Помоги проекту - поделись книгой:
— Вы убили фельдфебеля Венгельса!
— Я?! Венгельса?! Господин комиссар, мне очень жаль. Но должен вас предупредить, вы заблуждаетесь!
— Не старайтесь! — перебил Юнг. — Видите этот портфель? — он показал на портфель, лежавший на столе. — В нем шпионские сведения, которые вы должны были вчера вечером пронести через границу вашим хозяевам в Баварии! Вы уже проделывали это не раз!
Милик засмеялся. Потом вдруг толкнул Крюгера и кинулся к двери, но она была заперта.
— Итак, я вас слушаю!
Милик молчал.
— Тогда я расскажу вам, как это было! Фрейлейн Регина приезжала из Пляуена и передавала вам шпионские сведения о хозяйственных и военных объектах. Вы их переправляли через границу. Вам было это нетрудно. Собирая грибы и ягоды, вы изучили все тропинки в окрестностях Бергмюле. Правда, десятиметровую пограничную полосу вы не могли перепрыгнуть. Но, пользуясь знакомством с пограничником, в данном случае с фельдфебелем Венгельсом, фрейлейн Регина и вы приезжали в пятикилометровую зону. Прошлый вторник вы, Милик, стреляли в наш патруль при переходе границы.
В последнее время у фельдфебеля Венгельса возникли подозрения, и вчера вечером он хотел предупредить по телефону лейтенанта Фризе. Но, к сожалению, не успел этого сделать! Вы убили Венгельса… Но вы не думали, что вместе с фрейлейн Региной попадете в ловушку! Чтобы отделаться от уличающих вас вещей, фрейлейн Регина оставила свой портфель возле стола господина Гроббе, у которого случайно был похожий портфель. А револьвер вы сунули в карман другому пассажиру!
Ошибкой фрейлейн Регины было то, что она забыла свой шарф в боковом кармашке портфеля. Кроме того, мелодии, которые вы, Милик, наигрывали на рояле, нашлись в нотной тетради фрейлейн Регины. Каждая мелодия имела для вас обоих свой смысл. Так Регина могла принимать от вас инструкции, не привлекая ничьего внимания. И фальшивые ноты, которые вы брали, тоже имели свой смысл. Я их нашел отмеченными особо в тетради фрейлейн Регины. Теперь скажите, прав ли я?
— Да, — сказал Милик.
— Этим вы уличаетесь в шпионаже и в убийстве фельдфебеля Венгельса!
— Не в убийстве! Я не хотел его убивать!
— Чего же вы хотели?
— Все было так, как вы рассказали, — начал Милик прерывающимся голосом. — Как было условлено, фрейлейн Регина приехала. Но перед приходом поезда Венгельс был в ресторане и делал странные намеки. Я подумал: он у нас на следу! Когда Регина вошла в ресторан, я заиграл «Это воздух Берлина» — наш сигнал об опасности. Поэтому Регина не передала мне портфель. Я пошел, чтобы переговорить с Венгельсом. Я хотел только поговорить с Венгельсом наедине. Два последних пассажира как раз вышли из комнаты, оставался только пьяный торговец скотом. Через полуоткрытую дверь я мог все видеть. Торговец был настолько пьян, что упал и тут же уснул. Я вошел в тот момент, когда Венгельс собирался по телефону говорить с Фризе.
Я сказал: «Положи трубку! Я должен с тобою договориться!» Венгельс рассердился, что я вошел без разрешения в служебное помещение. Я сказал: «Предупреждаю тебя, Венгельс! Если ты сообщишь лейтенанту Фризе, я за себя не ручаюсь!» И это была моя ошибка. Венгельс сразу понял, что подозревал не того, кого надо. Он сказал: «Ну, ты сам себя и выдал!» Тут я понял, что подозревал он вовсе не меня. Но было уже поздно. «Ты тоже в опасности, ведь ты близкий друг Регины!» — сказал я. Я поставил на карту все и сказал ему, что Регина — наш агент. Тогда он приказал мне повернуться к стене и вынул револьвер. И тут… — Милик замолчал.
— И тут вы выстрелили! — крикнул комиссар Юнг, с трудом владея собой.
— Я просто обезумел, я не хотел стрелять! — задыхался Милик. — Клянусь, я был как во сне! Вероятно, я вынул револьвер, не сознавая. Я был под гипнозом, я пришел в себя, когда все уже было кончено!
