Общага [СИ]

Можно было укладываться спать. Но хотелось послушать, как звучит чистая студийная запись. Лёшка сбегал к ребятам с четвертого этажа и принес катушку с последними записями «Smokie». Он приладил катушку слева, протянул пленку, включил, но вместо ожидаемого:

— What can I do-o-o-o? — раздался какой-то шум и гомон. И что он ни делал — исправить положение было нельзя. Если что-то не получается, почитайте техническую документацию. Из паспорта изделия он узнал, что у него действительно студийный магнитофон, записывающий в одну сторону по всей ширине пленки для лучшего качества звучания, а, следовательно, ни одна стереоплёнка из студии звукозаписи к его магнитофону просто не подойдет. Более того, даже если он вздумает оставить все как есть и не экономить на пленке, то ни одна студия не пишет по ширине пленки, везде давно в обиходе «четырехдорожечные» магнитофоны.

Лёха был зол. Но руки у него были. И ноги тоже. Он «сбегал» в тот же магазин и купил головку для четырехдорожечного магнитофона. Он вернулся назад и припаял ее вместо фирменной студийной головки. Он включил музыку и, прижавшись ухом к колонке, маленькой часовой отверткой полчаса регулировал высоту и наклон головки, добиваясь наилучшего звучания для каждого канала. Он заизолировал все контакты, закрыл крышку, протянул пленку, включил колонки на полную громкость, открыл дверь комнаты и ткнул пальцем в кнопку. В корпусе звонко щелкнули соленоиды, а из колонок на всю общагу понеслось:

— What-t-t? Can I do-o-o-o… What-t-t?

— Вод-ку найду-у-у, — поддержал баритоном заглянувший в дверь Григорич. — Хороший магнитофон, Лёш! Фу-у-у-у… Чем это у вас тут воняет? — и сбежал куда-то.

Зато набежали друганы-одногодки, устроили прослушивание на всех режимах, на любой громкости. И приняли все вместе решение, что теперь переписывать со студийного — только у Лёшки.

Когда все, кто хотел, посмотрели на электрического монстра, щелкающего кнопками, подмигивающего лампочками и помаргивающего стрелками, успокоились и рассосались по общаге, Лёха надел большие наушники, вырубил колонки, сел в позе «Будда с гитарой», и начал подбирать очередную басовую партию.

— Дум-ду-дум, дум-ду-дум, — звучала гитара, а он, довольный, сидел и слушал, как звук его гитары смешивается со звуком в наушниках. Он как будто играл с ними, со «смоками», вместе. И ему этого хватало. По крайней мере — сегодня.

Григорич

Григорич шел почти налегке. Просто ужас, сколько вещей появляется у человека, живущего долгое время на одном месте! Но он большинство этих мелких и не очень мелких вещей уже перетаскал-перевозил в прошлые поездки. И теперь с ним была сумка через плечо и большой, с ремнями поперек туго набитого брюха, чемодан «под кожу».

Подъезд у общежития один, справа, почти на углу, и чтобы просто уйти из общаги, приходится всегда пройти вдоль ее длиной стороны мимо всех окон. Но в четыре часа одни уже на смене, другие еще не вернулись, ночная — спит. Никто не провожал Григорича, когда он, прошагав вдоль красной кирпичной стены, остановился у курилки, постоял возле нее, подумал, и присел на деревянную скамейку под выкрашенным в тускло-синий цвет жестяным грибком.

Вся жизнь — в общаге, получается? Пришел из армии, со срочной, и сюда. А теперь — отсюда. Он присел на скамейку, сдвинул шляпу на затылок. Серую велюровую шляпу носил один он. По привычке, наверное.

Когда впервые выбрался в Москву с первой зарплатой, каким-то образом попал в «Руслан», в тот, что возле МИДа, на Смоленке, а денег хватило только на шляпу. Над ним смеялось все общежитие, но он был упрям, а потом привык. И ходил в шляпе чуть ли не круглый год, снимая ее только в самый сильный мороз или в жару. Он, уже поседевший и растолстевший, его серая шляпа, были настоящими символами общаги. Народ хихикал на вопросы молодежи, кто такой Григорич и как давно он здесь живет:

— Григорич был всегда!

