тление, затем забьют дырочку пробкой и по железной дороге Петербург – Варшава – Вена отправят тело князя в родовое поместье.

Когда гроб вынесли, Шувалов приказал:

– Подайте чернильницу!

Он был прикован к этим ежечасным докладам, как раб к веслу галеры. Взмах. Еще взмах. В промежутках не оставалось времени сообразить, куда движется судно.

– Я хотел бы осмотреть содержимое этого сундука, – сказал Иван Дмитриевич.

– Поздно хватились. Все вывезено в австрийское посольство.

– Ключ дал камердинер?

– Какое там! Вместе с Хотеком перерыли кабинет и нашли. В сигарнице… Занятный ключик. Кольцо сделано в виде змеи, кусающей собственный хвост.

– А что было в сундуке? – спросил Иван Дмитриевич.

Не отрываясь от доклада, Шувалов перечислил: ордена, золотая шпага, деньги в русских банкнотах. Довольно много. Еще папки с документами и пачки женских писем. Именно женских. Они были перевязаны шелковыми ленточками различных цветов. Значит, от разных дам… Жирная клякса упала с пера на доклад и растеклась по государевой титулатуре.

– Черт! – нервно скомкав лист, Шувалов бросил его на пол. – Не занимайтесь пустяками, господин Путилин! Если мы до завтра не схватим убийцу, такие головы полетят, что уж вам-то на своем месте точно не усидеть. Или вы хотите снова стать смотрителем на Сенном рынке?

Когда-то Иван Дмитриевич служил в этой должности, и сейчас угроза шефа жандармов не столько напугала, сколько щекотнула самолюбие; лестно было, что сам всемогущий Шувалов посвящен в, подробности его биографии.

Новый лист, титулатура, несколько строк доклада, в которых свободно уместились все немногочисленные новости, росчерк подписи, и Шувалов укатил. Ближе к Дворцовой площади, где телега ломового извозчика впоролась в фургон с гробом князя фон Аренсберга, толпились, галдя, зеваки, ругались кучера, но вот с местом происшествия поравнялась карета Шувалова, украшенная двуглавым орлом, и разом все стихло – так усмиряются бушующие морские валы, когда с корабля на них льют масло из бочонков. Стоя в эркере, у закрытого окна, Иван Дмитриевич ощутил на лице ледяное дуновение власти. Хозяин требует службы, начальник – повиновения, а настоящая власть, вершинная, уже ни в чем не нуждается, ничего не требует, только бы помнили о ней всегда, в каждую минуту жизни. Подлинная власть похожа на любовь: забыл – значит изменил.

Смерть князя потому и устрашала многих, что убийцы, задушив иностранного дипломата – и не где-нибудь, а в двух шагах от Зимнего дворца, – как бы начисто забыли о существовании этой власти. В такое трудно было поверить. Не бывает такого, тем более в России. Быть не может! Нет, думали Певцов с Шуваловым, преступники ничего не забыли. Помнили. Еще как помнили! Оттого и убили.

На улице появился разносчик с газетами, и камердинер наряжен был купить все какие ни на есть.

Еще раньше, пока Певцов ездил за студентами, Иван Дмитриевич призвал в Миллионную тайного агента Левицкого. Левицкий составил реестр дам, бывших в связи с фон Аренсбсргом за последние два года. Реестр вышел довольно длинен, но нельзя сказать, чтобы сильно порадовал Ивана Дмитриевича. Поскольку Левицкий основывался на случайных встречах и мимолетных обмолвках, большинство дам характеризовалось таким образом, что ничего не разведаешь. Например: блондинка, вдова, любит тарталетки с печенью. Или: рыжая еврейка, имеет той же масти пуделя по кличке Чука. Или так низенькая, при ходьбе подпрыгивает (видел со спины). А то и вовсе написана какая-то бестолковщина: была девицей. И все! Лишь одна дама имела фамилию и даже адрес – госпожа Стрекалова, жена чиновника Межевого департамента, проживающая в Кирочной улице, в доме купца Шухова. Прошлым летом, во время гулянья на Крестовом острове, ее представил князю сам Левицкий.

Ивана Дмитриевича прежде всего интересовали те номера реестра, которые посещали княжескую спальню и могли знать про сонетку. На это Левицкий резонно заметил, что князь как дипломат и человек общества очень пекся о своей репутации; та есть мог, конечно, привезти к себе номер, скажем, третий, но только изредка, будучи в порядочном градусе, когда забывается всякая осторожность, а вообще-то навещал своих пассий на дому. Пригласили кучера, и тот сообщил, что да, было дело, возил барина в Кирочную улицу. «Межевые чиновники часто отлучаются из Петербурга», – шепнул Левицкий.

Попутно выяснилось, что княжеский камердинер прежде служил там же, в Кирочной, и лишь месяц назад занял нынешнее место.

– До него Федор был, – сказал кучер. – Аккуратный лакей, беда, пить стал. Впьяне китайские чашки побил. Лучший фрак у барина во дворе развесил, чтоб ветерком продуло, и прямо под вороньим гнездом… Да он вчера приходил, Федор-то. Жалованье просил недоплаченное. Ну, барин ему тот фрак с чашками и припомнил. А как же! Нашему брату спускать нельзя.

Все так, но Иван Дмитриевич еще утром отметил, что чересчур прост княжеский камердинер. Не таковы бывают у князей камердинеры. На мыльницы не зарятся. Похоже, не случайно этот малый перекочевал с Кирочной в Миллионную. Ишь сокровище! Тут было над чем поразмыслить.

– Вот оно что делает, вино-то! – говорил кучер, объясняя, как найти бывшего княжеского лакея Федора.

Иван Дмитриевич отправил за ним Левицкого. Тот оскорбленно поджал губы при таком поручении, и пришлось его малость поучить. Пускай морду-то не воротит, привыкает, а то навострился, дармоед, на казенные деньги с князьями в вист играть и больше никаких дел знать не хочет. Дудки-с!

Наконец пришел камердинер с газетами. Иван Дмитриевич проглядел их все: о преступлении в Миллионной ничего не сообщалось.

* * *

Иван Дмитриевич досматривал последнюю газету, когда в гостиную без стука вошел частный пристав Соротченко. Вслед за ним ввалился какой-то полицейский с мешком в руках.

– Важнейшая, Иван Дмитрич, улика, – сказал Соротченко. – Газеточку позвольте. – Взял газету, хотел положить ее на стол, но почему-то передумал, расстелил на крышке рояля. Затем кивнул полицейскому: – Давай!

Тот развязал мешок, пристроил его устьем на газете и бережно, слегка потряхивая, поднял. На рояле осталось лежать нечто круглое, желтовато-коричневое, жуткое, в чем Иван Дмитриевич не сразу признал отрезанную человеческую голову.

– Нашли, Иван Дмитрич! – объявил Соротченко. На его толстой усатой физиономии читалось окрыляющее сознание исполненного долга.

– Ты зачем ее сюда притащил, болван? – заорал Иван Дмитриевич, с трудом одолевая подступившую к горлу дурноту.

Соротченко погрустнел:

– Эх, думал порадую вас…

– Да я тебе кто? – кричал Иван Дмитриевич. – Ирод, что ли? Чингисхан? Дракула? С чего мне радоваться-то?

Голова лежала на газете лицом к окну – маленькая, темная, со сморщенным ухом, окруженная со всех сторон равнодушно-величественной гладью рояля, невыразимо жалкая в своем посмертном одиночестве, лишившем ее даже тела, и вызывала она уже не ужас, не брезгливость, а сострадание.

Соротченко рассказывал, как в седьмом часу утра полицейский Колпаков, направляясь на службу и проходя Знаменской улицей, возле трактира «Три великана» увидел на земле эту голову, подобрал и отнес в часть. Там она и пролежала без всякой пользы, пока не попалась на глаза самому Соротченко.

– Сюда ее для чего приволок? – устало спросил Иван Дмитриевич.

– Толкуют, австрийскому консулу голову отрубили. Думал, она…

Да-а! Половина шестого только, фонари не зажгли, а молва уже весь австрийский дипломатический корпус в Петербурге под корень извела: посла зарезали, консулу голову отрубили. А приказчик табачной лавки, куда Иван Дмитриевич выбегал купить табаку, доверительно сообщил, что австрияков студенты режут. Войны хотят. Начнется война, тогда государь уедет из Питера со всем войском, а студенты забунтуются.

Иван Дмитриевич покосился на рояль. Вестницей какого-то кровавого хаоса казалась эта голова. Мужская. С бородой и усами. На чьих плечах она сидела? Что происходит?

– Забери ее, – сказал Иван Дмитриевич. – Вместе с газетой… Возле какого трактира нашли?

– «Три великана», Иван Дмитрич.

– Покажешь там. Вдруг половые признают! И сразу мне доложи.

– 

* * *

Едва успели убраться Соротченко и полицейский с мешком, как грянул новый посетитель – поручик Преображенского полка, чей 1-й батальон был расквартирован напротив дома фон Аренсберга.

Удостоверившись, что перед ним Путилин, поручик спросил:

– Вам известно, что наша армия вооружается новыми винтовками?

Иван Дмитриевич отвечал отрицательно. Он был человек сугубо штатский, даже охоту не любил. Предпочитал рыбалку.

– Старые дульнозарядные ружья переделываются по системе австрийского барона Гогенбрюка, – объяснил поручик, бесцеремонно производя ревизию фарфоровым наядам на каминной доске. – Чтобы заряжать с казенной части. – Для наглядности он положил на ладонь одну из этих дамочек и похлопал ее пальцем пониже спины. – Отсюда. Понимаете?

– Весьма увлекательно, – сказал Иван Дмитриевич. – Только это вы и хотели мне сообщить?

Поручик быстро заглянул в спальню, в кабинет и лишь потом, убедившись, что никто не подслушивает, рассказал, как зимой его приставили к особой команде, проводившей испытания нового оружия. На испытаниях присутствовал личный секретарь барона Гогенбрюка. До обеда стреляли из гогенбрюковских винтовок, затем принесли партию других, изготовленных по проектам русских оружейников, и – странное дело! – все они по меткости боя и по скорострельности дали результат гораздо худший, чем на прежних стрельбах. Никто ничего не мог понять. Изобретатели рвали на себе волосы и чуть не плакали. Инспекторы сокрушенно качали головами. В итоге принц Олвденбургский, в тот день случайно посетивший испытания, рекомендовал поставить на вооружение пехоты именно винтовку Гогенбрюка. И лишь на обратном пути, когда ушли с Волкова поля в казарму, поручик учуял, что от его испытателей попахивает водкой. И ведь не сами напились! Секретарь украдкой подпоил их за обедом. Оттого они медленнее заряжали и хуже целились.

– Ай-яй, как нехорошо, – равнодушно сказал Иван Дмитриевич.

– Слушайте дальше… Я немедленно представил записку в Военное министерство, но ходу ей почему-то не дали. А впоследствии я несколько раз встречал этого секретаря. Он выходил из дома, где мы с вами сейчас беседуем. И еще одно совпадение. Осенью атташе ездил на охоту с принцем Ольденбургским и герцогом Мекленбург-Стрелецким. Все они были вооружены изделиями Гогенбрюка!

– Винтовка-то хоть хорошая? – спросил Иван Дмитриевич.

– Неплохая.

– Так в чем же дело? Пускай.

– Но есть и получше, – поручик начал нервничать. – Скажу без ложной скромности: я сам предложил превосходную модель. Трудился над ней с восемнадцати лет и довел до совершенства. Ударник прямолинейного движения! Представляете? Пружина спиральная! Дайте лист бумаги, я нарисую…

– Не надо, – испугался Иван Дмитриевич.