— Увести обоих! — распорядился Юнг.
Крюгер достал ключ, открыл дверь и позвал часового.
— Пойдешь с ними в штаб, — приказал Юнг. — Скоро и я приду туда.
Гроббе, будто отгоняя тяжелые видения, вытирал лицо рукою.
— Пойдемте! — сказал Юнг и направился в зал ресторана. — Вы здесь сидели? — Юнг наклонился и вынул из-под стула портфель торговца.
— Черт! — Гроббе покачал головой, взглядом благодаря Юнга. — Все вы проделали замечательно, господин комиссар! Против такой проверки я никогда не скажу больше ни одного слова!
Всходило солнце. Оно напоминало огромный апельсин.
НА ТЕРРИТОРИАЛЬНОМ ЛЬДУ
Нынче же с первых чисел октября подморозило и не отпускало ни на градус. К ноябрю ровный лед покрывал всю Широкую губу на радость мальчишкам обоих сел, расположенных на мысах по краям губы. Белые узоры от коньков покрыли темный лед. А какой-то умелец смастерил буер, и он со свистом носился от мыса к мысу.
Кромка неподвижного льда уходила все дальше и дальше за горизонт, а навстречу ей двигался лед с противоположного, чужого берега. В декабре обе кромки встретились и слились. Образовалось единое ледяное поле.
От мальчишек хлопот на заставе прибавилось. Днем их мелькающие фигурки, появлявшиеся то тут, то там, отвлекали внимание пограничников. И только к вечеру, когда солнце, багровея и дымясь, погружалось в лед за горизонтом, мальчишки брели домой с раскрытыми от усталости ртами.
Как ни предупреждали пограничники жителей, чтоб следили за своими детьми, ЧП все-таки произошло.
Однажды ночью председатель сельсовета позвонил на заставу и сообщил, что пропал мальчик. Он катался на льду со всеми ребятами, но домой не вернулся, и никак не выяснить, кто и когда его видел в последний раз.
Пограничники, растянувшись длинной цепью, вышли на поиски пропавшего. Идти на лыжах по гладкому, незаснеженному льду было очень трудно, а без лыж становилось еще труднее. В темноте было далеко слышно, как, поскользнувшись, с треском и грохотом валился на лед то один, то другой солдат.
Идя в общей цепи, ефрейтор Костя Хлопотов ворчал, что зря его высмеяли товарищи за предложение выдать коньки вместо лыж. Несколько пар коньков имелось в каптерке у старшины, но то был спортивный инвентарь.
Недавно, собираясь в наряд, Костя попросил старшину дать коньки. Тот долго шевелил бровями и не мог понять, что от него хочет ефрейтор, а поняв, возмутился:
— Это еще что за дурационализаторское предложение? Тоже мне Лидия Скобликова.
Но тут же пожалел о сказанном. Ему, старшине, бывалому служаке, непростительно допускать такие промахи. Можно отругать подчиненного самыми строгими и даже злыми словами, это со временем и простится, и забудется, но нельзя давать солдату прозвище или повод для прозвища. Это унижает, оскорбляет человека.
Чувствуя, что положение надо как-то исправить, старшина вошел в помещение, где одевался Хлопотов. Смех сразу стих. Старшина пошел вдоль коек, мимо застывших неподвижно солдат, бросая налево и направо замечания: «Заправочка… койка… ремень… сапоги… пуговица… подворотничок». Потом остановился перед Хлопотовым. Тот только что надел тужурку.
— Вот что, товарищ ефрейтор, — громко сказал старшина, с трудом подбирая слова, — ваша просьба была настолько ошарашивающей… неожиданной и… нелепой, что я ответил вам слишком грубо и прошу простить это…
Хлопотов растерянно смотрел на старшину, потом одернул куртку и пролепетал что-то невнятное.
— Вот так-то… — пробурчал старшина и вышел.
В коридоре он остановился и понял, что уже ничем свою ошибку не исправить. Донесся насмешливый голос рядового Молчанова:
— Ну, Лидочка, собирайся. В нарядик пора. На ледок. На ледок.
Так по оплошности старшины ефрейтор Константин Хлопотов приобрел второе имя: Лидочка.
И сейчас, идя по льду на левом фланге цепи (на правом шел лейтенант Закруткин), старшина слышал, как перекликались солдаты и не раз доносилось:
— Лидочка опять. Грому — что граната взорвалась.
