Однополчане [Kameraden]

Карл разбудил товарищей. Томаса ломало с похмелья, он открыл глаза с мучительным усилием и, едва ворочая языком, бормотал какую-то бессмыслицу. Карл и Иозеф подхватили его и потащили в банный барак, там раздели и положили под холодный душ. Понемногу Томас стал приходить в себя. Они влили ему в рот черного кофе и дали пожевать кофеиновые таблетки.

— Нужно, чтобы у тебя сейчас была ясная голова, — сказал Карл.

Потом они вымылись и уселись на траве, под теплыми лучами солнца, прислонившись к березе; над головами у них пели птицы, и Карл стал рассказывать о том, что произошло этой ночью в банном бараке. Им прямо повезло, добавил Карл, что Томас чуть не спятил и, пьяный до бесчувствия, сбитый с ног крепким ударом, провалялся всю ночь без памяти.

Разве он смог бы сдержать себя, если бы так неожиданно очутился ночью лицом к лицу с майором?

— Я ничего не помню, — сказал Томас. — Помню только, что мы пожали друг другу руки. А что было дальше, все забыл.

— Вот и хорошо, — отозвался Карл.

Томас промолчал. Он глубоко вдыхал теплый душистый воздух. В голове у него была пустота, какаято смесь страха и воспоминаний о крови и ночном мраке.

— Убейте меня все же, ребята! — сказал он.

Его обуял страх, терзающий, мучительный страх.

Он подумал: «Прошел всего лишь один вечер, одна ночь, пьяная, угарная, но так дальше не пойдет.

Не могу же я все время напиваться до потери сознания. Теперь, когда я знаю об убийстве, как же я буду жить? Мне ведь придется видеться с майором, смотреть ему в лицо, в глаза, придется выслушивать его, что же это будет?»

— Но ведь уже должны были заметить, что ее нет… — проговорил Томас, и весь его ужас вылился в этих словах.

— Не бойся, — ответил Карл, — майор считает, что дочь его уехала в Берлин.

— И она приедет туда не раньше завтрашнего дня, — размышлял он вслух. Старик, ничего не подозревая, будет три дня ждать от нее письма. Это составит уже четыре дня. Потом он, может быть, даст телеграмму. Пройдет еще один день. Значит, у нас пять дней. Это очень много.

Томас облегченно вздохнул.

— Ее нужно бы получше зарыть! — воскликнул Иозеф.

— Подождем, — сказал Карл, — подождем, сейчас все в полном порядке.

«Значит, майор считает, что она едет в Берлин», — думал Томас. Он представил себе поезд: покачиваясь, она сидит в вагоне, как тень, воздух в воздухе. Он думал: «Отец считает, что она в безопасности. Может быть, сидя за письменным столом, он тоже представляет себе, как она едет в поезде, человек среди людей. Ведь он ничего не знает. Майор тоже отец.

Странно, кем только не бывает человек: начальником, отцом, врагом и другом. Что же такое человек?!»

Томасу не хотелось думать об этом. Он боялся раздумий. Он боялся взглянуть на майора. Что будет дальше, он не знал.

— Почему это она вдруг поехала в Берлин? — спросил Иозеф.

Карл пожал плечами.

— Не знаю. Может, ей пора родить.

— Нет, — резко возразил Томас.

Карл удивленно взглянул на него.

— Разве ты?.. — спросил он, не договорив.

Иозеф вдруг вытаращил глаза на Томаса и рассмеялся.

— Ты был в нее влюблен? — ухмыляясь, спросил Карл.

Томас вздрогнул.

— Ты что, спал с ней? — спросил Иозеф.

— Эх вы, свиньи, свиньи, — медленно произнес Томас.

— Ну, ну, полегче, — сказал Иозеф.

— Оставь его в покое, не годится так, — уговаривал его Карл.

Томас тяжело дышал.

— А почему бы тебе, мальчик, и не быть влюбленным в нее? — добродушно заметил Карл.

— Нет! — крикнул Томас. — Нет, ничего у меня с ней не было, ничего, совсем ничего! Она для меня просто человек, как и все другие, человек, поймите же…

— Да, да, дружище, успокойся, — сказал Карл.

— Никогда больше не говорите об этом, — строго остановил их Иозеф.

— Хорошо, — согласился Карл.

Иозеф стал насвистывать какую-то веселую мелодию. Он тоже представил себе поезд, но идущий в противоположном направлении, не тот, который мерещился Томасу. Он видел в поезде своего отца, спешившего к нему на помощь, чтобы спасти их от мести другого отца. «Может быть, он прилетит самолетом, — размышлял Иозеф. — Конечно, самолетом».

Они провели мучительный день. Бесконечно тянулось время. Они держались все вместе. Несмотря на свои клятвы, они понимали, что каждый не доверяет другому. Так они и ходили, словно связанные веревочкой, какое-то существо из трех тел, и каждый из них был ненавистен и омерзителен себе и другим.

Они пошли в барак, играли там несколько часов в скат, обсуждая при этом, зарыть им труп или оставить все как есть. Иозеф полагал, что убитую нужно закопать получше. Томас не высказывал своего мнения. И они все предоставили судьбе.

Наконец наступил вечер с длинными тенями и серыми тучами. Устало подходил батальон. Но едва солдаты вошли в барак, как была объявлена тревога.

С руганью они снова кинулись на место сбора. Трое остались. Но через несколько минут дежурный унтерофицер рванул дверь барака. Он закричал:

— Почему вы не выходите? Вы что, спятили?

— Мы свободны от службы, — спокойно сказал Карл; но унтер-офицер завопил:

— Приказ господина майора! Весь батальон ждет вас, паршивцы. Да, да, нечего глаза пялить, поднимайтесь! Марш из барака!

Безотчетно, совершенно безотчетно каждый из них схватил свой ремень, машинально надел его, проверил, на месте ли подсумок, штык и пряжка, уже на бегу поправил фуражку, проверив рукой расстояние от козырька до переносицы. Они бежали быстро, в ногу, дышали в такт, и сердца их бились в такт.

— Спокойствие, сейчас главное — спокойствие, — шептал Карл своим товарищам.

Предупреждение было излишним: они не испытывали никакого страха. Хотя они чувствовали, даже знали, что сейчас решится их судьба, страх совершенно исчез. Они были почти счастливы оттого, что все решится. Наконец они снова перестали быть отдельными, не связанными между собой человеческими личностями; теперь огромный грохочущий механизм втянет их в себя, прикажет им что-то, а что-то запретит, и они снова могут подчиняться беспрекословно, без необходимости думать, освобожденные от собственной воли и собственного решения. Не имело никакого смысла в эту минуту, во время этого бега ломать себе голову над тем, что же теперь будет и почему им тоже приказали выйти по тревоге, объявлена ли эта тревога по случаю убийства или была только учебной, наказанием или просто вздорной выдумкой начальства. Все теперь утратило свой смысл, все, кроме плаца, батальона, майора; существовал лишь этот плац, туда бежали они, к центру мира, к центру вселенной.

Серыми прямоугольниками, обагренными лучами вечернего солнца, стояли построенные в каре роты, металлические части снаряжения и оружия блестели на солнце. Трое приятелей хотели пристроиться, но майор приказал им встать перед строем, лицом к своей роте. И вот они стоят не шелохнувшись; поясные ремни подтянуты, фуражки сидят безупречно, ни к чему нельзя придраться.

— Смирно! — скомандовал майор.

Каблуки сотен людей, обутых в сапоги, гулко щелкнули. Майор прочитал приказ фюрера вооруженным силам Германии, приказ, от которого у солдат кровь застыла в жилах. В нем говорилось о большевистском заговоре, раскрытом благодаря гению фюрера, о грозящем нападении с Востока и о тех мерах, которые принял фюрер. Батальон слушал, и лица у многих побледнели. Потом майор зачитал приказ по дивизии, согласно которому немедленно запрещались всякого рода отпуска и увольнительные. В приказе говорилось, что никто не имеет права оставлять во внеслужебное время месторасположение батальона. Оружие держать постоянно наготове, никто не имеет права снимать обмундирование, даже во время ночного отдыха. Майор читал медленно, фразу за фразой, и после каждой фразы спрашивал:

— Поняли, ребята? Это не шутки!

Потом, прочитав до конца, опустил руку, державшую бумагу. Он указал на троих, стоявших перед строем батальона.

— Это лучшие стрелки дивизии! — воскликнул он. — Берите с них пример! Такими должны быть настоящие солдаты, настоящие товарищи! Такие молодцы теперь нужны фюреру, чтобы осуществить его грандиозные планы!

Он сделал глубокий вдох и крикнул:

— Батальон, разойдись!

Солдаты побежали в барак. Томас на ходу подтолкнул Иозефа.

— Спасены, — сказал он.

— Дружище, — отозвался Иозеф. — Дружище, так и должно было случиться, именно так.

Едва они вошли в барак, как получили новый приказ. Им велели снова встать в строй. Проверили их перевязочные пакеты, неприкосновенный запас и личные знаки. Потом они получили боеприпасы, каждый по шестьдесят патронов.

— Веселой стрельбы по мишеням! — сказал Карл.

Офицеры и фельдфебели были подчеркнуто жизнерадостны и много говорили о духе товарищества.

Когда проверка кончилась, командиры взводов прошли по баракам. Они сказали:

— Вечерняя поверка сегодня отменяется. Собирайте свои вещи. Что вам не нужно, отошлите домоЕ^ Понятно?

— Так точно! — отвечали солдаты.

Все начали укладываться. Иозеф и Томас держались возле Карла.

— Ну, начинается, ребята, — сказал Карл. — Начинается! — Он хлопал себя ладонью по ляжке, потирал руки, ухмылялся во весь рот и строил гримасы.

— Начинается, — снова и снова повторял он. — Все будет хорошо. Начинается!

— Эх, ребята, только бы все обошлось, — сказал солдат, собиравший свои вещи рядом с Карлом.

— Ты что? — резко спросил Иозеф. — О чем ты говоришь?

— Оставь, — успокоил его Карл, — не горячись.

— Значит, мы намерены завоевать Россию, — тихо сказал кто-то, — Москву, Урал, до самого Тихого океана.

Хотя голос этот был тих, но он, как ни странно, заглушил шум, стоящий в бараке, и заставил всех умолкнуть. Тишина придавила всех невыносимым гнетом.

— Ну и что же, — сказал Иозеф. Он говорил сиплым голосом. — Что же, конечно, мы идем против большевиков. Рано или поздно это должно было произойти.

Вдруг он закричал:

— Это должно было произойти, и лучше сегодня, чем завтра!

— Лучше ужасный конец, чем ужас… — не договорил Карл и вдруг рассмеялся.

Иозеф смерил его холодным взглядом. Карл пожал плечами и принялся укладывать свой ранец.

Томас подошел к Иозефу. Он спросил:

— Как по-твоему, когда мы будем в Москве?

— Скоро, можешь не сомневаться, — ответил Иозеф, все еще глядя на Карла. — Теперь все будет в порядке, малыш, — добавил он, — и у нас троих, и в Германии, и во всем мире.

Томас облегченно вздохнул. Они уйдут отсюда.

Убитую не найдут. Майор так и не узнает, что с ней случилось. Ведь это возможно, это было бы, пожалуй, самое лучшее. Томас уже не чувствовал, что стал рассуждать, как настоящий убийца. Правда, он сделал только первый шаг. Карл ушел дальше. Укладывая вещи, Карл думал: «Судьбе можно помочь. Мало ли что может случиться в бою. Будет неплохо, если майор при первой возможности умрет смертью храбрых.

Майор и Иозеф, да, и Иозеф тоже».

Иозеф уложил свой ранец и приготовил сверток, который хотел передать отцу. Он едва сдерживал досаду оттого, что потревожил отца теперь, когда все уладилось само собой. Может быть, тот даже не застанет его здесь. Чем скорее начнется, тем лучше!

Иозеф зажег свечу, сел на свой ранец, укрепил свечу на табуретке и достал книгу, по которой было видно, что ее часто читают. Это было сочинение Ницше «Так говорил Заратустра». Иозеф читал, а кругом постепенно нарастал шум: укладывали ранцы, шуршали бумагой, глухо звякал металл и раздавались негромкие голоса вперемежку с несмолкающими приглушенными выкриками и топотом строившихся солдат. Один раз донеслось также ржание лошади, дикое и гневное, напоминающее грозный зов трубы. Иозеф ничего не слышал. Он читал, погрузившись в иной мир, холодный и пустой, в котором жил только один-единственный человек — он сам. А вокруг этого единственного что-то копошилось, какая-то неразличимая масса, глубоко внизу суетились какие-то существа: люди.

Он читал о Заратустре, о последних людях, этих тварях, которые были так жалки в своем стремлении к счастью, о канатном плясуне и о паяце, который перепрыгнул через канатного плясуна, о том, что канатный плясун сорвался и совершил страшный прыжок в смерть. Иозеф представил себе, как тот упал и разбился. А Заратустра говорил:

«Из опасности сделал ты себе ремесло, а за это нельзя презирать. И вот ты гибнешь от своего ремесла. За это я хочу похоронить тебя своими руками».

Так говорил Заратустра. В его словах Иозеф нашел подтверждение своим сокровеннейшим мыслям.

Он думал: «Заратустра понимает, что такое миф опасности, миф смерти. Заратустра понимает немецкого солдата. Сделать опасность своим ремеслом только ради самой опасности — это величественно, это по-немецки! Нибелунги шли навстречу верной гибели, они знали об этом и все же шли в страну гуннов; они гибли, и смерть была их подвигом. Они обезглавили невинное дитя и все же, нет, именно поэтому, были героями. Ведь нужно геройство, чтобы рубить головы невинным младенцам». Он вздрогнул, низко склонился над книгой, впитывая в себя слова:

Но Заратустра продолжал сидеть на земле возле мертвого и был погружен в свои мысли: так забыл он о времени. Наконец наступила ночь, и холодный ветер подул на одинокого. Тогда поднялся Заратустра и сказал в сердце своем:

«Поистине прекрасный улов был сегодня у Заратустры. Он не поймал человека, зато труп поймал он.

Страшно существование человеческое и все еще лишено смысла: паяц может стать роковым для него.

Я хочу учить людей смыслу их бытия: смысл этот-сверхчеловек, молния из темной тучи, именуемой человеком.

Но я еще далек им, и моя мысль далека их мысли. Для людей я еще что-то среднее между шутом и трупом.

Темна ночь, темны пути Заратустры. Идем, холодный и неподвижный спутник! Я отнесу тебя туда, где похороню тебя своими руками».

Сказав это в сердце своем, Заратустра взвалил труп себе на спину и отправился в путь.

Иозеф опустил книгу. Он подошел к окну и стал всматриваться в черноту ночи. Он увидел широкую темную синеву, по краям слегка блеклую. Товарищи за его спиной уже давно спали. Он был один. Он погасил свечу и уставился во мрак. Иозеф торжествовал. Он думал: «Россия — необъятная страна, и теперь она будет под нашей пятой». Он стоял, восторгаясь пространством, которое предстояло завоевать.