Помоги проекту - поделись книгой:
— На черта нам туда ползти? Ясно, глыбу не морем принесло, сверху скатилась, вон и зеркало скольжения!
— Бывает, что и покрупней камешки льдами приносит. Трудно тебе тридцать метров пройти, теоретик?
Гусев пожал плечами, но пошел к обнажению.
«Бинокль бы сюда, — вздохнул Тасеев, — разглядывая недоступные участки. Взялся Витька снаряжение выписывать, навыписывал — театральный бинокль на премьеры ездить… Черт бы ого побрал! Впрочем, и без бинокля можно проследить границу разлома. Вон как четко. Яснее некуда. И какая дайка!» Он зарисовал в полевом дневнике расположение гигантских смещенных блоков и дайку, рассекающую один из них. Когда сломался карандаш, Тасеев долго и с удовольствием чинил его. Он почувствовал вкус работы, и, когда наконец пришло время обедать, он не сразу оторвался от образцов. Гусев разжег плавник и сунул в огонь банку. Когда из нее стали выпрыгивать фонтанчики жира, Гусев взял лепешки и толсто намазал их горячей тушенкой. С чаем это было вкусно, и Тасеев одобрительно покрутил головой. Он был доволен. Он ощущал землю как самого себя. Он как бы вырос, слился с миром. Шевельни он в этот момент вытянутой по песку ногой, шевельнулся бы дальний обрубистый мыс…
Гусев допил чай и вытянулся на теплом песке:
— Знаешь, Юрка, мы можем вернуться более короткой тропой, через плечо Иканмикота. По пути и разрез напишем.
— А завал видел? Черт ногу сломит! Ползать по такому одно удовольствие!
— Ну? — засомневался Гусев. — Быть такого не может, чтоб не прошли!
— Впрочем, мне все равно, — согласился Тасеев.
— Посмотри на этого бурша!
Бурш оказался просто старым сивучом. Забравшись в естественную нагретую солнцем ванну на вершине крошечного островка, он возился в клейких водорослях, и зеленая вода мутно выплескивалась через край. Серая шкура сивуча вдоль и поперек была исписана белыми шрамами. Дуэлянт. Одиночка. Обвислые усы придавали сивучу унылый вид. Но вдруг он сменил выражение, показал желтые клыки и трубно заревел, заставив геологов вздрогнуть. Нелепо расправляя плоские, блестящие, как резина, ласты, сивуч неуклюже добрался до края скалы и, еще раз рыкнув, неожиданно легко и мягко, как балерина, скользнул в набежавший с океана вал.
Сивуч вынырнул рядом с берегом и презрительно загудел. Тасеев рассмеялся, отдал Гусеву рюкзак, и они побрели к завалу. Острые непритертые глыбы покачивались под ногами, но ощущение было обманчиво — глыбы лежали прочно, создавая лестницу для великанов, неряшливо, но надежно сложенную. Гусев лез впереди, из-под его ног сыпалось, как из разбитых песочных часов.
— Осторожней, — сказал Тасеев.
Гусев умерил ход. Минут за тридцать они выбрались на плечо Иканмикота и оказались на перешейке. Он был ободран дождями, и идти по высыпкам не составляло труда. Иногда только мешали рощицы стланика или карликовых берез.
— А вот и лиса!
Засмотревшись, Гусев угодил ногой в неглубокую воронку и охнул. Лиса отбежала на два метра, села, вытянула заднюю ногу и тщательно облизала шерсть на животе.
— Давай руку, — засмеялся Тасеев.
Лицо Гусева искривилось.
— Ногу потянул, черт!
— Сними сапог.
Гусев покачал головой:
— Не надо. Она распухнет, и я сапог не натяну. Не босиком же шлепать…
— Не сломал? — встревожился Тасеев.
— Да ну! — возмутился Гусев. — Но рюкзак забери. Буду на молоток опираться.
Гусев хромал и не переставая ругал лису.
— Не зуди, — попросил Тасеев.
Теперь они шли медленно. «Невезуха, — злился Гусев. — Ну, там, на развале, на осыпи, еще простительно… Но на ровном месте ногу потянуть!» Он тайком взглянул на Тасеева. «Юрке тоже не в радость. Если серьезно потянул, неделя-другая сгорят. И это при такой погоде! Хоть бы дождь пошел…» Вслух Гусев виновато сказал:
— Я массажик да припарки употреблю.
— Ладно, — сказал Тасеев.
Они остановились. Тасеев вытащил сигареты, но Гусев не закурил. Лицо его побледнело.
— Юрка, — сказал он, — катись вниз и жарь картошку. А я тихонечко приползу. Домики рядом, а украсть меня никто не решится. Сам знаешь, скорость отряда — скорость слабейшего…
— Резонно, — сочувственно сказал Тасеев. Он чувствовал, что Гусев хочет остаться один.