Старшина нервничал, собираясь, как только вернутся на заставу, вывести перед строем всех, кто называет Хлопотова Лидочкой, и как следует их отчитать или даже объявить взыскание. Он знал по голосу каждого. Но потом представил себе строй замерших по команде «Смирно» солдат, их невозмутимые лица и насмешливый вопрос в глазах: «А кто первый дал прозвище Косте Хлопотову?»
Лед был действительно неимоверно гладок. Лыжи старшины расползлись, он ими захлопал, как селезень крыльями, острие палки со свистом скользнуло в сторону, и старшина растянулся на льду, оглушенный треском лыж, палок и лязгом снаряжения.
Поднимаясь, он услышал:
— Опять Лидочка?
И ответ, спокойный такой ответ:
— Нет, это уже сам старшина.
Внезапно вспотев, старшина пошел осторожнее, широко расставляя ноги, и ему очень захотелось, чтобы пропавшего мальчишку нашел бы не кто иной, как Лидочка… Тьфу ты, ефрейтор Хлопотов.
И только он об этом подумал, как вдруг увидел возле снежного заноса в виде огромной камбалы маленькую скрюченную фигурку.
Старшина быстро скинул лыжи, подбежал и присел над мальчишкой. Тот лежал, свернувшись калачиком, на боку, чуть не касаясь подбородком колен. Старшина поднял голову и зычно закричал:
— Наше-о-ол!
Он поднял мальчишку, стал трясти, вытащил нож, поднес лезвие к стиснутому побелевшему рту, стараясь увидеть следы дыхания на полированной стали. Мальчишка еще дышал. Старшина содрал с него варежки, стал растирать ладонями холодные, как сосульки, пальцы. Распорол ножом обледеневшие шнурки ботинок, снял — в темноте тускло блеснула, словно неживая, пятка в проношенном носке.
А кругом, хлопая лыжами и звеня оружием, столпились товарищи, и кто-то предложил сделать из лыж сани.
— Отставить, — сказал старшина. Выпрямился, снял ремень и протянул Молчанову: — Подержи.
Распахнул куртку, аккуратно расстегнул все пуговицы на вороте рубахе и деловито разорвал рубаху до пояса, затем так же поступил и с нижней рубашкой.
Распахнул на мальчишке пальто, поднял безжизненное тело и прохрипел:
— Помогите засунуть под рубаху, а ноги глубже в штаны… — И передернулся, крякнув: — Ух ты, что ледышки.
Когда голова мальчишки легла на плечо старшины, он, запахнув полы куртки и обнимая обеими руками мальчишку, попросил чуть потуже затянуть брючный ремень и надеть ему лыжи.
Ему, как лошади, подняли одну ногу, другую, застегнули крепления.
Старшина тронулся в обратный путь, думая только об одном: как бы не упасть. За спиной он услышал голос Хлопотова:
— Товарищ старшина, еще шире ноги расставьте.
И как только старшина это сделал, между его лыжами появились лыжи Хлопотова. Дыша в затылок старшине, он сказал:
— А ну, по одному справа и слева беритесь!
Подталкиваемый в спину и плечи тремя товарищами, старшина пошел быстрее. А Хлопотов опять крикнул:
— Снимай ремни, бери на буксир!
Хлопали по льду лыжи, пронзительно визжали палки, тяжело дышали и кряхтели люди. Покачиваясь из стороны в сторону, катился на лыжах старшина, держа ношу обеими руками. Потом он приказал:
— Кто порезвей — на берег за врачом!
От группы отделились две тени и, отчаянно работая палками, понеслись к берегу.
— Эх, коньки бы! — дохнул в ухо старшины Хлопотов.
Старшина что-то неопределенно промычал.
На берегу сверкнули фары автомобиля и замерли неподвижно, освещая заиндевелые верхушки кустов. Потом они начали мигать, словно сигналили морзянкой. Их заслоняли бегущие с берега люди. Донесся прерывистый женский крик:
— Жив ли, скажите… жив ли?!
У берега старшина отдал мальчишку людям в белых халатах, сказал: «Ну вот…», застегнул воротник рубахи на все пуговицы.
