Помоги проекту - поделись книгой:
Акакий Акакиевич на вершине счастья. И на самом краю катастрофы.
Позволю себе разбить следующий большой абзац на отдельные куски и «ударные» места дать курсивом. Так станет более ясно, как искусно и исподволь Гоголь сгущает темные, зловещие краски.
На улице было еще светло, но «скоро потянулись перед ним те
Теперь они сделались
Пошли деревянные домы, забор;
Он приблизился к тому месту, где перерезывалась улица бесконечною площадью, с едва видными на другой стороне ее домами, которая
Вдали,
Трудно даже заметить, как обычные городские кварталы гиперболически окутываются роковым мраком. Обыкновенная площадь — страшная пустыня! Противоположная сторона — где-то на краю света! И даже в обычнейшем выражении «улица перерезывалась площадью» слово «перерезывалась» отдает жутью.
Акакий Акакиевич «оглянулся назад и по сторонам:
Так мастерски подготовлено появление грабителей.
Ограбление предваряет вторую гениальную сюжетную находку Гоголя, — в «анекдоте» на нее не было и намека. Появляется новый персонаж, лучше даже сказать, персона, окончательно толкающая к гибели Акакия Акакиевича.
Это значительное лицо (в тексте повести эти слова всегда даются вразбивку, чтобы одним видом своим дать понять о высоком его сане).
Постепенно Гоголь подводит к персоне столь высокого ранга. В первом канцелярском эпизоде действуют сослуживцы Башмачкина, может быть, чуть-чуть выше его чином.
В эпизоде складчины уже начинают мелькать более крупные начальствующие лица. Именно они, даже не прямо, а только весом своим помешали мимолетному доброму побуждению сослуживцев помочь ограбленному бедняге. Чиновники слишком потратились на директорский портрет и на книгу, сочиненную приятелем начальника отделения.
Значительное лицо занимает куда более высокое положение в чиновничьей иерархии. Не просто начальствующее, но власть имущее лицо. Пожалуй, близко стоящее к правительственным сферам.
Замечательный исследователь пушкинской поры Анна Ахматова считала, что в образе «значительного лица» выведен не кто иной, как Бенкендорф — всемогущий шеф пресловутого «III отделения собственной его императорского величества канцелярии». Само название этого всероссийского застенка приводило ни в чем не повинных людей в содрогание.
По мнению Анны Ахматовой, скоропостижная смерть Башмачкина после приема его «значительным лицом» в какой-то мере навеяна внезапной смертью поэта Дельвига вскоре после разноса, учиненного ему Бенкендорфом.
Всемогущий николаевский вельможа неоднократно вызывал Дельвига, редактора «Литературной газеты», для объяснений. Особенно грубый нагоняй последовал после помещения резких полемических заметок против Булгарина и печатания стихов, посвященных июльской революции 1830 года.
Дельвиг держал себя с большим достоинством. Но угрозы Бенкендорфа «упечь» его (вместе с Пушкиным и Вяземским) в Сибирь подействовали губительно.
Проболев несколько дней, Дельвиг, неожиданно для всех окружающих, умер.
Анна Ахматова утвердилась в своей догадке, когда в прижизненном издании гоголевских сочинений 1842 года она прочла строку: «Значительное лицо сошел с лестницы и стал в сани».
Действительно, Бенкендорф имел обыкновение ездить в экипаже стоя.
Потом Гоголь изменил это место: вместо «стал в сани» — «сел в сани» (по-видимому, из цензурных соображений).
Но он по-прежнему нацеливается на высокие ступени чиновничьей иерархии.
Четырежды Гоголь указывает на генеральский чин значительного лица. («Получивши генеральский чин»; «до получения нынешнего своего места и генеральского чина»; Акакий Акакиевич «в жизнь свою… не был еще так сильно распечен генералом»; в бреду «чудилось ему, что он стоит перед генералом… и приговаривает: «Виноват, ваше превосходительство».)
Вернемся теперь к сцене, где Акакий Акакиевич приходит к Петровичу в надежде починить шинель. Трижды там повторяется совершенно ненужная на первый взгляд деталь: табакерка, на крышке которой намалеван генерал.
«Петрович взял капот… покачал головою и полез рукою на окно за круглой табакеркой с
Петрович «вновь снял
«При слове «новую» у Акакия Акакиевича затуманило в глазах и все, что ни было в комнате, так и пошло пред ним путаться. Он
Генерал, лишенный человеческого лица, вместо лица у него бумажка, — олицетворение бюрократического порядка.
Деталь эта — предвестие «значительного лица». Она и появляется в минуту, когда происходит осечка с починкой старой шинели, предваряя окончательную катастрофу после потери новой.
Так многозначительны незначащие как будто, невзначай брошенные гоголевские детали.
Когда перед грозными очами «значительного лица» появился жалкий проситель, лицо в генеральском чине затопало ногами, «возведя голос до такой сильной ноты, что даже и не Акакию Акакиевичу сделалось бы страшно. Акакий Акакиевич так и обмер, пошатнулся, затрясся всем телом и никак не мог стоять: если бы не подбежали тут же сторожа поддержать его, он бы шлепнулся на пол; его вынесли почти без движения».
Горячка сводит Акакия Акакиевича в могилу. Казалось бы, это прямое последствие ограбления: грабители ведь оставляют Башмачкина раздетым на морозе. Но Гоголь умышленно минует эту естественную мотивировку болезни. После похищения шинели Акакий Акакиевич как раз не заболевает. Он начинает обивать пороги полицейских учреждений, безуспешно хлопоча о поимке грабителей и возвращении похищенной вещи.
Кто-то надоумил беднягу обратиться к могущественному «значительному лицу». «Как сошел с лестницы, как вышел на улицу, ничего уж этого не помнил Акакий Акакиевич. Он не слышал ни рук, ни ног. В жизнь свою он не был еще так сильно распечен генералом… Он шел по вьюге, свистевшей в улицах, разинув рот, сбиваясь с тротуаров; ветер, по петербургскому обычаю, дул на него со всех четырех сторон, из всех переулков. Вмиг надуло ему в горло жабу, и добрался он домой, не в силах будучи сказать ни одного слова; весь распух и слег в постель. Так сильно иногда бывает надлежащее распеканье!» — кончает Гоголь.
Вот кто истинный и прямой виновник смерти Акакия Акакиевича: «значительное лицо»!
Значительное лицо и его распеканье.
Значительное лицо и его система.
«Главным основанием его системы была строгость. «Строгость, строгость и — строгость», — говаривал он обыкновенно… Обыкновенный его разговор с низшими отзывался строгостью и состоял почти из трех фраз: «Как вы смеете? Знаете ли вы, с кем говорите? Понимаете ли, кто стоит перед вами?»
Когда перед ним появляется маленький чиновник со своей смиренной просьбой, он прежде всего наводит на него страх своими дежурными фразами (с некоторым даже усилением: последняя фраза повторяется трижды: «Понимаете ли вы, кто стоит перед вами? понимаете ли вы это, понимаете ли это? я вас спрашиваю»).
Заставив трепетать жалкого Башмачкина, значительное лицо испытывает полное удовлетворение: эффект превзошел даже ожидание. Он совершенно упоен мыслью, что слово его может даже лишить чувств человека. Взглянул на приятеля, который сидел у него в кабинете при появлении Акакия Акакиевича, «чтобы узнать, как он на это смотрит, и не без удовольствия увидел, что приятель его… начинал даже с своей стороны сам чувствовать страх».
За дрожащим от страха приятелем значительного лица виднелась вся Россия, стоящая навытяжку перед сонмом значительных и «других, еще значительнейших», как выражается Гоголь, лиц, ежечасно ее распекающих.
С умыслом лишенное имени, фамилии и должности значительное лицо выросло во всероссийское значительное лицо. Оно олицетворяло бездушный, жестокий самодержавный порядок. Строй, построенный на сыске, строгости, бесчеловечности.
Из беззаботного анекдота выросла повесть, каждое слово которой звучало жгучим обличением.
Все более и более обострялось в XIX веке социальное неравенство, все углублялась пропасть между имущими и неимущими. «Люди на чердаках и в подвалах» начали занимать видное место в литературе.
Нередко эта тема густо окрашивалась сентиментальностью. Мы часто встречаемся с выражением «жалостливо-сентиментальный».
Но жалостливость и сентиментальность — далеко не одно и то же.
Сентиментальность — это приторная умиленность перед предметом жалости. Страждущие наделяются всеми мыслимыми добродетелями, — к примеру, карамзннская «Бедная Лиза».
Тогдашний читатель с великой охотой проливал слезы над страданиями «угнетенной невинности» с ангельским характером и ангельской красотой.
Сентиментальность противоречит истинной жалости. Реальные «униженные и оскорбленные» мало походили на их слащавые изображения.
«Шинель» не сентиментальна. Гоголь не желает скрывать и не скрывает, что Акакий Акакиевич нищ духом. Мелок, узок кругозор человека, только и способного, что переписать каллиграфическим почерком не им написанные слова. Да и видит он не слова, а только буквы. Не может не показаться ничтожным духовный идеал в виде шинели на толстой вате, на крепкой подкладке без износу.
Гоголь не приукрашивает своего героя, чтобы возвысить его до себя. Но и не возвышается над ним. Чем неказистее герой, тем острее горькая жалость к нему и ему подобным, тем повелительней завет человечности.
«Исчезло и скрылось существо, никем не защищенное…» Последние слова — самые важные. «Не защищенное» — значит, нуждающееся в защите. А защита не только помогает угнетенному человеку, но и самого защитника делает человеком.
«Исчезло и скрылось существо, никем не защищенное, никому не дорогое… существо, переносившее покорно канцелярские насмешки и без всякого чрезвычайного дела сошедшее в могилу, но для которого все же таки, хотя перед самым концом жизни, мелькнул светлый гость в виде шинели, ожививший на миг бедную жизнь, и на которое так же потом нестерпимо обрушилось несчастие…»
Строки эти — бессмертны.
Велико расстояние между мелким «анекдотом» и грандиозным по своей значительности сюжетом «Шинели». Не удивительно ли, что Гоголь зацепился за нехитрую историю с пропавшим ружьем? А ведь именно она явилась родоначальником «Шинели». Так же как крохотный ручеек в Калининской области дает начало Волге.
Как же это происходит?
В «Дневнике писателя» Достоевского мы читаем: «…чтоб только приметить факт, нужно тоже в своем роде художника… Проследите иной, даже вовсе и не такой яркий на первый взгляд, факт действительной жизни. — И если только вы в силах и имеете глаз, то найдете в нем глубину, какой нет у Шекспира. Но ведь в том-то и весь вопрос: на чей глаз и кто в силах?»
Гоголь умел видеть и был в силах рассказать о том, что видел.
Туз и дама
Еще разительней метаморфоза, которой подвергся жизненный источник «Пиковой дамы».
Курьезный случай, ставший известным Пушкину, дал толчок к сюжетному замыслу, одному из самых глубоких в литературе той эпохи.
Пушкин сообщил своему другу П. В. Нащокину, что главная завязка «Пиковой дамы» не вымышлена. Молодой князь Голицын рассказал ему, как однажды он сильно проигрался в карты. Пришлось пойти на поклон к бабушке Наталье Петровне Голицыной, особе надменной и властной (Пушкин был с ней знаком), и просить у нее денег.
Денег она не дала. Зато благосклонно передала магический будто бы секрет трех выигрывающих карт, сообщенный ей знаменитым в свое время графом Сен-Жерменом.
В аристократических кругах Франции Сен-Жермен слыл чародеем, которому были открыты тайны черной магии.
— Попробуй, — сказала бабушка.
Внучек поставил и отыгрался.
— Позвольте, — возразит читатель. — Но ведь в «Пиковой даме» все обстоит наоборот. Германн выведал-таки у старухи графини секрет Сен-Жермена. Но ведь он не выиграл, а проиграл.
Да, верно. Однако психологией давно установлено, что бывают мысленные ассоциации и по сходству, и по контрасту.
Финал пушкинской повести совсем не походил на радужный конец карточного приключения Голицына. Но в его хвастливом рассказе Пушкин уловил сюжет. Вернее, зерно сюжета, остов, который легко облекался живой плотью человеческих характеров и отношений.
Из светского анекдота в пушкинскую повесть перешли два главных действующих лица: картежник и знатная старуха, владеющая волшебной тайной.
Ни тот, ни другая не вызывают сочувствия автора. О старой графине сказано, что она «не имела злой души…».
Что это сказано иронически, видно из продолжения фразы: «…но была своенравна, как женщина, избалованная светом, скупа и погружена в холодный эгоизм…» Она принимала у себя «весь город». Но с нескрываемым высокомерием, «не узнавая никого в лицо».
Может быть, она относится лучше к своей воспитаннице Лизавете Ивановне? Напомню читателю одну страницу повести.
Графиня велит Лизе распорядиться, чтоб закладывали карету для прогулки.
Воспитанница встает из-за пяльцев, поспешно приводя в порядок свою работу.
«— Что ты, мать моя! глуха, что ли! — закричала графиня. — Вели скорей закладывать карету.
— Сейчас! — отвечала тихо барышня и побежала в переднюю».
В это время графине приносят обещанные ее внуком Томским романы.
«— Лизанька, Лизаиька! да куда ж ты бежишь?
— Одеваться.
— Успеешь, матушка. Сиди здесь. Раскрой-ка первый том; читай вслух…»
Лиза приступает к чтению.
«— Громче! — сказала графиня. — Что с тобою, мать моя? с голосу спала, что ли?..»
Лиза читает дальше. Графиня зевает от скуки.
«— Брось эту книгу… что за вздор!.. Да что ж карета?»
Воспитанница сообщает, что карета готова.
«— Что ж ты не одета? — сказала графиня, — всегда надобно тебя ждать! Это, матушка, несносно».
Лиза бежит в свою комнату переодеваться.
«Не прошло двух минут, графиня начала звонить изо всей мочи».
Вбегают сразу же три горничные и камердинер.
Поделиться книгой: