Вино веры

Ослепительное сияние его любви обжигало мою кожу, словно солнце, и я поняла: он не отверг меня, а всего лишь осветил мне другую дорогу. Но всё равно, даже мысль уйти от его, от всех их, оставляла привкус пепла на языке.

— Вы всегда будете со мной, — сказала я, и прикоснулась к своему сердцу. — Здесь.

Он слегка наклонился и поцеловал меня в лоб, омыв светом и любовью мою холодную кожу.

Я вспомнила об ужасе в опустевших глазах Иуды. Он тоже получил этот поцелуй мира?

— Я уйду завтра, — сказала я. Он поморщился и покачал головой. — Завтра. Я остаюсь ради Иуды.

Он посмотрел на меня, горько улыбнулся и сказал:

— Да. Ты ему понадобишься.

***

Боль потери была настолько сокрушительной, что на мгновение весь мир словно выцвел и опустел; даже голод потрясённо затих. Я могла только таращиться в темноту, куда укатилась чаша.

Сестра Эме cхватила меня за плечи и начала трясти, что-то крича. Я взяла её за запястья и сжала. Она увидела мои глаза, взгляд зверя, и заткнулась. Её лицо приобрело цвет остывшего пепла.

— Никогда больше так не делай, — сказала я, так спокойно, как только могла. — Не смей её трогать. Никогда. Она моя.

В запястьях под моими жёсткими пальцами пульсировала жизнь — красная, горячая, доступная. Как давно я уже не пробовала на вкус смертную плоть? Со времен того давно исчезнувшего богатого особняка за стенами Иерусалима, столиков из кедровой древесины и золотых светильников.

Симон Маг стоял и смотрел, как я питалась, с нежной покровительственной улыбкой. Ему нравился зверь. От воспоминания о его красивой улыбке меня замутило, и я отпустила Эме и медленно, мучительно поползла в темноту, в которую укатилась чаша.

Она ударилась о камень, и от неё откололся кусочек — совсем маленький скол на оправе, у грубо выдавленного древним гончаром узора. Я подняла её обеими руками и закрыла глаза, слушая голос моего возлюбленного Учителя, ощущая его прикосновения.

Я поднесла чашу к губам и пила, пока тварь не захлебнулась в цветах и мёде, оставив после себя насыщенный густой привкус. Алая влага стекала с моих губ, капала с подбородка на траву, а я пила и не могла остановиться. Так близко к нему, так близко.

«Это моя кровь, что пролита для тебя». Только для меня. Ни для кого другого.

Я практически отключилась от экстаза и едва почувствовала прикосновение рук сестры Эме к своим. Когда я мигнула и мир вокруг снова пыльно-чёрным и серым, она уже держала чашу и отступала от меня. Её глаза горели опасным огнём. Я пыталась задержать её, предостеречь, но она отступила, а я была слишком слаба, чтобы продолжать. Она баюкала в ладонях чашу, и лицо её осветилось пониманием.

— Его, — выдохнула она, — «Сё — кровь моя», сказал он. И вот она. Здесь.

Она не понимала. Чудеса были делом личным. Их нельзя было продать, словно неиспользованные значки с сельской ярмарки. Этот путь вёл к поражению и безумие. Этот путь вёл к Симону Магу и фальшивому блеску легкой веры. Её лицо пылало, словно в лихорадке, от жажды соблазна, а за её спиной из тьмы выступил, мерцая красотой и предательством, грустной улыбкой и ангельскими глазами Симон Маг, как будто я каким-то образом умудрилась его призвать.

— Пей, — шепнул Симон. Его голос был тенью, порывом ветра, шелестом листьев. — Пей, женщина, и живи. Живи вечно.

Не может быть. Это же не Симонова отравленная тьмой чаша — эта чаша святая, благословенная. Она наверняка не причинит никакого вреда.

Но проклятия, как и чудеса, были делом личным, и я не была уверена.

***

В доме было холодно, все огни прогорели дотла. Я сидела в серых лучах рассвета и слушала хаос на улице. Топот бегущих и далёкие крики. Дом был смертельно, мертвенно тих.

Я услышала его шаги во внутреннем дворике прежде, чем он вошёл — медленно, неуклюже спотыкаясь. Он отодвинул занавес в мою комнату и застыл в проёме, сжав ткань в напряженном добела кулаке.

— Я предал его, — прохрипел Иуда. — Они схватили его в саду. Я предал его.

Он рухнул на колени прямо на пороге, словно все силы разом покинули его. Я обняла его и начала нежно укачивать взад и вперед. Он весь дрожал, кожа стала серой и холодной на ощупь. Я укутала его своим одеялом и молча держала в своих объятьях, пока улица заполнялась шумом. Последователи Симона Мага могли ликовать. Бунт снаружи мог разгореться ещё до окончания дня. Я понятия не имела, куда подевались остатки Дюжины — сбежали, скорее всего, не дожидаясь сокрушительного предательства.

— Я просил тебя уйти, — устало сказал он. Я прижалась к его щеке своей и его горячие слёзы смочили мою кожу. — Они придут сюда. Они убьют тебя, если найдут.

— Он просил тебя об этом.

— Они не пощадят тебя.

— Он просил, чтобы ты предал его, — повторила я. В отличие от моей безмолвной холодной плоти его сердце билось сильными, отчаянными ударами кулаков по стене. — Ты не перенесёшь позора.

— Я люблю его, — ответил он, прижался лицом к моей шее и горько заплакал, как страдающий от боли ребенок. — Я никогда никого так не любил.

Я поцеловала его в лоб, так же нежно, как Учитель целовал меня. У меня не было слёз, только огромная дыра в сердце, где они появляются. «Отсюда расходятся все пути», сказал он. Но он не сказал о том, что некоторые пути будут такими короткими, или такими горькими.

Вдалеке прокричал петух.

— Пора, — шепнул Иуда. — Пора идти.

Я вышла с ним во внутренний двор. Он молча снял одежду, тщательно свернул её и положил на землю. Над его плечом поднималось солнце, сияющее как глаз Бога.

Я стояла на коленях на жестких камнях, и солнце жгло меня, пока я смотрела, как он повис на дереве и серебряные монеты рассыпались у его ног словно мерцающий упавший нимб. Он не произнёс ни слова, ни молитвы.

В пепле моего сердца не осталось молитв — только зияющая, болезненная тишина. Я взяла одну монету, всего одну, в память о нём.

О, Иуда, любовь моя.

***

— Она уже обречена, — сказал мне Симон. Был ли он действительно здесь, или мои собственные страхи и сомнения приняли его форму? Видела ли она его? Сестра Эме не отрывала глаз от чаши, от экстаза, что она столь любила и потеряла, который мерцал тьмой в его глубинах. Он просто предлагал то, в чём мы нуждались сильнее всего, разумеется. Что мы больше всего хотели получить. — Если ты спасёшь её сейчас, просто будет следующий раз, и следующий. Она не плотник из Галилеи, Иоанна. Люди не могут перенести столько высокого, не замарав его грязью. В конечном счете, она всё равно падёт.

— Она сильнее, чем ты думаешь, — шепнула я. Тварь иссушило всё мои силы, оставив лишь горе и боль. — Сильнее, чем была я.

— Ты всего лишь хотела жить, — улыбнулся он, обходя её по дуге. Его сандалии не оставляли следов на влажной траве. — Её гордыня гораздо сильнее. Она считает, что сможет подтащить весь мир к небесам, если заполучит достаточно большую сеть, чтобы зацепить его.

Как ни странно, но я скучала по нему — скучала по небрежной жестокости его улыбки, по изящному презрению во взгляде, когда он смотрел на меня. Наверное, я нуждалась во врагах, чтобы чувствовать себя живой. И он был моим врагом, моим последним и самым истинным врагом, более близким, чем любой друг или любовник.

Улыбка Симона стала просто убийственной.

— Ты выбираете плохих компаньонов, — продолжал он. — Людей без чести и совести. Таких бесчестных, что их имена становятся проклятиями. Скажи-ка мне, простил ли уже мир твоего Иуду?

Он как никто умел выбрать моё больное место, моё самое сокровенное, спрятанное в самый дальний угол воспоминание. Не имело значения, проклинал ли на самом деле Иуду мир, или хотя бы Учитель. Сам Иуда не мог простить себя.

Сестра Эме поднесла чашу к губам. В голове пронеслись тысячи воспоминаний о ней: хорошие, плохие, мгновения гордыни и высокомерия, моменты любви и доброты. Она была сильной, но он был искушенным. Это могло её уничтожить.

Все мы попались в ловушку своих собственных самых тяжких грехов. Иуда, неспособный простить. Эме, слишком гордая, чтобы признать свою веру неполной. Я…

Я, слишком эгоистичная, чтобы умереть. Как сказал Учитель тем вечером, когда я сидела так близко к нему? Не мне отнимать твою жизнь. Нет.

Я украла свою жизнь. Только я могла её отдать.

Все эти годы я искала исцеления, полагая, что заслуживаю второго шанса на смертную жизнь. Все эти годы, и я так и не выучила свой урок.

Теперь моя гордыня давила на неё. Я знала, что исцелит нас, если только у меня хватит смелости.

Он знал, что не хватит.

Я знала, что не хватит.

— Моя, — довольно выдохнул Симон, когда чаша коснулась губ сестры Эме.

Я вскочила на ноги и выхватила у неё чашу. Эме уставилась на меня: глаза тусклые, изо рта капает красным. У меня не осталось времени для размышлений.

Я нашла тот камень, который отколол кусочек с края моей чаши, моего спасения, моего бесценного чуда.

И изо всех сил ударила по нему чашей.

Звук бьющейся глины затерялся в крике сестры Эме и моём собственном удушливом хрипе. Три осколка. Края резали мои пальцы, как сталь. Я била их снова и снова, смешивая свою кровь с красной глиной.

Когда я закончила, от моей мечты осталась лишь пыль.

В наступившей тишине захныкала и осела на колени сестра Эме.

Симон Маг за моей спиной произнёс:

— Ни за что бы не подумал, что у тебя хватит на это смелости. Добро пожаловать в конец своего пути, Иоанна.

Мир был пустым и тихим. Рассвет окрасил небо в красный. Я почувствовала облегчение в груди, как будто там начала распрямляться некая очень давно сжатая пружина.

— Ты же знаешь, что не спасла её, — продолжил Симон. Он говорил издалека, становясь одной из исчезающих теней. — Она не сможет продолжать.

— Я знаю, — ответила я. Так тихо вокруг. Из моих израненных рук лился непрерывный рубиновый поток. Лилась моя украденная жизнь.

— Мы обе не сможем, Симон. В этом суть.

Когда я оглянулась, он уже исчез. Поскольку силы мои иссякли вместе с кровью, я свернулась калачиком на мягкой траве. Роса слезинками омыла мою щёку.

В первые солнце согрело меня, не обжигая.

Чья-то рука погладила мою щеку, и я открыла сонные глаза, чтобы увидеть лицо Иуды и его милую, добрую улыбку.

— Пора домой, — сказал он. Я села и посмотрела на спящую неподалёку сестру Эме. — С ней всё будет хорошо. Пора домой.

Ещё один человек стоял надо мной, протягивая руку. Лучистые глаза, полные улыбки — больше ни капли грусти.

— Учитель, — сказала я, когда его пальцы накрыли мои. — Я рада вернуться домой.

От автора

Эме Семпл МакФерсон существовала на самом деле, хотя я несомненно, позволила себе некоторые вольности с её персонажем. Она начала проповедовать в начале 1900-ых и быстро превратилась в общенациональное явление, буквально взорвав своей харизмой палаточные лагеря по всей стране. Её миссия привела к основанию Четырёхугольной Баптистской церкви, которая существует и по сей день.

В 1927 году сестра Эме исчезла почти на месяц и была позже найдена блуждающей в одиночестве. Она настаивала, что была похищена ради выкупа, но смогла сбежать от похитителей. Ходили слухи, что она сбегала с любовником, но несмотря на несколько организованных расследований, ничего подобного не подтвердилось. Однако суд общественного мнения признал её виновной, и это оказалось достаточно.

Хотя она продолжала проповедовать до самой своей смерти, сестра Эме так и не очистила свою репутацию от того скандала.

Иоанна, жена Хузы, домоправителя Ирода, на самом деле является одной из женщин, упомянутых в Евангелии от Луки 8:3. Правда. Прочая ересь — целиком и полностью моего сочинения.

От переводчика

Имена упомянутых в рассказе библейских персонажей даны в русской, а не в латинской транскрипции (т. е. Иоанна, Пётр, Симон Маг и т. д. вместо Джоанна, Питер, Саймон Магус.)

Думаю, не надо объяснять, кто такие Иисус Христос и его ученики-апостолы. Немного о менее известных персонажах (в порядке появления в тексте):

1. Иоанна [евр. Йохана, «Яхве милостив»], жена Хузы [евр. Куза, «кувшин», «кружка»], домоправителя Ирода.

Иоанна была одной из исцеленных Иисусом Христом женщин, которые затем следовали за Ним и служили Ему «своим имением» (то есть жертвовали ему часть своего дохода). Иоанна была с Марией Магдалиной и другими женщинами, пришедшими к гробнице Иисуса и увидевшими, что она пуста. (Евангелие от Луки 8:3 и 24:10.)

Назвав Иоанну женой Хузы, домоправителя Ирода, Лука сообщил нам о ней кое-что важное. Греческое слово epitropos — «домоправитель», описывает человека, которому доверили опекать и охранять имущество другого человека. Домоправитель — это не слуга низшего класса. Это довольно высокое положение. Хуза имел полномочия принимать решения от имени Ирода относительно его состояния, что говорит о его высокой образованности и умении распоряжаться огромными суммами денег. Как главный распорядитель состояния Ирода, Хуза был и его главным советником по денежным вопросам. Конечно же, человек, занимающий такое положение, имел возможность увеличить и личное благосостояние. Ведь он жил среди роскоши и как домоправитель самого Ирода имел связи с влиятельными политическими деятелями. Некоторые предполагают, что Хуза и был тем самым царедворцем, чьего сына Иисус исцелил. Соответственно, жена столь важного вельможи как минимум должна была быть знатной и властной женщиной.

2. Симон Маг (греч. Simon, лат. Simon, от евр. chоmon, «бог услышал»), в христианских преданиях самарийский чародей, антагонист апостола Петра, выступавший проповедником доктрины, противостоящей христианской ортодоксии. Ранние церковные писатели называли его основоположником гностицизма (секта «симониан»).

Симон маг, «выдавая себя за кого-то великого», снискал волхвованием чрезвычайную славу в народе, но проповедь апостола Филиппа поколебала его авторитет, и он принял крещение. Из зависти к могуществу апостолов Симон Маг предлагал пришедшему в Самарию вслед за Филиппом Петру деньги в обмен на апостольское достоинство, но тот проклял его как помыслившего купить дар божий (отсюда термин «симония» — практика продажи и покупки церковных должностей).

О дальнейшей судьбе Симона мага повествуют многочисленные легенды, касающиеся подвижничества Петра в Риме. В них усугубляется мотив соперничества апостола и чародея (которое подчёркивается совпадением имён Симона = Петра и Симона мага). Раз за разом Пётр изобличает волхва, пока не одерживает над ним окончательной победы, утверждая торжество веры над суеверием. Например, существует рассказ о том, как Симон маг, присвоив себе имя Христа, поместил у входа в своё жилище огромного пса («пёс чёрен» — традиционное обличье «нечистой силы») и угрожал, что тот разорвёт всякого, кто не верит, что он Христос. Пётр молитвой обращает ярость пса против его хозяина (по иной версии, пёс страшным голосом уличает чародея во лжи). В другой раз Симон маг объявляет себя бессмертным и в доказательство кладёт голову на плаху, но в последний момент подставляет вместо себя овна, сам же, проведя три дня в укромном месте, с триумфом возвращается ко двору императора. Но и этот обман открыт Петром, и Симон маг, чувствуя силу соперника, решается имитировать вознесение, чтобы со славой покинуть Рим. По этому случаю на форуме (или на Марсовом поле) воздвигается высокая деревянная башня, с которой Симон маг бросается вниз; демоны подхватывают его, но Пётр приказывает им отступиться, и колдун разбивается о камни (ср. значение имени Пётр — «камень»). Мотив самозванства, фальшивого притязания на уподобление Христу присутствует и в самой ранней версии легенды о кончине чародея (впервые зафиксированной у Ипполита, нач. 3 в.), по которой Симон маг приказывает зарыть себя заживо в землю, обещая воскреснуть на третий день. Таким образом, Симон маг оказывается антагонистом не только апостола, но, в более глубоком смысле, и самого Христа, предтечей самозванца последних времен — антихриста.

То, что Симон Маг имел таинственные и сверхъестественные силы, признавали даже его противники, но они утверждали, что эти силы даны ему адскими духами и фуриями, которые всегда сопровождали его.

3. Мария Магдалина. «…Мария, называемая Магдалиною, из которой вышли семь бесов». Про Марию Магдалину рассказывают много сказок о том, что она занималась проституцией до того, как встретила Иисуса. Но в Новом Завете ни разу не говорится, что Мария была блудницей. Лука говорит о Марии лишь то, что из неё вышло семь бесов. Греческое слово exerchomai — «выходить», составное: ex переводится из, erchomai — идти. Целиком же слово exerchomai переводится выйти, вытеснить, спасаться бегством. В Библии не говорится практически ничего конкретного об освобождении Марии от бесов, однако всё равно ясно: она была так благодарна Иисусу, что оставалась рядом с Ним до самого конца Его служения. Мария была рядом, когда Иисуса распинали. После распятия она помогала готовить Его тело к погребению. Она в числе первых увидела, что гробница пуста. Она же первая увидела Иисуса после воскресения и возвестила всем, что Он воскрес.

Информация взята со страниц разных сайтов Интернета и на истину в последней инстанции не претендует.