Когда лед стал еще толще, на него вышли люди постарше мальчишек, и, как заметил лейтенант Закруткин, начались «челночные пиратские операции». То с одного, то с другого мыса с пулеметным треском летел по льду ярко-красный мотоцикл «Ява». Спустя некоторое время он возвращался обратно с добычей. «Добыча» обычно сидела за водителем, обхватив его руками и пряча за его спиной красное от ветра лицо с горящими глазами.
Выпадал снег, но мороз не ослабевал, а ветру ничего не стоило подмести лед, как паркет.
Однажды, урча и взвизгивая тормозами, сполз с берега на лед желтый, как вылупившийся цыпленок, «Москвич» бригадира животноводов Натальи Ивановны. Он протянул на льду от мыса до мыса следы своих шин — прямые, словно по линейке.
Вскоре за «Москвичом» рискнула выйти на лед полуторка, затем трехтонка. Начальник заставы приказал вынести контрольные лыжни на несколько километров в море. Служебные тропы пограничников от этого увеличились вдвое, а личного состава на заставе не прибавилось. Солдаты ворчали, старшина хмуро объяснял:
— Дорога по берегу — ухаб на ухабе. Ее часто заносит. Да и крюк порядочный. А тут, напрямик, чуть ли не вдвое короче, а по времени — в четыре раза.
В марте на лед вышли рыболовецкие бригады. Скользя подковами по льду, лошади тащили сани с сетями. Вонзались в лед пешни, голубоватые сверкающие куски со звоном катились в стороны. По льду протянулись линией большие квадратные проруби. Самый сильный и опытный рыбак брал в руки длинный, связанный из двух жердин шест с прикрепленной к одному концу крепкой бечевой. Другой рыбак становился у соседней проруби с деревянной рогатиной наготове.
Нужно было метнуть в воду шест, чтобы его могли поймать в соседней проруби и пустить дальше, до следующей, и так до последней проруби. Затем бечевой протягивали подо льдом крепкую веревку, а за ней в темную воду уходила сеть.
И пока рыбаки работали на льду, в каждом селе обязательно топилась хотя бы одна баня, на случай если кто-нибудь угодит в воду.
Как-то, не попав со всеми в баню из-за наряда, Хлопотов и Молчанов отправились в село попариться. Они уже заканчивали мыться, когда в клубах морозного тумана в предбанник ввалилась группа рыбаков, сплошь заиндевевших. Они содрали с товарища одежду, лед на ней трещал и со звоном разбивался об пол. Снятый полушубок некоторое время стоял в углу, как калека, с изумленно растопыренными рукавами. Ватные штаны прислонили к стене, и они упали на пол с деревянным стуком. Голого человека положили на полок. С бровей его свисали сосульки. Поддали пару целой шайкой кипятка. Так, что у Кости Хлопотова и Семена Молчанова, сидевших в углу на лавке, перехватило дыхание. Кто-то им крикнул:
— А ну, служба, помогите, у вас веники распаренные!
Костя забрался на полок и присел от невыносимого жара, показалось, что уши начали коробиться, как береста на огне. Костя взмахнул рукой и чуть не выронил веник: кисть словно обдали кипятком.
Сзади раздался голос:
— Погоди. На-ка. Наденьте.
Костя и Семен натянули шапки и рукавицы. Теперь руки и уши не жгло.
До потемнения в глазах хлестали они веником по неподвижно лежащему телу. Оно блестело, покрываясь потом: человек дышал все чаще и чаще, тело его стало розовым, потом красным. Человек охал и молил:
— Ох, ребята, еще… еще… еще…
Костю хлопнули по голой спине холодной ладонью:
— Давай сменим, парень.
Костя содрал с головы мокрую шапку, снял рукавицы, выбрался в предбанник и сел на лавку. Ему очень хотелось громко стонать и ухать, как стонет упарившийся всласть человек.
Полушубок рыбака оттаял и лежал на полу ничком, раскинув мокрые рукава.
Опять распахнулась дверь, в морозных клубах появился человек с кружкой в руке. От нее валил пар. Дверь парилки открылась, красная жилистая рука в рукавице схватила кружку, и дверь захлопнулась.
Растирая ладонью лицо, рыбак сказал:
— Отойдет. А шест он здорово шуганул, чуть нс прозевали в соседней проруби, зато и сам сыграл вниз головой, еле успели схватить за ногу — так из валенка вывалился, только за пятку и удержали…
Поделиться книгой: