— Не знаю.

— Левый эсер. Член боевой организации, участник убийства Эйхгорна в Клеве.

Фельдмаршала Эйхгорна, командующего немецкими войсками на Украине, эсеры взорвали в июле восемнадцатого. Бомба была заложена в термос. Краем уха Свечников слышал, что тогда же планировались покушения на Ллойд-Джорджа, президента Клемансо, кайзера Вильгельма и Гинденбурга. Предполагалось, что их гибель повлечет за собой прекращение войны и всеевропейское восстание измученных бессмысленной бойней народных масс. Однако до Парижа, Берлина и Лондона добраться не удалось. В итоге ограничились графом Мирбахом в Москве и Эйх-горном в Киеве.

— Есть данные, — продолжил Нейман, — что в настоящее время он прибыл на Урал для организации подпольных боевых дружин.

— С эсерами я разошелся полтора года назад. С тех пор никаких контактов с ними не имею.

— Допускаю, но дело в том, что Алферьев раньше увлекался эсперанто. Этой зимой он вел переговоры с вашим лондонским банком, хотел получить средства якобы для русского эспер-движения, а на самом деле — для нужд партии. А теперь посчитаем. Ваше эсеровское прошлое — раз, эсперанто — два, банк Фридмана и Эртла — три, Урал — четыре. Итого четыре пункта, по которым вы можете быть связаны. Не многовато ли совпадений?

— Вы что, за контрика меня держите? — удивился Свечников.

— Просто пытаемся понять, почему вы не хотите честно рассказать о ваших отношениях с Казарозой.

— Да не было никаких отношений!

— И Алферьева вы ни разу в жизни не видели?

— Не видел.

— И не слышали о нем?

— Нет.

— И не знали, что Казароза была его гражданской женой?

Боль была мгновенной. Бабилоно, Бабилоно, алта диа доно. Так вот от кого слышала она эти стихи! Вот кто дал ей это имя! Он никогда не думал, что с такой силой можно ревновать мертвых.

— Чего молчите? — спросил Караваев.

— Давайте, ребята, завтра поговорим. Не могу я сейчас.

— Ага! — удовлетворенно сказал Нейман. — Значит, какие-то отношения у вас все-таки были.

Пока шли по ярко освещенным, несмотря на глубокую ночь коридорам, Казароза, Зиночка Шеншева, пела ему песню своей славы с его любимой, заезженной до беспросветного хрипа пластинки:

Этот розовый домик,Где мы жили с тобой,Где мы счастливы былиНашей тихой судьбой…

Лестница двумя пролетами уходила в темноту, снизу тянуло каменным холодом. Конвойный топал сзади. Появился еще один солдатик, отворил обитую железом дверь. В камере горела семилинейка, у стены вповалку спали на досках люди, человек десять.

— «Все цыгане спят, лишь один не спит…» — из-под груды тряпья сказал лежавший с краю арестант и подвинулся. — Милости прошу.

Свечников лег рядом с ним.

Зарешеченное оконце под потолком сначала было черным, с медленно сползавшей вправо одинокой звездой, а когда погасла, чадя, семилинейка, стало понемногу бледнеть. Слышно было, как сменился за дверью караул. Храпел сосед, чертежник с пушечного завода, успевший рассказать, за что его здесь держат. Кто-то донес, будто он и есть тот человек, кто мелом вывел на стене ствольного цеха популярный на Урале и в Сибири лозунг: «Долой Ленина с кониной, да здравствует Колчак со свининой!»

Свечников уже вспомнил, что письмо в Лондон должен был написать Варанкин. Он преподавал английский в университете, ему и отдан был адрес банка. Оставалось выяснить, сам он отнес Караваеву этот листок или обошлись без его согласия.

А Казароза все пела:

Помню утренний кофеИ вечерний покой,И в закатном пожареНад уснувшей рекой,Над широким заливомЭтот розовый свет,Этот маленький домик,Где тебя больше нет.

Было уже светло. Розовый, но не закатный, а рассветный дым сочился из оконца.

Днем снова привели ту же комнату на втором этаже. Нейман по-прежнему сидел на подоконнике, Караваев — за столом, словно оба всю ночь не только не выходили отсюда, но даже не вставали с мест.

— Вы утверждаете, — не здороваясь, начал допрос Караваев, — что с Казарозой познакомились в ноябре восемнадцатого года. При каких обстоятельствах это произошло?

Свечников рассказал.

— И с тех пор вы не встречались?

— Нет.

— И не переписывались?

— Нет.

— Вы с ней виделись позавчера, в театре, — вмешался Нейман, — и тогда же пригласили ее выступить на концерте. Получается, это был ваш первый разговор после той встречи в Петрограде. Но афиша вчерашнего праздника отпечатана неделю назад, и в ней указывается, что первого июля Казароза будет петь в Стефановском училище. Почему вы были уверены, что она вам не откажет?

— Так мне казалось.

— Когда она уже начала петь, вы сказали мне, чтобы я не вздумал провожать ее после концерта. Хотели остаться с ней наедине?

— Хотел.

— Для чего?

— Проводить ее до театра.

— Надеялись, что она пригласит вас остаться у нее на ночь?

Свечников пожал плечами и не ответил.

— У вас в редакции, — неожиданно сменил тему Караваев, — служит Виктор Осипов. По нашим сведениям, редактор не хотел брать его на службу, но вы настояли. Почему?

— Некому было вести литературный кружок.

— А может быть, потому, что он тоже раньше состоял в партии эсеров?

— Первый раз слышу.

— Вы знакомы с его творчеством?

— Кое-что читал.

— Вот одно его произведение. Взгляните. Караваев достал из папки, развернул и протянул Свечникову слегка пожелтевшую газету «Освобождение России», номер за 11 мая 1919 года. На последней полосе отчеркнуто было стихотворение «Разговор солнца с морем». Внизу указывалось имя автора: В.О-в.

В первых строчках рисовалась картина Черного моря, сладко дремлющего под солнечными лучами, затем следовал растянутый на добрый десяток четверостиший монолог солнца. В нем оно скрупулезно перечисляло морю свои к нему благодеяния: его живительные лучи согревают воду, дают жизнь рыбам, дельфинам, черепахам и морским птицам, питают водоросли и кораллы, взращивают жемчужины в раковинах и т. д.

— Про кортик адмирала Колчака слыхали? — спросил Караваев.

— Нет.

— В семнадцатом году революционные черноморские моряки приказали ему сдать личное оружие. Тогда он, чтобы не отдавать им свой адмиральский кортик, выбросил его за борт.

Свечников равнодушно кивнул и продолжал читать.

Напомнив морю о своих перед ним заслугах, солнце потребовало ответной благодарности. Оно заявило:

Справедливо будет, море,Коль отдашь за это мнеТо сокровище, что скрытоВ твоей синей глубине.

Море сразу догадалось, о чем речь. Ответ его был вежлив, но непреклонен:

Все отдам тебе, светило,Рыб, кораллы, жемчуга.Не отдам тебе лишь кортикАдмирала Колчака!

— С голодухи еще не то наваляешь, — дочитав, сказал Свечников. — К тому же неизвестно, Осипов это или нет.

— Он. Не сомневайтесь. Между прочим, кое-кто из эсеров сотрудничал с Колчаком.

— Чего тогда он их на водокачках вешал?

— Это уже детали. Даже некоторые колчаковские генералы им симпатизировали. Например, Пепеляев.

— Не левым же!

— Слушай, — резко меняя тон и переходя на ты, сказал Караваев, — нам ведь про тебя кое-что известно. Вот, скажем, позавчера ты был на выпуске пехкурсов, и говорил там, будто нашу пятиконечную звезду, символ братства рабочих пяти континентов, мы позаимствовали у эсперантистов. Только перекрасили из зеленого в красный. Говорил?

— Ну, говорил.

— Зачем?

— Потому что так и есть. Это еще три года назад Крыленко предложил, и Ленин принял.

— Какой Крыленко? Нарком юстиции?

— Да. Он бывший эсперантист.

— Откуда такие сведения?

— Не знаю. Все знают.

— Все! Кто — все? Да за одну эту пропаганду на тебя уже можно дело заводить! А ты еще со шляхтой переписываешься. Нет, скажешь?

По возможности, спокойно Свечников объяснил, что клуб «Эсперо» ведет переписку со многими эсперанто-клубами, сам он отправил письмо в одноименный варшавский клуб. Содержание письма — призыв к эсперантистам с родины Заменгофа бороться за прекращение интервенции против Советской России.

— Кто, — спросил Нейман, — у вас главный?

— Пока что Сикорский. Нового председателя правления будем выбирать через неделю.

— И кто кандидаты?

— Сикорский, Варанкин и я.

— А как у вас организована переписка?

— В централизованном порядке. Все письма отправляются с клубной печатью. Текст пишется в двух экземплярах, копия остается в архиве.

— Что изображено на печати?

— Звезда в круге и надпись эсперо.

— Так вот, письмо на эсперанто с такой печатью было обнаружено при обыске на петроградской квартире Алферьева.

Нейман спрыгнул с подоконника, вынул из караваевской папки несколько листков с блеклой машинописью и протянул их Свечникову.

— В вашем клубе есть пишущая машинка с латинским шрифтом?

— Нет. Ищем.

Страницы пестрели нарисованными от руки чернильными звездочками. Повторяясь внизу, под чертой, они отсылали к тем сочинениям Заменгофа, где, видимо, подтверждалась авторская мысль, не способная двигаться дальше без этих подпорок.

— Понимаете, о чем здесь говорится? — спросил Нейман.

— В общих чертах. Речь идет о правилах передачи на эсперанто русских и польских имен собственных.

— Это может быть шифр?

— Не похоже.

— Вас не удивляет, что письмо без подписи?

— Если оно отправлено через клуб, подпись не обязательна. Достаточно печати. Она свидетельствует, что в письме выражены не чьи-нибудь личные взгляды, а общее мнение членов клуба.

— У Сикорского.

— А в той копии, что остается в архиве, фамилия автора указывается?

— Как правило, да.

— Это письмо лежало в конверте с обратным адресом клуба «Амикаро». Знаете такой?

— Нет.

— Петроградский клуб слепых эсперантистов, оттуда ему и переслали. Алферьев когда-то вел там кружок мелодекламации, он бывший артист. Клуб этот уже не существует. Узнать, от кого пришло письмо, невозможно.