Пропавший батальон

– Ты права, Мелисса, пора убираться отсюда. Не знаю, что это было, но рассказывать об этом точно никому не стоит. А то нас упекут в психушку, а мне это меньше всего нужно!

Они бегом направились к машине, которая бодро тарахтела как ни в чем не бывало.

– Что это? – взвизгнула Мелисса, указывая дрожащей рукой в траву под ногами, где темнел предмет, похожий на сумку. И вскинула предупреждающе ладонь, заметив движение Майка. – Не прикасайся, вдруг это ОТТУДА?

Майк нагнулся и поднял находку. Это был планшет из бычьей кожи, довольно потертый, местами со следами гари и покрытый трещинами – такие он видел в кадрах военной кинохроники в своем далеком лондонском детстве, в перерывах между бомбежками: город атаковали фашисты. Он расстегнул планшет, и на землю выпали старая карта, пожелтевшая черно-белая фотокарточка и серый конверт. С поблекшей фотографии смотрело милое лицо улыбающейся девушки, а на оборотной стороне по-английски каллиграфическим почерком было выведено:

«Несравненному капитану Остриджу от любящей Мэрион», – и дата: 12 апреля 1915 года.

По возвращении в лагерь Майк передал трясущуюся от пережитого приключения Мелиссу в руки заботливого Сэмми, а сам уединился в своей палатке и погрузился в чтение найденного письма, адресованного той самой девушке, что была изображена на фотографии. И чем дольше он читал письмо, тем тягостнее было у него на сердце. Каково это – получить послание с того света? У него уже не было сомнений, что видение, представшее перед ними на склоне холма, явилось из далекого прошлого, и уж только одному Богу известно, как такое могло стать возможным.

Майк вертел в руках серый конверт с надписанным адресом. Он был лондонский, такая улица есть в Челси. Наверняка там и сейчас кто-то проживает. У метеоролога мелькнула мысль: а вдруг?..

2 октября 1965 года

Лондон

– Мама, тебе опять «Таймс» и письма! Принести? – женщина средних лет по имени Лили только что затворила дверь за почтальоном, не забыв перекинуться с ним парой слов о погоде и новостях. Она регулярно навещала свою престарелую мать – миссис Рэндл недавно овдовела и теперь проживала одна в небольшом, но очень уютном особняке, расположенном в лондонском Челси. Пожилая леди нуждалась в участии дочери, единственного родного человека, который у нее остался, не считая двух внучек-студенток, крайне занятых собой и учебой. Лили помогала матери по хозяйству, приносила продукты, готовила обеды и всячески старалась скрасить ее одиночество.

Миссис Рэндл сидела в своей спальне на втором этаже и листала старый альбом с фотографиями, доставшийся ей еще от родителей; пожелтевшие картонки с тиснением вензелей и гербов возвращали ее к временам детства и беззаботной юности. Альбом пестрел фотографиями именитых мужчин в нарядных мундирах и роскошных дам в необъятных шляпках с перьями. Это было неслучайно – мать Лили принадлежала к древней аристократической фамилии, имевшей обширную родословную.

– Мама, посмотришь почту? Ее только что доставил мистер Бишоп. Как всегда, всё жаловался на ревматизм. И еще он сказал, что скоро всех работников заменят автоматы, у них на почте уже поставили машину, которая сортирует письма, представляешь? Говорит, что его и остальных сотрудников скоро спишут в утиль! – Лили засмеялась, вообразив, как забавно бы это выглядело.

– Лили, ничего смешного в этом не нахожу! Что за нелепость – заменить людей машиной? Не понимаю: как можно так поступить хотя бы с мистером Бишопом, который знает в Челси всех и вся лучше любого инспектора из Скотланд-Ярда?

– Мистер Бишоп сказал, что в сегодняшней корреспонденции есть странное письмо…

Мать перебила ее, не дослушав:

– И потом… Кто будет разносить нам письма, газеты, журналы? Неужели какая-нибудь кастрюля на колесиках? Оставь эти глупости, Лили, и займись лучше делом! – миссис Рэндл пребывала не в лучшем настроении.

Лили молча оставила корреспонденцию на журнальном столике подле матери и спустилась вниз.

– Подумаешь, автоматы! – не унималась миссис Рэндл. – Ну как они смогут отсортировать вот этот конверт или, к примеру, вот тот?

Она взяла в руки шероховатый конверт из серой бумаги, где от руки был написан ее адрес, а не напечатан на машинке, как это принято теперь. Надела очки и пригляделась. Странно. Адресовано ей, но указана ее девичья фамилия… Уже давно никто не обращался к ней как к Мэрион Саттон. Она уже сорок пять лет как миссис Рэндл – к сожалению, уже вдова.

Красивый размашистый почерк на конверте был смутно знаком, и она с нетерпением, дрожащими пальцами, разрезала конверт ножом для бумаги. Из конверта выпала фотография и сложенный лист пожелтевшей бумаги. Миссис Рэндл обомлела. С фотографии на нее смотрела Мэрион Саттон, милая девушка двадцати с небольшим лет. Миссис Рэндл с замиранием сердца перевернула фото, где ее собственной рукой было выведено: «Несравненному капитану Остриджу от любящей Мэрион. 12 апреля 1915 года».

Слезы покатились из ее глаз, она лихорадочно развернула письмо и стала читать…

«…Дражайшая моя Мэрион, вынужден заканчивать свое послание: наш прославленный Норфолкский полк готовится к атаке, коей мы должны поставить точку в сопротивлении турецких частей на Дарданеллах. Еще раз благодарю Вас за ту фотографическую карточку, которую Вы так любезно мне прислали со столь изысканной подписью, сделанной Вашей нежною рукою. Она все время со мной, и я восполняю недостаток эстетического удовольствия, коего на войне, прямо скажем, не хватает, любованием Вашим светлым образом. Когда Вы приступите к чтению сего письма, враг будет разбит, а Ваш покорный слуга получит очередное повышение и, возможно, орден за отличные показатели в беге с ружьем за удирающим турком! Надеюсь, что эта кампания скоро завершится и я смогу увидеть Вас, заключить в объятия и поцеловать Ваши нежные ручки.

Засим прощаюсь, навеки Ваш

Дэвид Остридж».

Что-то больно кольнуло в груди, миссис Рэндл потянулась за пузырьком с сердечными каплями, этими вечными спутниками старости, но опрокинула их на пол. Она закрыла глаза, прижав письмо к груди. Это было невероятно. Целых пятьдесят лет она ждала и искала, сначала явно, обивая пороги военного министерства, отправляя запросы в Красный Крест, в правительство Турции, Лигу Наций и прочие именитые и влиятельные организации. Потом надеялась и ждала тайно, лелея веру в потаенных уголках души, наконец смирилась и уже почти забыла… В особой шкатулке хранились десятки ответов на ее запросы, где повторялись одни и те же сухие фразы – «пропал без вести», «не найден», «не числится». И вдруг, через пятьдесят лет… письмо… от него…

– Мама? – Лили почувствовала что-то неладное и поднялась к комнате матери, бросив готовку еды. – С тобой всё хорошо? А, мама?

Не получив ответа, Лили подумала, что мать задремала, но решила всё же проверить. Она постучалась, затем вошла в комнату. Миссис Рэндл полулежала в кресле, сжимая в руке исписанный лист бумаги. На лице женщины застыла улыбка; подобной Лили не видела у матери уже долгие годы. Угасший взор покойной был устремлен вперед, туда, где под развевающимся полковым знаменем шли в атаку храбрые британские солдаты, возглавляемые статным красавцем-капитаном, которому были нипочем свистящие вражеские пули…

24 июля 1978 года

библиотека Кембриджского университета

Майкл Каннингем с волнением принимал целую подборку материалов, среди которых были и недавно рассекреченные бумаги из архива министерства обороны Великобритании. Рыжая библиотекарша с удивлением качала головой, наблюдая, как он в возбуждении сличал выданные ему документы с формуляром, как будто только что получил миллионное завещание почившего в бозе дяди. Волнение было столь велико, что Майкл даже забыл поблагодарить работницу за помощь, – та недовольно фыркнула и вернулась к своим рутинным обязанностям. Держа в руках стопку папок, Каннингем ликовал. Это был успех: наконец-то он сможет понять, разобраться, что же произошло тогда, в пятнадцатом году. Так… Спокойно. Вот и тот отчет, который он дольше всего искал, – «Об изысканиях германских военных и гражданских ученых в области разработки акустического, теплового и электромагнитного оружия в период с 1911 по 1918 годы». Всего год назад с этого документа сняли гриф секретности. Майкл бережно перевернул первую страницу отчета и улыбнулся. Теперь, возможно, он сможет заполнить те пустоты, которые имелись в его умозаключениях, и прольет свет на то, что наблюдали уже десятки людей в 1968, 1971 и 1975 годах в том месте, где он и Мелисса решили, что сошли с ума.

Кто знает, кто знает…

Тоннель Линкольна

Город Вихокен, округ Хадсон,

штат Нью-Джерси

18 ноября 1975 года

ДЖЕКСОН РАЙТ, ПОДЖАРЫЙ МУЖЧИНА сорока восьми лет, прикрывшись дождевиком, прыжками преодолевал лужи, которые грозили слиться в небольшое озеро. Он спешил к кассе заправочной станции, чтобы оплатить газолин. Вода хлестала со свинцово-серого неба сплошной лавиной, и добраться сухим до заветного окошечка оказалось не так-то просто. Через некоторое время, уже стоя под навесом, сооруженным над служебным помещением заправки, он убедился в том, что навес при таком ливне не спасает. Райт перекинулся несколькими словами с парнем за кассой, который пожелал ему счастливого пути и посоветовал быстрее добираться до Мидтауна, пока не затопило тоннель Линкольна.

Джексон уже давно отождествлял свой автомобиль с живым организмом, вот и теперь, наблюдая, как топливо поступает в «форд», бормотал про себя, будто разговаривал с ним: «Вот сейчас ты попьешь газолинчика, взбодришься, и поедем дальше…»

Мужчина путешествовал не один. В стареньком «форде», кашляющем и содрогающемся всем своим грузным стальным телом, его ждала супруга Марта. Женщина была больна. Она кашляла пуще автомобиля, единичные позывы сливались в приступы мучительного удушья, сковывавшего всё тело и рождавшего в ней страх, близкий к панике. По сравнению с ее состоянием фыркающий «Форд Кортина» был сверкающим здоровяком.

…Всё началось внезапно, вчера, когда супруги были в гостях у четы Парсонсов, своих старых друзей, которые уже предпочитали тишину тихих пригородов шумной суете Манхэттена. Эрик Парсонс слыл прогрессивным архитектором, не признанным со стороны официальных мастодонтов: во всяком случае, многие его проекты так и остались на бумаге. Что-то было реализовано в Денвере, какой-то общественный центр состоялся в Сан-Франциско, но предметом его гордости был их собственный дом, построенный пару лет назад на зависть молодым и стареющим хиппи от искусства. Соседи же не выказывали явного восторга при появлении футуристического особняка рядом с их правильными прямоугольными псевдовикторианскими домиками. Эрик называл свое творение «предтечей космогонического равновесия», но знатоки утверждали, что Парсонс во время работы над проектом слишком увлекся «травкой» и улетел достаточно далеко от американской практичности, когда каждый квадратный дюйм используется с умом.

– Скажи, Эрик, а всё же для чего эта пирамидальная комната под крышей? – Марта Райт в сотый раз повторила вопрос, который неизменно задавал хозяину каждый гость, попавший в архитекторский дом. И в сотый раз Эрик, распираемый гордостью до состояния индюка, делал пространный жест в сторону Вселенной и медленно произносил набившую оскомину его супруге Ханне фразу:

– Это портал человечества в мир, где время теряет свой смысл и мы обретаем вечность в общении с великими силами древней природы. Пирамида концентрирует тонкие излучения в точке пересечения диагоналей квадрата основания… – обычно после этих слов Эрик усаживался в глубокое красное кресло со своим любимым хайболом[1] и начинал разглагольствовать о золотом сечении и о числовых последовательностях, углублялся в историю, вспоминал Леонардо с его витрувианским человеком и прыгал в далекое будущее, где люди будут путешествовать в пространстве и времени, не прибегая к сложным техническим и электронным устройствам, а лишь концентрируя свою сверхмысль в специальных космогонических пирамидах, выполненных из сверхпроводящего металла…

Далее слушатели обычно теряли нить его монолога и предавались своим разговорам, потягивая хороший шотландский виски, которым всегда был полон его чудной дом.

Но Марта не потеряла интерес и продолжала внимать Эрику, а тот увидел в жене старины Джексона благодарного слушателя и еще пуще распустил перья, развивая теорию одновременного существования бесчисленного множества параллельных Вселенных. Ханна попыталась увести подругу на кухню, ей было что обсудить с Мартой, но та, как зачарованная, всё слушала и слушала…

Покончив с заправкой, Джексон в несколько прыжков пересек асфальтированную площадку станции, пытаясь не ступать в глубокие лужи, но всё равно промочил ноги и, чертыхаясь, нырнул в чрево своего «форда». Полный бак промочил иссушенные патрубки хворающего неполным сгоранием двигателя, стартер несколько раз лениво крутанул вал, машина вздрогнула, с рыком выпустила облачко едкого сизого дыма и завелась.

Райт глянул на супругу: та, казалось, задремала, но звуки, производимые его шумной «повозкой», всё же разбудили ее.

Марта осунулась и как будто постарела за эти несколько часов, проведенных у Парсонсов и в дороге. В руке она сжимала платок, которым прикрывала рот во время приступов кашля. Всё это было очень странно: Марта, в отличие от многих своих подруг, забивавших таблетками шкафчики в ванной, никогда не болела серьезно, а если и умудрялась простыть, то выздоравливала за два-три дня. Она не раз шутила и объясняла свое отменное здоровье детством, проведенным на океанском побережье Флориды. Правда, был в ее жизни эпизод, когда она чуть было не отдала Богу душу.

В 1951-м Марта очень тяжело разрешалась от бремени сыном Тревором – тогда врачи не давали и цента за благополучный исход дела: мальчик родился посиневшим, с пуповиной вокруг шеи. Акушерка, видавшая многое, чуть не грохнулась в обморок при виде скорченного бездыханного тельца и внезапно обмякшей мамаши, которая тоже перестала подавать признаки жизни. Однако новорожденный вдруг задышал, издал свой первый слабенький писк, очень скоро переросший в истошный крик, который не давал покоя всем вокруг. Роженица же оставалась бездыханной; врачи в спешке приступили к реанимации, но все их попытки привести миссис Райт в чувство были безуспешны. И когда надежда их уже оставила, Марта неожиданно сделала судорожный вдох, как будто кто-то невидимый перестал наконец сжимать горло; тело ее содрогнулось и исторгло плаценту. Женщина открыла глаза и улыбнулась. С тех самых пор Марта Райт не болела серьезно ни разу вплоть до вчерашнего вечера… А повзрослевший ее сын Тревор Райт с нашивками капрала и теперь продолжает неустанно драть глотку на базе морской авиации в Пенсаколе, штат Флорида, демонстрируя новобранцам весь объем своих мощных легких…

– Эрик, а ты можешь объяснить мне, как это работает? Я имею в виду твою пирамиду, – вдруг спросила Марта хозяина дома, который, как казалось, и сам уже забыл, о чем он начал говорить. Джексон с недоумением поглядел на жену: она была чересчур возбуждена рассказом архитектора, ей уже не терпелось обрести опыт «единения со множественной Вселенной». И, судя по всему, отговаривать ее от этой затеи было бессмысленно.

Ханна недовольно поморщилась: она всё пыталась вставить свою пару слов о лимонном пироге, время которого давно настало, но Эрик уже несся вверх по лестнице, увлекая за собой зачарованную Марту. Джексону тоже не понравилась идея жены, – он всегда опасался всего непонятного и непознанного, того, что выходило бы за рамки привычного, обыденного и логически объяснимого. Он пожал плечами и последовал вместе с Ханной за увлеченными энтузиастами вселенского познания.

Эрик усадил Марту в позу лотоса в центре некоей геометрической фигуры, образованной узором напольного покрытия странной пирамидальной комнаты, венчающей дом Парсонсов. Пространство было абсолютно пустым, в комнате не было никакой мебели или предметов, лишь с самого верха, от верхушки пирамиды, на тонком шнуре свисала конструкция, напоминающая блестящий маятник.

– Закрой глаза и сконцентрируйся на своих ощущениях, – наставлял миссис Райт архитектор. – Ничто не должно тебя отвлекать. Мы все выйдем отсюда, и ты останешься наедине с вечностью. Не бойся, это совсем не страшно. Напротив, это прекрасно! Надеюсь, что у тебя получится. Лишь немногие избранные способны к единению с вечностью. Остальные же – бесчувственные чурбаны, которым нет дела ни до вечности, ни до единения с ней! – Эрик засмеялся, Марта улыбнулась, а Джексон с Ханной лишь еще больше нахмурились.

– Эрик, это не опасно? – Джексон ощутил неясную тревогу. – И что это за штуковина наверху?

– Успокойся, дружище, это совершенно безопасно. А то, что ты назвал штуковиной, есть нейротрансмиттер, проще говоря, усилитель психической энергии, мостик между душой и космосом! – не без гордости сообщил мистер Парсонс, так как это была его собственная разработка. Однако вместо спокойствия Райт ощутил еще большую тревогу и хотел было продолжить выражать сомнения, но Эрик бесцеремонно вытолкнул его и Ханну за дверь, на лестницу. Сквозь щель в закрывающейся двери Джексон увидел спокойное лицо супруги, она медленно закрыла глаза, на ее лице блуждала улыбка.

– Так, оставим миссис Райт наедине с матерью-природой и скорее пойдемте вниз! Нас ждет лимонный пирог! – суетился возбужденный Эрик. – Ханна, неси скорее, мы чертовски хотим отведать твоего волшебного пирога! А мы с тобой, Джексон, промочим еще горло, как ты думаешь?

Они спустились в гостиную, где горничная уже приготовила салфетки и приборы для десертного стола. Ханна ушла в кухню за пирогом, а Эрик тут же принялся откупоривать бутылку «Лагавулина»[2], как вдруг сверху раздался истошный крик Марты, исполненный ужаса и страдания. Подобный крик Джексон слышал лишь однажды, во время охоты в лесах Вермонта, когда раненая олениха пыталась закрыть собой от пуль как из-под земли появившегося олененка. Он никогда не слышал раньше, как могут кричать олени, позже тоже не слышал, потому что с того дня зарекся охотиться и выбросил свой ремингтон там же, в лесу. Друзья крутили пальцем у виска и насмехались над его чувствительностью, тем более что Джексон побывал в Корее; но стрелять из вертолета по джунглям и смотреть в глаза умирающей оленихе – это разные вещи… Гигантскими прыжками несся вверх по лестнице Джексон навстречу жуткому воплю Марты, который становился всё громче. Звук заполнил всё существо бегущего на помощь мужчины, и он вдруг различил в этом крике не один голос, а множество – может, десять, а может, и тысячу разных голосов…

«Форд» плавно тронулся, покидая заправку. Дождь усилился и лился с неба нескончаемым потоком. Проезжавшие по встречной полосе грузовики обдавали автомобиль Райтов мутными волнами, подобно скоростным катерам, поднимавшим буруны пенящейся воды. «Дворники» не справлялись со струями дождя, так и норовившими залепить расплывчатой пеленой лобовое стекло. Да и печка стала барахлить – все стекла мигом запотели изнутри. Джексон нервно тер тряпкой лобовое стекло, придвинувшись к рулю, и одновременно пытался рассмотреть дорогу впереди. Он ориентировался на блеклые красные фонари впереди идущей машины. Иной дороги, кроме как в тоннель, уже не было, поэтому мистер Райт мог смело встать в хвост этому автомобилю. Марта взяла у мужа тряпку и протерла стекла со своей стороны, но это помогло ненадолго.

– Нам надо миновать тоннель; здесь, на эстакаде, негде остановиться, – сказал Джексон сам себе и своему «форду», вглядываясь в дорогу. – Давай, милый, не подведи, приедем в Нью-Йорк – я отдам тебя в руки лучшего механика Бруклина. Старина Бобби починит твою печку. Обещаю!

– Джей, почему ты разговариваешь с машиной? Поговори лучше со мной! – Марта подтянула ноги к животу и опустила голову. – Мне страшно! Я никогда так не боялась! Я хочу домой, и поскорее, ты можешь прибавить скорость?

– Нет, мамочка, ехать быстрее опасно, и так ни зги не видно.

В этот момент «форд» погрузился в набежавшую волну воды и брызг, порожденную встречным «фрейтлайнером»[3], который сверкал огнями и хромом роскошных выхлопных труб, как рождественская елка.

– Будь оно все проклято… – прошептала Марта.

Но вот показались огни, обозначающие въезд в тоннель. Джексон обратил внимание на всполохи маячков полицейских машин и на высокого офицера в дождевике, который регулировал движение на въезде. За струями дождя виднелся накренившийся корпус междугороднего автобуса. Джексон приоткрыл окно.

– Офицер, что случилось?

– Проезжайте, сэр, там авария!

– Что-то серьезное? Нужна помощь? – Джексон пытался рассмотреть сквозь дождь, что происходит возле искореженного автобуса.

– Это просто дорожная авария, сэр; водитель не справился с управлением и врезался в отбойник.

– Немудрено в такую погоду! Но мы можем проехать в тоннель? – взволнованно спросила Марта.

– Держитесь правее, сэр, полоса XBL[4] закрыта, движение осуществляется только по двум правым полосам.

Полицейский посветил фонариком в кабину «форда». Марта была смертельно бледна и дрожала. – У вас всё в порядке, мэм?

– Да, офицер, спасибо за заботу, я просто немного приболела… Мы хотим быстрее попасть домой, в Нью-Йорк, – Марта опять закашлялась и скорчилась на сиденье в удушающем приступе.

– Мэм, может, вам нужен врач? У нас есть свободная бригада парамедиков здесь, – офицер внимательно вглядывался в лица супругов.

– Нет, спасибо, нам лучше скорее доехать домой и лечь под теплое одеяло, – миссис Райт слабо улыбнулась.

Полицейский коснулся козырька фуражки, сверху которой был надет пластиковый чехол, и пожелал счастливого пути. О'Доннелл – так звали лейтенанта полиции – проводил взглядом чадящий и чихающий «форд» Райтов и покачал головой. Вода струйками стекала ему за шиворот. Дождевик прохудился; да даже если бы он был трижды целым и новым, – всё равно не спас бы от этого потопа, обрушившегося с небес.

Лейтенант поплелся обратно к автобусу. Тело водителя уже вытащили из искореженной кабины и паковали в черный пластиковый мешок. Шофера будто пропустили через мясорубку – похоже, в его несчастном организме не было ни одной целой кости. Это было очень странно – повреждения кабины были совсем незначительными, пострадал лишь водительский отсек. «Черт подери, – недоумевал патрульный, – с чего бы это вдруг он пересек все полосы движения, выехал на встречную и врубился в отбойник противоположного края арки тоннеля?! Сердечный приступ? Потеря сознания? Алкоголь?» О'Доннелл представил ворох бумаг и рапортов, которые нужно будет теперь заполнить, опросить всех пассажиров… По счастливому стечению обстоятельств, эти люди сильно не пострадали – так, пара синяков и царапин, только у одного парня перелом ключицы. В столь поздний час пассажиров в салоне автобуса было немного. Но что, собственно, послужило причиной аварии?

…Сильным ударом Джексон выбил дверь в пирамидальную комнату и застал Марту лежащей на полу среди этих проклятых фигур и символов, начертанных на паркетинах. Следом за ним сюда вбежали перепуганные насмерть хозяева. Джексон подхватил обмякшую жену и освободил ее шею от шарфа. Марта хрипло вздохнула и закашлялась, совсем как астматик. Он знал об астме не понаслышке. Его мать страдала этим недугом и ночами напролет кашляла, сидя в постели, вцепившись руками в край матраса. Лицо ее багровело, и маленький Джексон очень пугался, не зная, чем помочь страдающей маме. Теперь вот и Марта задыхалась и стонала точно так же, как его мать, и это потрясло Джексона.

– Воды, быстро! – крикнул он. Эрик и Ханна одновременно бросились к двери, мешая друг другу. – Звоните 911! Очнись, Марта, что случилось?! – Джексон раскачивался из стороны в сторону, баюкая лежащую без сил жену, которая в перерывах между приступами кашля беззвучно рыдала. Ее стошнило на пол. Наконец приехала скорая помощь. К тому времени заботливые и не на шутку перепуганные хозяева уложили миссис Райт в гостевой спальне на втором этаже. Врач осмотрел женщину и покачал головой. Никаких идей, что с ней, у него не было. Тем не менее, учитывая приступ удушья и паники, он велел медбрату приготовить в шприце «коктейль на все случаи жизни». Эта смесь помогает в 98 процентах случаев, особенно если речь идет о психических расстройствах.

– Ей нужен покой. Лекарство вскоре подействует, и она заснет. Дайте ей горячий сладкий чай. И обязательно – на прием к ее джи-пи[5]. Завтра же! – доктор очень хотел снять с себя груз ответственности за непонятный случай и переложить его на того специалиста, который хотя бы наблюдает эту женщину не первый день. Засим медики поспешили удалиться.

Марта спала очень тревожно и пробудилась через три часа. Голова шумела от сильнодействующего коктейля, но миссис Райт сразу же потребовала от Джексона, чтобы он отвез ее домой, в их нью-йоркскую квартиру. Эрик и Ханна виновато суетились вокруг больной, больше создавая неразберихи, чем принося пользы. Они наперебой предлагали Райтам чай, а также остаться у них в расчудесной гостевой спальне с отдельной ванной, но Марта и слышать об этом не хотела. Она упрямо требовала отвезти ее домой. Как назло, дождь шел как из ведра, и видимость становилась всё хуже и хуже, да и темнота стояла уже хоть глаз выколи. Редкие и тусклые уличные фонари не справлялись со стихией, и аргументы Парсонсов остаться на ночь казались Джексону весомыми, но Марта была непреклонна. Наспех собравшись, они сели в «форд» и двинулись в сторону Вихокена, где начинался тоннель имени Авраама Линкольна длиною четыре с половиной мили, ведущий прямиком в Мидтаун Манхэттена.

…Джексон постоянно протирал тряпкой стекло изнутри – он ни черта не видел, тоннель защищал от дождя, но не от холода. Печка по-прежнему не работала, было ощущение, что на улице резко упала температура. Марта дрожала – то ли от холода, то ли от слабости. Приступы удушья и кашля быстро отбирали у нее силы. Вот уже показались сигнальные огни манхэттенского въезда, уже скоро их дом. Джексон и сам дрожал от холода, было очень зябко. Изо рта шли клубы пара, вся влага внутри салона густо конденсировалась на стеклах автомобиля.

– Всё, надо выйти и хорошенько протереть стекла с обеих сторон, я ничего не вижу! – Мистер Райт аккуратно включил поворотник, свернул вправо и остановился на парковочной площадке сразу же после выезда из тоннеля. – Милая, я сейчас!

– Давай я тебе помогу, – Марта открыла дверь и вышла на студеный воздух. Странно, но дождя здесь не было и в помине. Над Манхэттеном было черное в звездах небо, светил резко очерченный узкий серп месяца. Под ногами хрустнул ледок на луже.

– Я протру заднее, – Марта, запахнув пальто поплотнее, быстрыми семенящими шагами направилась к корме «форда». Джексон же, вооружившись своей старой футболкой, которую он использовал вместо тряпки, тер лобовое стекло и фары.

– Очень странно, что мы проехали всего каких-то пять миль, а разгула стихии как не бывало! Ты не находишь, милая? – мистер Райт выпрямился и посмотрел через крышу «форда». – Марта, с тобой все в порядке?

Джексон обошел машину слева, затем справа, но нигде не обнаружил своей жены. Он заглянул в салон машины, но и там было пусто. Лишь ее серое кашемировое пальто лежало на асфальте у чадящей выхлопной трубы «форда».

– Марта, ты где? Что за шутки? – Джексон всматривался в темноту, но никого не увидел. Парковку окружал забор высотой в человеческий рост, и перелезть через него Марте было не под силу. С другой стороны шло шоссе из тоннеля, по нему ехали редкие машины.

– Марта! Марта-а-а!!! – закричал мистер Райт, но голоса жены не услышал.

Мидтаун, Манхэттен, Нью-Йорк

18 ноября 1975 года

Лейтенант О'Доннелл на патрульном автомобиле возвращался с места необычной аварии в Нью-Джерси. Странное сооружение этот тоннель. Но еще более странно то, что если тут что-либо случается, вызывают всегда из их участка… Вроде другой штат, да и патрулирование тоннеля находится в зоне ответственности именно департамента полиции Нью-Йорка… Но, похоже, это никого не волнует.

Выезжая из тоннеля, лейтенант посмотрел направо и увидел одинокий припаркованный под фонарем «форд» и мечущегося по стоянке человека. О'Доннелл включил мигалку и свернул на парковку.

– Офицер, умоляю, помогите! Моя жена! Она пропала, она… – Джексон опустился на колени и в отчаянии разрыдался.

– Сэр, успокойтесь, вы можете толком рассказать, что случилось? – лейтенант тщетно пытался выяснить подробности.

Наконец Джексон Райт сбивчиво объяснил ему суть дела. Полицейский осмотрел парковку, хотя он ее и так знал как свои пять пальцев. Деться отсюда в принципе некуда. Петли на двери, ведущей к эвакуационной лестнице, были защищены не замком, а замотаны проволокой – от мальчишек, которые воровали из припаркованных машин вещи, пока парочки целовались на передних сиденьях и не обращали внимания на то, что творилось сзади. Стальная проволока надежнее замка – ее замучаешься резать кусачками или разматывать. Оценив ее преимущества, ребятня перестала сюда шастать, вот и одной заботой служивым людям стало меньше.

С другой стороны было только шоссе и въезд в тоннель. Больше деться было некуда. О'Доннелл вспомнил этого мужчину сразу, и ту болезненную женщину тоже. Ей нездоровилось, она была очень бледна.

– Сэр, откройте багажник, пожалуйста! – лейтенант положил правую руку на рукоятку пистолета. Но багажник оказался совершенно пуст.