«Со мной еще не случалось, чтобы кто-то уходил, а я оставался», — раздраженно подумал Гусев, глядя в спину Тасеева.
Он погладил ладонью нежные лапки мхов, тонкие травинки, буроватые ягоды прошлогодней брусники и взглядом оценил расстояние до лежащего внизу поселка. Дальние мысы и склоны уже обволакивались вечерним туманом, а пик Прево наполовину спрятался в пухлом облаке.
Превозмогая острую пульсирующую боль в ноге, Гусев шел и ругался. Легче не становилось, но он все равно ругался. Тяжесть тела он пытался переносить на молоток, длинной рукоятью которого действовал как тростью. Когда он добрался до края террасы, Тасеев уже спустился в поселок, сбросил рюкзак и помахал Гусеву рукой.
Расстроенный (невезуха Витьке!), Тасеев спустился в поселок. Другого не оставишь одного, Гусева можно. Дважды подряд он ошибки не сделает. Будет плохо — передохнет, шарахаться по кустам не станет. Тасеев взглянул вверх. Гусев неуверенно приближался. Жалость охватила Тасеева. «Терпи, старик! Сейчас такой картошки нажарим! С салом. Где-то есть резервный кусочек, Валя подкинула. И ногу в два счета выправим».
Он заторопился. Бросил рюкзак на крыльцо, принес воду, затопил печь. Пока сало вкусно пищало и шипело на сковороде, он почистил картошку. Ему хотелось есть, он взял кусочек сахару, как всегда после маршрутов.
Когда картошка зарумянилась, Тасеев покрошил драгоценную головку лука. Запахло еще вкуснее. Уютно, по-домашнему трещала печь. Окна кухни выходили на море, и Тасееву несколько раз пришлось выйти на крыльцо, чтобы определить положение Гусева. «Еще комнату подмести успею», — решил он. Намочив в ручье хилый веник, он обрызгал полы и подмел их.
Убирая со стола, он столкнул сумку Гусева, и она, раскрывшись, упала. Вывалилась книжка Дэли и дневники. Тасеев сунул все обратно и повесил сумку на крюк. Попробовав картошку, сдвинул сковороду на край плиты, закрыл чашкой. Заварив чай, осмотрелся, выбросил веник. Отсветы пламени прыгали по полу. «Сейчас и Витька появится». Он вышел на крыльцо — Гусева не было видно, потом появился из оврага. Тасеев смотрел на приближающегося друга. «Помочь? Обидится».
Вернувшись, он подобрал лежащий под столом листок бумаги и развернул его. «Наверное, из гусевской сумки». Ему пришел в голову каламбур — сумка из гусиной кожи… «Придет Витька, посмеется… А листок этот в сумку положить надо… Положить на место… В сумку положить…» Он машинально повторял и повторял про себя эти слова и никак не мог остановиться, чтобы наконец осознать, понять, почувствовать свалившуюся на него тяжесть. Он не мог оторваться от листка, исписанного таким знакомым округлым Валиным почерком, такими знакомыми кудрявыми буквами, такой знакомой рукой… Это Валино письмо, и вот ее имя. Никакой ошибки быть не может. Ошибка абсолютно исключена! Он вдруг вспотел.
Картошка на печи подгорала, и он машинально сдвинул сковороду на край плиты так, что она теперь наполовину нависала над полом. Потом, стараясь не торопиться, он сел и, положив перед собой письмо, адресованное Виктору Гусеву, спокойно, медленно прочитал его и также спокойно и медленно, зная, что теперь он не пропустил и не понял превратно ни одного слова, сложил письмо вчетверо и сунул в карман.
За окном появился Гусев. «Взять мелкокалиберку и кончить комедию», — зло подумал Тасеев. Невкусно пахло подгоревшей картошкой. Не поднимаясь со скамьи, Тасеев смотрел на круглую голову Гусева. «Об ушах говорить не будем, — вспомнилось ему. — Не будем говорить об ушах!»
Он вскочил и выбежал на крыльцо, неопределенно махнув рукой Гусеву. Меньше всего ему хотелось встречаться с ним. Он добежал до ручья, песчаный вал скрыл его от взгляда Гусева. Только тут Тасеев наклонился над водой и стал черпать ее ладонями, не зачерпывая, а только мутя. Он высчитывал по секундам: «Сейчас Гусев взбирается на крыльцо, разувается, садится… Как же я с ним говорить буду?» — ужаснулся Тасеев. Ему стало душно, он наклонился над ручьем и тщательно умылся. Из ручья смотрело насупленное и враждебное лицо. Он отчаянно, болезненно ненавидел Гусева. Дерьмо! Ненавидел его жесты, слова, лицо, глаза, кудрявые волосы, нелепые уши, бездарную болтовню. Ненавидел его способность смеяться над людьми и вещами. Ненавидел умение говорить. Просто ненавидел…
— Юрка!
Этот голос он тоже ненавидел. Но, стараясь остаться спокойным, поднялся и пошел к дому.
— Как дела? — он боялся, что голос выдаст его.
Но Гусеву было не до интонаций.
— Болит, стерва! — его лихорадило от боли, белки глаз покрылись тревожной красноватой сеткой. Он с большим трудом, охнув, стянул с ноги сапог. Тасеев прощупал опухоль и брезгливо отнял руку:
— Неделю позагораешь.
Гусев присвистнул. «Я его ударю, — подумал Тасеев. — Не сдержусь». Но он сдержался и даже спокойно произнес:
— Ешь. Пойду по воду.
Расстроенный, Гусев уткнулся в сковороду. Тасеев взял ведро и пошел вдоль ручья, за песчаный гребень. За гребнем он побежал прямо по пляжу, пока не уперся в непропуск. Сердце бешено колотилось. Тоскливо орали бакланы. Еще тоскливее лопотали и попискивали чайки, упитанные, ленивые, громадные.
— Хватит! — сказал сам себе Тасеев. — Ну, набью я ему морду, что изменится? — Он подумал, как легко решались проблемы в детстве, когда в воображении он запросто топил корабли противника, преодолевал пустыни, прощал врагов, и ему совсем стало нехорошо. Ничего этого уже не будет. Ни Вали, ни Гусева. Мир построен и потерян. Нужно строить другой. Не в пустыне же жить!
А может, удастся спасти старый?
Охотское море лежало безмолвное, огромное. Усмешка сошла с лица Тасеева. Не побежишь, не спросишь, не выяснишь правды…
В мелкой прозрачной воде передвигалась медуза. Сожмет зонтик-колокол, выжмет из-под него воду — продвинется вперед. Распустит зонтик-колокол, вберет воду — и снова толкнется… Медленно, очень медленно, болтаясь, покачиваясь, погружаясь, всплывая, она приближалась к берегу. «Далеко так не уплывешь, — подумал Тасеев. — Далеко так не уплывешь. Разве что попадешь в попутное течение…»
Глава третья
Вернувшись, Тасеев невнятно пожаловался на усталость и залез в спальный мешок. Гусев, вытянув на скамье больную ногу, импровизировал на шахматной доске сумасшедшую партию. «Хоть бы не сопел!»— зло подумал Тасеев. Он отвернулся к стене. Как ни был слаб свет свечи, он разглядел мотающиеся в пазах паутинки.
А может, все чепуха, наваждение? Ему захотелось вскочить, дотянуться до штормовки и ощупать ее карман. Может, нет там никакого письма? Его обуял страх: вдруг Гусев захочет выйти и накинет его штормовку? Не полезет же он в карман… А почему нет? В поисках сигареты, например? Страх был так остер, что Тасеев повернулся. Гусев мрачно курил и смотрел в темное окно. На свое отражение, на свое прекрасное отражение!
В боку покалывало. Тасеев покрутился, но, несмотря на его попытки сменить позу, боль оставалась в одной точке, пульсировала под ребром, раздражала. «Ложись, идиот, ложись! — думал он о Гусеве, но не мог произнести слова вслух. — Лезь в мешок, дай уснуть человеку!»
Приходило забытье.
Но среди ночи его разбудила та же боль в боку. Гусев спал. Дыхание его было неровным. «Продуло Витьку», — тревожно подумал Тасеев и вдруг все вспомнил. Гусев во сне прошептал что-то. Уже без сожаления Тасеев прислушался. Записка, надо ее уничтожить. Не нужны ему эти свидетельства. И никому не нужны. Но где-то в глубине души он чувствовал, что уничтожить записку ему советует совсем другое чувство, близкое к унижению…
Он медленно сполз с нар и, добравшись до стола, осмотрелся, насколько позволял слабый лунный свет, вливавшийся в окно. Штормовку он нашел сразу, но долго шарил по скамье, нащупывая тренировочный костюм. Натягивая его, замирал, если касался стола или лавки.
— Кто там? — тревожно спросил Гусев из темноты.
— Я, — сказал Тасеев. Он с треском натянул свитер.
— Зажги сигарету, — попросил Гусев.
Тасеев достал сигарету и, отвернувшись, зажег ее. Но Гусеву он бросил другую и вслед за ней спички. Он слышал, как Гусев возил рукой по мешку.
— Не спится? — спросил Гусев участливо. При затяжках освещалось его осунувшееся лицо.
Не ожидая других вопросов, мрачно хмыкнув, Тасеев растворил дверь и выскользнул на крыльцо. Длинная тень лисы мелькнула в лунном свете. «Шастает вокруг дома!»— Тасеев выругался. Плавал легкий туман, он был неплотный, весь пронизанный лунными лучами, и серебрился. Предметы приобретали увеличенные размеры, колода у крыльца казалась бугром. В этом влажном призрачном мире Тасеев почувствовал себя потерянным, одиноким. Он подошел к конюшне и остановился у пролома в стене, из которого несло влажным холодом. Нет, нельзя тут бросить записку, мало ли куда ее ветром занесет… Он боялся. Он хотел избавиться от клочка бумаги, принесшего ему внезапно столько горя.
Не глядя, вытянул из кармана вчетверо сложенный листок, развернул его и поджег. Бумага горела долго и тускло. Тасеев не почувствовал никакого удовлетворения, когда жалкий огонек лизнул его пальцы. «Всего-то…» — подумал он. Он разжал пальцы и крутящийся тлеющий уголок упал под ноги и мгновенно исчез…
Он продрог и медленно пошел к дому. Гусев, наверное, спал, и Тасеев обрадовался теплой тишине. Но, раздеваясь, он толкнул ведро, и оно звякнуло дужкой.
— Ты? — спросил Гусев из темноты. Чувствовалось, как он приподнялся на локтях.
— Кто еще может быть? — хмуро откликнулся Тасеев.
— Запали, пожалуйста, сигарету.
— Пошел к черту!
— Какая муха тебя укусила? — раздраженно спросил Гусев. Тасеев промолчал. Он вдруг захотел увидеть лицо Гусева, даже за фонарем потянулся.
— Чего ты злишься? — примиряюще заговорил Гусев. — Ну, подвернул ногу… И с тобой такое могло случиться.
Он замолчал, ожидая ответа, и тогда Тасеев тихо спросил:
— Давно ты получаешь записки от моей жены?
Наступило тягостное молчание. Такое, что оба они, замерев, вдруг расслышали неумолчный ровный рокот моря и далекое тявканье лисы. «Что он скажет? — ждал Тасеев, — Как он будет лгать? Что он придумает?»
— Ты лазил в мою сумку? — холодно спросил Гусев.
— Вот что, — сказал Тасеев, — ты отлично знаешь мое отношение к таким вещам, и, думаю, мне не надо объяснять, что письмо в мои руки попало случайно. Валино письмо! Я хочу знать, зачем ты меня обманывал и тем более поехал со мной, а не с шефом, например?
Гусев прервал:
— Не хочу я сейчас говорить об этом. Завтра, Юра. И не строй гипотез. Подумаешь, письмо! — Он приостановился и вдруг быстро заговорил:
— Брось, Юрка! Не надо ничего придумывать, о Вале плохо думать. Она же твоя жена, и ты верь тому, что сам о ней знаешь!
Тасеев не слушал. «Ну почему я не могу стащить его с нар? — думал он. — Почему я не могу ударить его? Ведь не то меня удерживает, что он болен, а что-то другое…»
Они замолчали и опять услышали негромкий рокот моря и тявканье лис. Гусев закурил. Тасеев не хотел ложиться. Скорее бы рассвет…
Нога тревожила Гусева. Был не сон — забытье, маята. Он проснулся с головной болью. Как это там у йогов? Эффект отсутствия. Надо сосредоточиться и убедить себя, что нога болит у другого человека… Он сосредоточился, но нога болела, и он ничего не мог с этим поделать. Повернувшись, взглянул на нары. Аккуратно свернутый спальный мешок Тасеева сиротливо лежал в углу. Вставать не хотелось. Даже солнце не радовало. Гусев досадливо поморщился и полез с нар. В доме было тихо и прохладно. Даже от печи несло холодом. «Псих, — подумал Гусев о Тасееве. — Ушел!» Он зачем-то потрогал полевую сумку. История… Это только с ним, с Гусевым, могло произойти! Он вышел на крыльцо и позвал Тасеева.
Ему ответило странное двойное эхо, как бы вложенное само в себя. Он опять крикнул. «Куда ушел Юрка? К Палому? На Полянского? На пик? Поломать ноги и потеряться в какой-нибудь воронке? Идиот! За такие вещи морду бьют. Впрочем, его понять можно, и на пик полезешь… Зачем я эту записку хранил? Сердце грела? Гусева тоже любят? Кто в этом сомневался?» Он выругался и пошел к ручью. «Придется подождать до вечера…»
Сварив кофе, он почувствовал себя человеком. Боль чуть ослабла. Нога за ночь превратилась в толстое бесформенное полено. Ладно. В конце концов мир не так уж плох. И боли, и обиды проходят. Он похлопал ладонью по больной ноге и сморщился.
Поделиться книгой: