История с танцем призраков [повесть]

— Меня тоже. Да, резидентское дело непростое, без привычки тяжело. — Пит поднял руку с часами на уровень глаз. — Пять минут седьмого. Считай, еще два часа. Давай устроимся поудобнее под этой штуковиной — вдруг охраннику взбредет в голову зайти сюда еще раз. Только, ради бога, не засни, а то еще захрапишь!

Куда там! О каком сне могла идти речь? Полной темноты не было. Верхнее освещение в галерее отключили, но оставили тусклую подсветку, и через вход в типи проникал запыленный треугольник света. Он падал на фигуры мужчины и женщины, сидящих на корточках возле искусственного огня в центре типи. Будто и не фигуры, а тени. Может, именно так выглядят ночные странники? Если они вообще есть. Да откуда им быть? Как-никак сейчас двадцатый век. Вся эта белиберда — удел прошлого. Но если все это в прошлом, значит, и духи-помощники тоже исчезли? Если веришь в одно, надо верить и в другое. По частям этот товар не продается, только вместе.

Взять эту старуху в стеклянном шкафу. Тысяча лет, как она умерла. Возможно ли, что ее кости восстают и бродят по ночам? Том вдруг во всех жутких подробностях вспомнил историю, когда-то рассказанную прадедушкой: о молодом воине, который однажды остановился на ночлег в какой-то странной хижине, а посреди ночи проснулся и понял — она населена покойниками, и вот они, эти привидения, святые мощи, сидят в кружочке на корточках и играют в азартную игру под перестук собственных костей.

Том крепко зажмурил глаза, но так стало еще хуже.

Складки мешковины были сухими и шершавыми, словно костлявые пальцы. Глаза его раскрылись, и он уставился в темноту.

— Не ерзай, — прошептал Пит ему на ухо.

— Сколько сейчас?

— Двадцать минут седьмого.

— Всего двадцать? Должно быть, уже больше, Пит. У тебя, наверное, часы остановились.

— Да, как же. Знай да помалкивай.

Дважды до них доносился звук шагов по мраморному полу коридора, особенно громкий в окружавшей их тишине. Дважды они видели свет фонарика, совсем тусклый сквозь складки мешковины. Эти два часа показались Тому длиннее ночей, когда он, скрючившись, бодрствовал на чердаке. Будет ли этому конец? И когда Пит прошептал: «Ладно. Пора идти», до Тома не сразу дошел смысл этих слов, и Питу пришлось толкнуть его в бок.

Он поднялся на одеревеневшие ноги, а Пит уже аккуратно складывал мешковину и обертывал себя под курткой.

Потом Пит осторожно выглянул из типи.

— Погоди. Камера смотрит прямо на нас. Как только она отвернется, я бегу к нашему шкафчику. Ты — следом и медленно считаешь до сорока пяти. Это все наше время, потом камера повернется. Дальше несемся к запасному выходу и через него — на улицу, все строго по плану. Ясно?

— Да. — Том облизнул пересохшие губы.

— Отлично… приготовились… Вперед!

И они метнулись через всю галерею к затененному шкафчику, где были выставлены обрядовые укладки. Том начал считать и услышал легкое царапанье — Пит чем-то орудовал в замке. Раздался резкий щелчок, и дверца распахнулась. Пит потянулся было к укладке, но тут же передумал.

— Лучше возьми сам, Том.

Какая-то странная дрожь у него в голосе, отметил про себя Том и схватил маленькую кожаную укладку и карточку с надписью. Пит не мешкая подпихнул соседний экспонат, чтобы не было свободного места, и захлопнул шкафчик.

— Сорок два… сорок три… — произнес вслух Том.

— Бежим!

Вместе они бросились к широкой двери с красной перекладиной и предупреждающими знаками. Дверь легко распахнулась, и по потемневшей траве они помчались прочь — выносите, ноги! Пит споткнулся о бордюрный камень и растянулся прямо на дороге. Том услышал, как Пит хрюкнул, будто из его тела вышел весь воздух, и обернулся.

— Ты цел?

Сердце Тома бухало, как барабан. Он помог Питу подняться на ноги и потащил-поволок его через живую изгородь в сторону кручи. Сердце бешено колотилось, кровь пульсировала в висках, и тут Том услышал сигнал тревоги. Казалось, звук заполнил собой все пространство ночи. А вместе с ним в мозгу звучало и другое: перестук костей, приглушенный смех ночных странников. Том снова схватил Пита за руку и потащил его вдоль кручи, к краю полумесяца. В одном из домов вдруг зажегся свет. Том сразу обмяк, приготовился задать стрекача.

— Без паники. — Голос Пита был спокоен. — Мы просто вышли погулять, забыл?

— Ты не ушибся? — еще раз спросил Том.

— Все нормально. Ничего умнее я, конечно, придумать не мог. Извини. Кожу на колене содрал, только и всего.

Он принялся стряхивать листья с волос и куртки, и Том последовал его примеру. Когда они свернули за изгиб полумесяца, из тени впереди появилась человеческая фигура. Мышцы Тома мгновенно напряглись. Нет, ничего страшного. Просто девочка с собакой.

— Привет, Мариан, вот это встреча. — Голос Пита звучал уж слишком невозмутимо, и Том понял: это и был обещанный маленький сюрприз. Он укоризненно взглянул на друга. Неужели Пит посвятил в их планы свою младшую сестру?

— Ты ведь помнишь Мариан, Том?

— Конечно. Привет.

— Здравствуй, Том. — В свете уличного фонаря засияли ее скобы для исправления зубов, засияли и глаза. Она смотрела на Тома с таким откровенным обожанием, что он вспыхнул. А собака Каммиигсов, рыжий сеттер, радостно прыгала, норовя лизнуть Пита в лицо.

— Успокойся, псина, сидеть. Ну что, Том, пойдем? Ты с нами, Мариан, или Рекс еще не нагулялся?

— Нагулялся предостаточно, — пролепетала она, крайне смущенная.

Тротуар был узкий, и идти пришлось друг за другом — Том подтолкнул Пита вперед, а Мариан с собакой замыкала шествие.

— Зачем ты ее сюда притащил? — зашипел Том на друга.

— Ч-чч! Не бойся, она не в курсе. Я только сказал ей: будешь прогуливать Рекса где-то здесь, можешь встретить нас, мы пойдем из парка. Она и ухватилась. — В голосе Пита слышался смех.

— Спасибо, друг. Век не забуду этой услуги, в долгу не останусь, вот увидишь. Только зачем все это? Тащить ее прямо к музею — к чему так рисковать? Вдруг она что-то учует?

— Ни в коем случае. Старший брат пользуется безграничным уважением, а что касается тебя… тут вопрос особый. В общем, подстраховка — лучше не придумаешь, я же тебе сказал. Два мальчишки — это одно дело. Мало ли что у них на уме? А два мальчишки, девчонка да еще здоровенная шумливая псина — совсем другое, согласен?

Том умолк, Пит, как обычно, прав. И все же ему было неловко — спиной он ощущал восторженный взгляд Мариан. Переходя Вторую авеню, они услышали справа звук полицейской сирены. Том постарался не сбиться с шага, не обращать внимания на звук — мало ли что там гудит? На углу Пятой авеню они остановились.

— Ладно, Том, спокойной ночи. Надо этого барбоса домой тащить, пока весь квартал не перебудил.

— Точно. Хорошо, Пит, спокойной ночи. И еще… спасибо. До сих пор не верится.

— Порядок. Комар носа не подточит. Теперь будем ждать воскресенья.

— Ну, пока. До свидания, Мариан. Был рад тебя видеть.

Том шел домой, словно во сне. Итак, дело сделано. В последнюю минуту их едва не застукали, но все обошлось. И теперь у него под курткой, между свитером и рубашкой, лежит священная укладка. Телом он ощущал жесткое и чуть колючее прикосновение кожи.

Он проскользнул в дом незамеченным и тихонько пробрался в свою комнату. Осторожно вытащил укладку, положил ее на кровать.

Укладка была схвачена ремешком из сыромятной кожи, и Том с трудом удержался от соблазна развязать узел и посмотреть, что там внутри. Его рука уже лежала на узле, но он сказал себе — стоп. Завернув укладку в чистую майку, Том сунул ее в шкаф, за свое белье. До воскресенья.

А в воскресенье пусть прадедушка сам ее развяжет и посвятит Тома в ее тайну.

Голод, страх, удачно проведенная операция, свалившийся с души камень — все это смешалось, и голова у Тома кружилась, гудела. Он распахнул окно спальни и выглянул на улицу. Над крышами, серебря кроны деревьев и траву, плыла луна. Он с жадностью глотнул холодного ночного воздуха.

Ему вдруг безумно захотелось скинуть с себя одежду и голым пуститься в пляс на лужайке. Только… как к этому отнесутся соседи, не говоря уже о маме и папе? Хихикая, Том пошел в кухню — подкрепиться молоком и бутербродами с ореховым маслом. До чего же длинный был день!

Глава IV

К радости Тома, Питер нашел с прадедушкой абсолютно верный тон. Он не держался пай-мальчиком, но и не умничал, не обращался с прадедушкой так, будто тот — герой вестерна и только что сошел с экрана. Они прониклись взаимной симпатией после первого же крепкого рукопожатия.

Прадедушка угостил их чаем, крепким и сладким, и Пит шумно, с удовольствием потягивал напиток. После чая они пошли к утесам, как обычно в воскресенье, и, когда удобно уселись на высохшей и пожелтевшей траве, Том попросил прадедушку объяснить Питу, почему для молодых индейцев так важны поиски своего духа, рассказать легенду о танце призраков.

— Давным-давно, в старинные времена, — заговорил старый вождь, — жило на свете жуткое чудище, звали его Ветродуй, носилось оно по равнинным просторам и пожирало черноногих, сильно они его боялись. Но был среди них отважный юноша по имени Кутоис, то есть Сгусток Крови, и придумал он план. Решил он отправиться на поиски Ветродуя, позволить ему проглотить себя, а уж потом его убить.

И вот оказался Сгусток Крови внутри чудищ, привыкли его глаза к темноте, и увидел он: кругом висят скелеты и тела многих из его племени, еще живых. Привязал он к своей голове нож и давай танцевать, сгибая колени, приседая, подпрыгивая. И при этом напевал, только тихонько, чтобы не услышало чудище: «Если кто из вас жив и двигаться может, танцуйте вместе со мной». И живые вместе со Сгустком Крови стали приседать и подпрыгивать.

Сгусток Крови пел все громче и громче, да и танец его набирал силу, и вот он уже прыгал вверх и вниз прямо под сердцем Ветродуя, которое висело посреди его чрева. И вдруг он остановился, выпрямился, схватил привязанный к голове нож, вонзил его в сердце Ветродуя и убил чудище. Упало оно со страшным грохотом, и затряслась земля, и Сгусток Крови выбрался с друзьями из чрева мертвого чудища, и отправились они домой. На радостях племя устроило большое празднество благодарения. Вот отсюда и пошел танец.

— А как это связано с ночными странниками? — спросил Пит.

— Это другая история, — ответил старый вождь. — Ее рассказывают по-всякому. Кто сохранил ее в памяти, передает своим детям, но каждый на свой манер. Ко мне эта история перешла от моего деда, когда я был совсем мальчишкой. Вот что он мне рассказал.

Однажды напало на черноногих другое племя. И случилось так, что один наш воин отбился от своих. Искал-искал он свою стоянку и наконец набрел на шалаш. Дело было ночью, луна не светила, потому и не понял он сразу, что перед ним не просто типи, а «шалаш смерти». Вошел он тихонько внутрь и прилег у входа, чтобы спящих не разбудить.

Просыпается в середине ночи от шума, слышит пение да перестук костей. Ужаснулся он — понял, какую страшную ошибку совершил. Лежит не шевелясь, только глаза чуть приоткрыл. И видит: в кружочке на коленях сидят призраки, будто в игру азартную играют. Сидят и поют и при этом пытаются на костлявые ноги подняться.

Четыре раза пели они, четыре раза приплясывали и в четвертый раз сумели все же подняться. Тут и увидел молодой воин их костлявые тела целиком, не увидел только их лиц. Когда пели они третью песню, явился еще один призрак. Он отодвинул воина, который лежал у входа, и юноша почувствовал, как прикоснулись к нему высохшие кости. Этот призрак плясал отдельно, сам по себе, а когда кончил, взялся курить трубку. Потом обернулся к воину, ему трубку предложил. Принял воин трубку дрожащими руками, покурил ее, вернул, и тогда призрак отпустил его и велел передать их танец, танец призраков, племени черноногих. Воин исполнил его волю. Так и пришла эта история к моему деду — он и укладку призраков хранил, — так пришла она от моего деда ко мне.

Старый вождь умолк, и наступила напряженная тишина. Том почувствовал, что дрожит, хотя на солнце было еще тепло, стояло безветрие. Ему вспомнился скелет женщины в музее. «Ни за что теперь туда не пойду», — поклялся он себе.

Пит взглянул на него с любопытством и решил сменить тему:

— Скажите, вождь, а у танца дождя такая же история? Вы можете его устроить? И неужели из этого что-то выйдет? Не понимаю. Я что хочу сказать: ведь если дождь собирается, он все равно начнется, будет танец или нет.

В глазах старого вождя мелькнул огонек.

— Насчет этого танца не скажу, сынок. Нашему племени он ни к чему. Не такой уклад черноногих. Этот танец южные племена придумали: они занимались земледелием, от урожая зависела вся их жизнь. Это их танец. А мы, черноногие, землю не возделывали никогда. — В голосе его зазвучало легкое пренебрежение. — Для нас всем на свете были бизоны: мясо, одежда, оружие, палатки. Были не одну сотню лет. Сколько именно, не знаю. А потом пришел белый человек, он появился далеко на юге, наши сородичи и не знали о его приходе. Но он загородил зеленые равнины и прорезал их железными дорогами. Вот бизоны и стали гибнуть — тысячами.

Летом бизоны, как всегда, потянулись на север, покатились огромной бурой волной, они шли с востока, юга и запада — куда ни глянь, всюду они. На следующее лето их пришло меньше, но для нашего племени пока хватало. А еще через год бизоны явились позже, чем всегда, и было их совсем мало. К тому времени черноногие уже ослабели от голода. Они танцевали и молились, и бизоны в конце концов пришли, пищи на зиму хватило, правда в обрез, но хватило. И кожи хватило, чтобы зачинить палатки, а вот на новые — уже не было. Опять год миновал, бизонов пришло еще меньше, хотя черноногие и молились, и танцевали. А потом бизоны не пришли вообще. — Голос старого вождя шелестел, сухой, как трава в прериях, глаза его затуманились: перед ними плыли картины прошлого. — Ни одного. Бизоны исчезли навсегда. И кончился уклад черноногих.

Воцарилась тишина. Потом Пит спросил негромко:

— И что случилось потом?

— Мы жили как могли. — Вождь Лайтфут пожал плечами и улыбнулся: — Выжигали траву вокруг форта Эдмонтон, чтобы оттуда разбегалась вся живность. Тогда людям, живущим в крепости, становилось трудно охотиться, и им приходилось торговать с нами, в обмен на оленье мясо отдавать нам хороших лошадей и одеяла. Но белых приходило с востока все больше, теперь они ехали семьями, с женами и детьми. Настоящая лавина. Они занимали землю, разгораживали ее. Вбивали в участок столб и заявляли: «Эта земля — моя!» Где же такое видано? Отбирать землю, по которой ходим все мы! Разве это честно? Но, выходит, таков был закон белых.

— А вы не пытались воевать?

— Никогда. Однажды война едва не вспыхнула — белые потянули железную дорогу через края, где мы охотились с незапамятных времен. Но вождь Воронья Лапа повелел: не надо войны! Понимал он в душе, что бизонов все равно не вернуть, а сражаться за уклад, который уже в прошлом, — достойное ли это дело? Вот мы и подписали договор, и белые выделили нам немного земли — занимайтесь, мол, фермерством. Только непросто это. Мы ведь не фермеры. Не таков наш уклад.

— Но бизоны еще есть на севере. Жаль, что их перестали разводить — вы бы вернулись к своему укладу.

— Эти бизоны — в резервации, как и черноногие. Думаешь, им там нравится? Что, по-вашему, они чувствуют, когда зов природы будоражит их кровь, влечет на юг? Может, и они помнят те огромные стада, переходы далеко на юг осенью и обратно летом? Может, и они помнят, какими зелеными были когда-то равнины, открытые небу с востока до запада и с севера до юга, — бескрайние просторы?

— Вы хотите сказать, — понимающе кивнул Пит, — что прошлого не переделаешь, даже если совершена ошибка. Значит, вашему народу остается одно — меняться вместе с временами.

— Ты прав, сынок. Но и не прав. Если пытаться жить, как жили когда-то черноногие, наш народ обречен. Но если каждый из нас станет сам по себе и приспособится в вашем мире, будет драться за собственность, расталкивать всех локтями, чтобы пробиться в жизни, то и тогда нашему племени конец. Народ без корней — разве это народ?

Добавить к этому было нечего. Молча они зашагали по лесу в обратном направлении. Пока они помогали готовить все необходимое для танца и празднества, Том размышлял над последними словами прадедушки. «Я черноногий, — говорил он себе. — И я не отвернусь от моего племени, как это сделал мой отец. Ни за что!»

На вершине холма — этот участок не просматривался с дороги — индейцы уже сложили шалаш из сучьев, веток и шкур, в нем поместилось много народу: вождь Лайтфут, Том и Пит, Джо Смолбранч и его жена, Амос Грейфезер, его жена и сыновья. Остальные собрались вокруг типи — слушать песнопения и участвовать в пиршестве.

Когда линия горизонта на западе рассекла красный шар солнца пополам, вождь Лайтфут повел всех к южной части просеки, крепко держа обеими руками священную укладку. Высоко подняв ее, он воскликнул:

— Слушайте все усопшие хранители этой укладки, сейчас здесь начнется празднество. Мы приглашаем вас. Помогите нам, танцуйте вместе с нами.

Он повернулся к западу, северу и югу и еще трижды выкликнул свое приглашение, от которого стыла кровь в жилах. Все молча смотрели на него. Даже собаки перестали лаять, а малые дети, засунув пальцы в рот и держась за материнские подолы, таращили карие глазенки.

Вождь вошел в типи, за ним — остальные, он повел их по кругу, по часовой стрелке, как движется солнце. В центре типи горел костер, рядом лежал плоский сероватый булыжник. Старый Лайтфут, повернувшись в южную сторону, присел перед булыжником на корточки, остальные разместились вокруг. В проеме остался стоять человек, которого Том не знал. Прадедушка перехватил вопрошающий взгляд Тома.

— Он будет охранять вход от злых духов, — объяснил прадедушка. — А мы займемся танцем и молитвами.

Прадедушка бережно положил укладку на булыжник, развязал чуть задубевший кожаный ремешок и разгладил жесткие складки. Том с Питом, сгорая от любопытства, подались вперед — что же там внутри? Ничего особенного, однако, там не оказалось. Четыре кожаных мешочка, похожих на табачные кисеты, бывшие когда-то в моде. Связка орлиных перьев, истрепанных и помявшихся от времени, четыре маленьких медных колокольчика на ремешке. Вот и все.

Старый вождь медленно поднял каждый из этих предметов, снова положил на место. Открыл каждый мешочек и заглянул внутрь, что-то при этом бормоча себе под нос. Остальные в молчании сидели на корточках вокруг огня; ничто не нарушало тишину и за пределами палатки, тишина словно помогала старцу заглянуть в прошлое, вспомнить то, что давно было предано забвению.

— Дайте немного жира. Бычьего жира, — сказал он вдруг, и сторож у входа через плечо передал команду наружу.