— А, ладно, — сказал Райннон.

— Ты — Джон Гвинн. Ты самый сильный мужчина в округе. У тебя лучшая ферма.

— Меня зовут Эннен Райннон, — сказал преступник.

— Эй, послушай, сынок, ты же не такой дурак!

— Стану ли я лгать женщине, которую люблю? — спросил преступник со странной улыбкой.

— Лгать? Это не ложь. Ты — заново родившийся человек. И имеешь право на новое имя.

— Ложь бывает разная, — сказал Райннон, — но хуже всего лгать женщине. Нет, дружище, я буду говорить ей правду и только правду.

— Она приведет тебя на виселицу, — заметил шериф.

— Скорее всего, — ответил Райннон. — Но я об этом не думал!

Глава 13

Когда спустились сумерки, Райннон уже был на каменистой вершине холма. Он терпеливо прождал до полуночи. Девушка не приехала. И тогда он поднялся и посмотрел в долину на дом Ди. В нем горело только одно окно, но Райннону оно показалось всевидящим оком, которое следило за ним сквозь темноту. Оно знало о нем, точно так же, как он видел его. Оно все знало и презирало его ненависть!

Затем Райннон направился домой и заставил себя заснуть, поскольку человек в состоянии это сделать, если его нервы крепки, а воля сильна. Он поднялся с первыми лучами рассвета и пошел доить коров, прежде чем проснулся беспокойный и работящий Ричардс.

Он увидел Маунт-Лорел, возвышающуюся над утренним туманом и посмотрел на гору с тайной завистью. Совсем недавно она казалась ему местом страданий и символом человеческой смертности, теперь же он смотрел на нее как на зону спокойствия, своего рода укрытие от печального мира, который лежал у него под ногами.

Он подоил коров, оперев голову о бока животных, утихомиривая их проклятиями, если они шевелились или пытались поднять ногу, чтобы освободиться от его железной хватки. Его стадо увеличилось. Увеличилось настолько, что хотя наступила осень, когда из-за сухой травы молока стало меньше, но он все равно набрал пару пятигалоновых канистр и отнес их в маслобойку за домом до того, как встал Ричардс. Он не извинился, что поднялся позже Райннона. Вообще-то небо на востоке только-только начало розоветь. И Ричардс просто принялся наливать молоко в чаны и снимать сливки со вчерашних. Маслобойку наполнил тонкий, кисловатый запах. Несмотря на то, что пол часто мыли горячей водой, он был потемневшим и скользким; рабочий стол — на ощупь жирным; даже стены были грязными.

Райннон вдруг обратил на это внимание. Ему показалось, что вся его жизнь была приправлена творогом. Он с радостью пошел в дом и стал разжигать печку, громко хлопая железными заслонками.

Он приготовил а завтрак то же, что и всегда — овсяное пюре, кофе, жирный бекон, пережаренный и поданный к столу плавающим в собственном жиру, потом картошку на свином сале и кукурузные лепешки или сухари.

Они ели очень много. Аппетитом Ричардс не уступал даже хозяину, а утром превосходил его, потому был голоден, а Райннон ел лишь по привычке.

После завтрака Ричардс вымыл посуду, а Райннон вытирал. Это заняло у них мало времени. Иногда они с презрением отзывались об этих неполноценных существах, женщинах, которые постоянно жаловались на домашние заботы и часами занимались пустячными делами.

Когда тряпка для мытья посуды была выжата и повешена сушиться, когда рядом с ней пристроилось кухонное полотенце, Райннон неожиданно объявил:

— Сегодня на обед поедим чего-нибудь другого. Я позабочусь о припасах. Ричардс не ответил. Он вообще не отвечал, когда этого не требовалось.

Он повернулся к Райннону спиной и вышел во двор, громко захлопнув дверь ногой. Райннон опустил голову и положил руку на мокрый, грязный край раковины.

Поворотные моменты нашей жизни не всегда застают нас в самые достойные периоды. Вот и Райннон стоял, оперевшись на раковину, думая о себе. Он достаточно хорошо знал, что если возьмет винтовку, то поддастся большой слабости, поэтому не стал продолжать размышления. Обычно он был откровенен с собой, но сейчас он избрал обычную форму трусости, при которой человек не сражается и не убегает — он просто делает вид, что ничего не видит и проходит мимо.

Райннон решительно и несколько раз повторил себе, как будто повторением хотел загипнотизировать себя:

— Я поеду на охоту. Поеду и что-нибудь подстрелю.

Он вынул винтовку — хороший пятнадцатизарядный винчестер того типа, которым в прежние времена отбивались от индейцев.

Райннон привычно, но немного рассеянно осмотрел его, рывком поправил свою бесформенную шляпу и вышел с винтовкой в руке. Кроме нее под мышкой левой руки он чувствовал успокаивающую тяжесть «кольта».

Он закрыл глаза.

— Я никуда, кроме охоты не собираюсь! — сказал Райннон своему бьющемуся сердцу.

Он твердил себе, что не ищет ничего, кроме кроликов или дичи, или одного из тех желтоногих оленей, которые часто мелькали в кустах или на открытых местах в холмах.

А потом вдруг очутился на вершине каменистого холма!

Он глубоко вздохнул и хмуро огляделся. Впечатление было такое, словно он только что вышел из моря на незнакомом берегу.

Увидел долину, увидел заросли по берегам ручья и наконец увидел вдалеке дом Ди, чьи окна подмигивали ему с неприкрытой, чисто человеческой угрозой.

— Я пришел сюда вроде как нечаянно. Могу спокойно идти дальше, — сказал он.

Потому что так и не сознался себе в правде. И направился дальше, твердо выставив подбородок и сузив глаза, всячески пытаясь усилием воли скрыть от себя истину. А если бы он хоть на секунду был с собой честен, то признал бы, что с самого начала его неизбежной целью был дом Ди!

Так сильные со страстью принимают или отрицают существование Бога, но слабые бояться взглянуть на небеса и избегают проблемам, которые на них ждут.

Он шел по долине, заставляя себя принимать влево от прямой, ведшей к дому, и когда подошел к ручью, из кустов вышел олень и посмотрел ему в лицо мягкими, изумленными глазами.

Затем развернулся и прыгнул в заросли.

Райннон держал винтовку под рукой и не поднес ее к плечу. Ему это было не нужно. Охотясь в чащобах Маунт-Лорел, он научился стрелять навскидку и из винтовки, и из револьвера.

Тот, кто умел стрелять, получал пищу, тот, кто не умел, — смерть.

Олень вскинулся в воздух и упал на спину, громко ломая кусты. Райннон, удивленный охотничьей удачей, которая, однако не радовала его, подошел к добыче и начал разделывать ее.

Когда приходится разделывать лосей морозным утром, когда надо работать быстро, чтобы не замерзли пальцы, все движения доходят до автоматизма.

Райннон снял шкуру с оленя так же, как другой человек рассеянно снял бы пальто. Не то, чтобы ему нужна была шкура, но на горе Маунт-Лорел он научился терять от добычи столько же, сколько теряет голодный медведь или стая волков. Даже кости шли в дело на Маунт-Лорел.

Райннон снял шкуру и быстро разделывал тушу, когда щелкнула ветка, словно под ногой человека.

Люди с чутким слухом могут отличить естественный хруст ветвей, который постоянно звучит в лесу, когда ветер раскачивает деревья и кустарники, и приглушенный хруст сучка под ногой, когда обувь слегка гасит звук.

Райннон развернулся, выхватив револьвер. Ему вдруг на мгновение показалось, что он стоит на суровом склоне горы, где его преследовали многие, и где он преследовал многих.

Сквозь кусты он увидел силуэт всадника, похожий на сгусток коричневого тумана.

А потом перед ним появился Чарли Ди. Райннон убрал револьвер в потайную кобуру.

— Браконьерствуете? — добродушно спросил Чарли Ди.

Райннон осмотрел его более внимательно, чем в тот вечер при свете горна. Шериф кое-что рассказал ему о юноше.

Чарли Ди во всех отношениях выглядел как настоящий человек Запада при деле: худощавый, широкоплечий, с винтовкой в длинном чехле, притороченном к седлу под правой ногой. В седельных кобурах у него тоже висела пара «кольтов». Конь у него был неплохой, в его длинной мускулистой шее угадывалась хорошая кровь. Райннон не ошибся — всадник мастерски мог обращаться с конями оружием.

— Браконьерствую? — отозвался он. — Браконьерствую?

— Это наша земля, — сказал Чарли Ди, махнув рукой в сторону далекой ограды. Но гостеприимно добавил: — Хотя я шутил насчет браконьерства. Мы никого не пускаем на землю, кроме друзей и соседей. А вы, наверное — один из ближайших. Хороший олень!

Он подъехал к туше, пока конь не заартачился, вытянув морду и осторожно принюхиваясь к останкам.

— Быстрая работа, — сказал Чарли Ди, чуть склонившись с седла. — Я услышал выстрел с полминуты назад, а вы уже почти закончили! Как вы отнесете мясо домой?

— Как? — в свою очередь удивился Райннон. — На спине. Оно само вряд ли пойдет.

Он был немного зол. Появление молодого Ди определенно нарушило его планы.

— Я помогу вам нагрузить, — предложил юноша.

Он спешился, бросил поводья и помог привязать мясо на спину Райннона. Эннен поудобнее встряхнул груз и направился к дому.

— Подождите, — сказал Чарли Ди. — О чем я только думаю? Давайте зайдем к нам, и мы дадим вам лошадь!

Райннон в нерешительности повернулся. Огромная стена дома Ди возвышалась не так уж далеко среди деревьев. Но это было веление судьбы и он, внутренне радуясь, кивнул.

— Спасибо, — сказал он. — Это было бы здорово!

Глава 14

Когда они вышли из деревьев, Райннону почудилось, что они идут прямо на утесы Маунт-Лорел, потому что хоть она и стояла на расстоянии более чем в милю, обрывистый склон горы появился так неожиданно, что она казалась значительно ближе, а два ее отрога длинными руками полуобнимали дом Ди. Но Райннон, глядя на гору, испытывал теплые, почти нежные чувства. «Дыра в стене», столько раз спасавшая ему жизнь, лежала прямо перед ним, и ни один человек в мире не знал о ней. Ощущение было такое, словно он был способен летать — нужно было лишь вытянуть руки в стороны. Это был его путь спасения от всех возможных опасностей.

— Мне повезло, что я на вас наткнулся, сказал Чарли Ди, — папа хочет с вами поговорить.

— О чем? — грубо спросил Райннон. И честными глазами поглядел на умного Чарли Ди, о котором так лестно отзывался шериф.

Чарли Ди удивился такой чрезмерной краткости.

— О том, как вы содержите вашу ферму, наверное, — сказал он. Затем добавил: — Здесь мы храним мясо. Вы можете его оставить, и мы пойдем посмотрим, где папа.

Все это каким-то таинственным образом совпадало с желаниями Райннона, и когда Ди помог снять груз с его мощных плеч, он последовал за ним в дом.

Теперь он понял, почему издалека он казался таким огромным. За его задней стеной земля резко уходила вниз, и деревья карабкались вверх по очень крутому склону. Вообще-то это был заурядный двухэтажный дом, какие обычно стоят на ранчо — просторный и широкий, построенный вокруг патио — внутреннего дворика.

Все окна в западном крыле были кое-как забиты досками — явная примета того, что семья Ди не желала занимать комнат больше, чем ей требовалось. Были и другие признаки, что в доме живут не богатые люди.

Патио, например, выглядело почти как двор перед конюшней, а не внутренним дворик. Там росло несколько изнуренных вьющихся кустов, вяло поднимавшихся на стену, и даже клумба с розами, но было видно, что недавно какое-то животное изрядно их пощипало. Когда-то дворик выложили плиткой, но теперь половины плиток отсутствовала, а большая часть оставшихся были выщербленными или разбитыми. По крайней мере одна комната западного крыла была все же занята, ее окна выходили в патио. Это явно была кладовка или седельная. В этот момент на пороге ее лежало седло, а внутри была набросана запылившаяся упряжь, стремена, изношенные чапсы — кожаные чехлы на брюки, ржавые шпоры и кучи железок, что было заметно через дверь и особенно через окно, у которого отсутствовала одна рама, а ее место занимал кусок брезента.

Восточное крыло дома было совсем другим. В окнах виднелись цветы в горшках. Перед дверью лежал коврик, а медная ручка двери была начищена так, что сияла на солнце не хуже драгоценного камня.

В двери седельной комнаты рядом с седлом пристроился мужчина лет пятидесяти с покрасневшим от жары и усилий лицом. Он чинил седло. Его бесформенное сомбреро было сдвинуто на затылок, на носу красовались очки, постоянно сползавшие вниз, потому что по лбу и носу сбегал пот. Он так энергично сдувал его, что очки каждый раз едва не сваливались, останавливаясь на кончике носа. Мужчина не переставая проклинал их, но работы не прекращал.

— А вот и папа, — сказал Чарли Ди.

Райннон за свою жизнь встречал немало странных людей. Он достаточно насмотрелся на чудаков. Но подумал, что Оливер Ди, самый богатый человек в холмах, заслуживал того, чтобы отнести его к новому классу, отдельно от всех других оригиналов.

Оливер Ди носил рабочие брюки, которые от попеременного ношения и стирки превратились на коленях в почти белые. Они поддерживались не ремнем или подтяжками, а передником, начинавшимся у пояса — совсем по моде каких-нибудь итальянских рабочих.

На нем были старые сапоги из коровьей кожи, которые гораздо лучше послужили бы старателю, но не всаднику. Его рубашка была из древней красной фланели, однако на плечах и спине красный цвет полинял до бледно-коричневого. На шее висел шейный платок, в складках которого собирался пот.

По сложению он был одним из тех толстяков, которые в молодости отличались худощавостью. Даже неуклюжий покрой сапогов не мог исказить строения маленькой ноги, а его бедра до сих пор оставались узкими, несмотря на вместительный объем корпуса. Движения его также все еще были быстрыми, свидетельствуя о молодости духа, обремененной горой плоти.

— Привел браконьера, папа, сказал сын.

— Я упеку его в тюрьму на полжизни, — пообещал разгневанный родитель. — Где он, черт его подери?

Подняв голову, он мигнул.

— Это Джон Гвинн, — сказал Чарли Ди. — Он у ручья завалил крупного, жирного оленя.

— Почему ты не охотишься на своей земле? — спросил Оливер Ди. — Если у тебя не хватает ее, чтобы выращивать своих оленей, прикупи еще. Я не собираюсь разводить скот, чтобы все, кому ни вздумается, приезжали со всей округе и его убивали. А мне нужно заполнять мясом кладовую, да еще подвал.

— Не обращайте на него внимание, — посоветовал Чарли Ди. — Он может болтать так бесконечно.

— С какой стати ты говоришь о бесконечности? — спросил Оливер Ди. — Когда только ты вырастешь и обзаведешься мозгами, кургузый и голенастый недомерок?

— Я вас представил, — терпеливо сказал Чарли. — Это Джон Гвинн. Мой отец, Оливер Ди.

— Вам надо выращивать своих собственных оленей, — снова заявил Оливер Ди. — Это не справедливо. Вырастить оленя стоит мне больше, чем корову. А все потому, что они больше бегают и своими острыми копытами вытаптывают траву. А вы заявляетесь и убиваете их. И с чем я в результате окажусь?

На едином дыхании он добавил:

— Рад с вами познакомиться, Гвинн. Садитесь и отдохните.

— Куда он сядет? На землю? — спросил Чарли.

— А разве рядом со мной мало места? — вопросом на вопрос ответил папаша. — А ты мог бы сходить и принести мне пару стульев, для него тоже. От твоего хотения стулья не вырастут!

— Где мне взять стул? — спросил Чарли Ди.

— Черт возьми, мальчик, разве их не полно в доме?

— Конечно, полно, — ответил Чарли, беззаботно облокачиваясь рукой о стену дома. — Но разве у матери допросишься хоть одного?

Оливер Ди взорвался проклятьем.

— Тогда сходи и сделай его, — сказал он.

Сын исчез.

— Им до всего есть дело, — сказал Оливер Ди. — Им обязательно нужно влезть во все, что человек делает или что ему хочется сделать. Я о женщинах. Взгляните сюда. Кто хозяин этого дома? Кто платит по счетам? Я! Но с той секунды, как я вхожу за порог, я должен вытирать ноги, умываться и причесываться и должен разговаривать тихо, это я-то. Должен смотреть, куда наступаю, а если на кресле оставлю пыльное пятно, то на месяц адская жизнь мне обеспечена!

Он говорил отчасти в гневе, отчасти жалея себя, а потом появился Чарли Ди с двумя коробками от сухарей в руках. На одну из них сел Райннон, чувствуя себя удивленно и настороженно. Он никогда не видел семью, похожую на семью Ди.

— Проваливай, — сказал отец сыну. — Ты мне не нужен, и я тебя не звал. Рад познакомиться с вами, Гвинн. Восхищаюсь тем, как вы поработали над старой фермой. Я там с удовольствием побывал. Хочу ее купить. Сколько вы просите?