А почти так и было. Его одногодки давно разъехались по своим областям. Некоторые нашли себе жен где-то поблизости, и теперь ходили в смену из своего дома. Кое-кто жил в такой же общаге, но в малосемейке, в центре.

А когда он только приехал, все почти бегали в «чудильник», женскую общагу, в которой обретали девчонки, работающие вахтерами на соседнем предприятии. Однажды по зиме и он пошел туда. Один, без компании, но с бутылкой в кармане. Просто было такое настроение. Да и подначивали, подталкивали, намекали, что ждут. И правда, он как-то подменял дежурного по общежитию, отвечал на телефонные звонки, а голос у него был тогда бархатистый, низкий. Вот и «попал». Звонок.

— Алло.

— Ой… — и осторожно, — Это общежитие?

— Общежитие.

— Ой, какой красивый голос. А как вас зовут?

— Александр.

— Ой, Александр-р-р-р-р… А можно я вам еще позвоню?

И пошли звонки, пока он сидел эти сутки на первом этаже. О чем только не болтается по телефону с незнакомыми девчонками… Ну, вот ребята и стали подкалывать, что ждут его, что спрашивают, что хотят лично познакомиться. Он и пошел. Один. Зимой. По узкой тропинке дошел почти до шоссе, свернул налево и примерно через сто метров увидел темный коридор, образованный двумя бетонными заборами каких-то заводов. По этому темному и тихому коридору, под скрип снега под ботинками вышел к небольшому саду, где видимо раньше стоял жилой дом. С трех сторон территория ограничена какими-то производственными корпусами и заборами, а посреди, среди черных яблонь, длинный деревянный барак с открытой почему-то дверью. Шурик (тогда он был еще Шурик) поднялся по ступенькам крыльца, вошел в тамбур, помедлил минуту, прислушиваясь к самому себе, и открыл вторую дверь. Перед ним был длинный коридор, освещенный единственной лампочкой.

Двери налево-направо, запах какой-то пищи, крепкий запах парфюмерии, стирального порошка, женские голоса. Шурик помялся у двери, сделал было пару шагов вглубь барака, а потом вдруг повернулся и ушел. Бутылку выкинул по дороге, и с тех пор «завязал». Как-то сразу он тогда понял и решил, что или пить, как все, и пить всё, или не пить вообще. И — перестал. Народ повозмущался-повозмущался, да привык. И стали теперь его звать на вечеринки — «закусывать».

Григорич сидел на скамейке, вспоминал, ждал чего-то. До поезда было еще четыре часа. Торопиться было совершенно некуда.

Лет около тридцати на него вдруг накатило. Он понял, что пора жениться. Ему и родители намекали, и друзья советовали, и знакомые разные всё пытались с кем-то познакомить. А тут был смешной случай.

Вован, с которым тогда в одной комнате жили, женился на «разведенке». И ушел из общежития. И вдруг звонит и приглашает в гости. Говорит, соскучился. Адрес продиктовал. Маршрут расписал.

Надо было сесть на автобус, проехать три остановки, там выйти, свернуть направо — и к новым домам. А Шурик решил прогуляться пешком, как всегда. Очень он любил неторопливые прогулки, когда так хорошо думается и мечтается. Дошел до шоссейки, перешел на ту сторону, и пошел наискось чуть, срезая углы. Вот, вроде, тот дом. И подъездов — сколько надо. Лифтом поднялся на восьмой, вжал сходу палец в кнопку звонка, да так, уверенно: «Спар-так-чем-пи-он!».

Дверь открылась быстро, и Шурик «поплыл». Такое бывает только в кино. Красивейшая девушка. Губы… Шея… Грудь… Глаза в пол-лица доверчиво смотрят на него.

— Здравствуйте. Вы к кому?

— А-а-а… Кхм! Это… Володя дома?

— Да. Володя! Тут к тебе! — и пошла куда-то в комнаты.

А фигура, а движения! Шурик смотрел и не понимал, как Вовану досталась такое, и почему все смеялись над ним, подтрунивали… А потом вышел Володя. Это был не Вован. Это был другой Володя.

И Шурику вдруг очень захотелось жениться. Он долго высматривал среди тех, кто работал неподалеку. Убедил себя, что вон та, маленькая, худенькая, с длинным носиком (ребята шутили: это ничего, что нос длинный, зато ноги короткие!) — то, что надо. Купил билеты в театр.

Проследил за ней до дома, узнал, где квартира. Посидел на детской площадке перед домом часок, подышал воздухом. А чего сидеть? Встал, и пошел «сдаваться». Звонок в дверь. И открывает — она!

— Здравствуйте!

— Здравствуйте.

— Я… В общем… Ну… Я хотел пригласить вас в театр!

— Меня? Почему? Я не хочу, — и дверь захлопнулась.

Постоял Шурик под дверью, посмотрел на глазок, повернулся… и поехал в театр. Второй билет продал прямо возле театра. И больше никого не приглашал с собой.

А потом Шурика поставили дежурить по общаге. И стал он командовать. Сутки командует — двое отдыхает. Утром поднять всех на смену, пройдясь по этажам, днем успокоить слишком шумных, мешающих спать ночной смене, помочь в столовой порубить хлеб, расставить приборы, поднять ночную смену, порезать ночью оставшийся хлеб на сухарики, поджарить его, разобраться с опоздавшими и пьяными, записать очередь в душ, если слишком много желающих, открывать и закрывать «ленинскую комнату», в которой стоял телевизор, принять и раздать почту, ответить на телефонные звонки и вызвать к телефону «Юру с четвертого этажа»… Вот тогда, наверное, он и стал Григоричем. Тогда, когда очередной пьяный, мотающийся в его руках, еле выговаривал:

— Григорич, тс-с-с-с, я тихонько, Григорич, я не буду больше…

Сутки после суток — это сон и отдых. А вторые выходные сутки — на общение, на отдых. Григорич бывал в гостях почти во всех комнатах, сидел за одним столом почти со всеми общежитейскими, слушал их рассказы и рассказывал что-то свое. Иногда играли вон на том вытоптанном до твердой глиныпятачке в футбол. Наверное, со стороны это выглядело смешно: вместе бегали мужики под сорок и пацаны двадцатилетние, и только по обращению было слышно, что одни старше, другие — моложе:

— Григорич, ну что же ты, блин!

— Ша, Витёк! Не ссы! Щаз забьём!

Со скуки как-то пошел в городскую библиотеку, да так и прирос к ней. Читать стал много и беспорядочно. А когда его читательский абонемент перестал держаться в обложке, стал рассыпаться, ему предложили стать библиотекарем общежития на общественных началах.

Под команду коменданта из его комнаты торжественно вынесли вторую кровать, но зато внесли еще один стол, на котором он и стал выкладывать книги, которые менял раз в неделю в библиотеке. Теперь еще он, проверив по своей тетрадке, гонял и нерадивых читателей:

— Ты когда должен был книгу сдать? А? За ней — очередь! Больше хорошего первым не получишь. Будешь у меня Достоевского читать.

— Григорич, так я Валерке дал…

— Ты мне ее верни. И — сейчас. А Валерка получит, согласно очереди. Он на нее — пятый!

А потом Григорич увидел на полке в библиотеке знакомую с детства книгу «Курс дебютов». Неподалеку стоял толстый том «Эндшпиль». И он заразил шахматами тех, кому был неинтересен футбол. Но разве можно играть в общаге просто так, на пустой интерес? Ну, раз выиграешь, два — проиграешь. И — что? Сами собой возникли ставки. Народ играл на жидкое, он — на сладкое. И бывало, ночная смена, продирая глаза, находила в столовой на каждом столе по небольшому, но все же тортику. Повар смеялся, объясняя:

— Григорич опять целую команду обул на сладкое!

…

Слева хлопнула дверь проходной.

— О-о-о-о! Григорич! Уезжаешь?

— Всё, да? Больше не приедешь, да?

— Григорич, ты не забывай, ты помни!

— Шуряк, ну, ты ж понимаешь, да? Ну, в общем, будь, мужик!

Тормошат, хлопают по спине, кто-то обнимает. Бывшая «своя» смена возвращалась домой. Дождался.

— Ну, все, ребят. Мне будет скучно без вас. Чтоб вам было легко жить!

Григорич подхватил чемодан, сумку — на плечо, и широким шагом двинул в сторону станции. Все. Долгов нет. Остался только долг перед родителями, к которым он теперь и поедет, молодой пенсионер с бумажником в кармане.

В общаге комендант руководил выносом лишнего стола и установкой второй кровати в бывшей долгие годы его комнате. Сегодня он переселит на его место Валерку, а завтра опять приедут молодые, и он их рассортирует среди «стариков».

Общага продолжала жить.

Славка

Витек тащил Славку домой. Почти на себе тащил. Славка, то есть Вячеслав, как он представлялся, протягивая руку, пришел в общагу в этом году. Он думал отслужить, чуть подкопить денег — тут же почти не тратишь, а заодно поступить на учебу в Москве. Здесь, говорили ему, когда подписывал контракт, учиться можно. Поэтому он сразу после срочной, в серой шинели, при погонах, оказался в общаге. Костюм выдали. Какую-то одежду прислали родители из Пензы. Да тут и ехать-то всего ничего. Можно было отпроситься у начальства, подмениться, а потом отработать. Только он не все ехал домой — надо было «зацепиться». Костюм он носил, как… Ну, как граф какой-то, что ли. И выбрал серый со стальным отливом. Рубашку белую. Темно-синий галстук. Еще у него были прозрачные серые глаза, светлый чуб, быстро выросший до кончика носа…. Стричься заставляли. Регулярно проводились строевые смотры.

Только на срочной строевой смотр — это первым делом шагистика, отдание чести на месте и в движении, повороты. А тут смотр заключался в том, что командир проходил вдоль строя и делал замечания, что брюки не глажены — что, утюг у вас пропал, что ли, что пиджак совсем грязный — снеси в химчистку, раз постирать не можешь… Ну, и обязательное:

— Шаг вперед! А потом проходил сзади, смотря на затылки и хлопал по плечу: постричься, постричься, постричься. В школе тоже хватали за руку. Это когда директор с завучами стоял у входа и всех просматривал. Самым «запущенным» лично давал двадцать копеек и предлагал сходить прямо сейчас в парикмахерскую. Он подождет тут, пока вернешься. Но они тоже больше за длинные волосы сзади гоняли. Не смотрели, что модно было — по плечи. Стричься, и все. А тут требовали, чтобы по линии волос, чтобы линия та четко бритвой была выражена на затылке. В любом метро, в любом транспорте сразу своих опознавали. Но чуб-то — он впереди! И Славка отрастил длиннющий роскошный косой чуб, развевающийся по ветру. Год был олимпийский. Июнь заливал такими дождями, что вода перехлестывала пороги подъездов и стекала в подвалы. А в июле вдруг установилась жаркая летняя погода. Как раз после начала Олимпиады, когда буквально за полчаса до открытия по телевизору показывали Аллу Пугачеву. Как идет она по набережной Москвы-реки где-то как раз в районе Лужников и поет «Улетай, туча». Вот та и улетела. Говорили еще, что тучи посыпают порошком, и они выливаются в Подмосковье. Но проживающим в общаге это было совершенно все равно — главное, что можно было гулять по Москве. Правда, не всем. Витек — тот целыми днями смотрел телевизор. Он не мог никуда ехать, пока не заживет нога. Вот на службу — совсем не далеко. А в Москву, да еще ходить там… Ну, так, сам же и виноват.

Славка ж не знал, что он такой заводной, хоть и рохля на вид.

Стандартная была шутка, школьная: коробка картонная из-под обуви, а под ней кирпич. Выложил на середину тротуара. Засели с парнями в кустах. А тут Витек куда-то шкандыбает. С портфелем, главное…

Увидел коробку, оглянулся, очки поправил, разбежался, ка-ак…

Кирпич аж к забору улетел. А Витек попрыгал на одной ноге и повернул обратно, хромая. Вот Витек оставалсяв общаге. Лешка почти никуда не ездил — у него интереса в том не было. Он на гитаре учился. Говорили, что обещало начальство ансамбль организовать, «если личный состав наберется» — так начальство сказало. Вот Лешка и дергал струны, сидя в наушниках, свернув ноги калачиком. Лешка на третьем этаже, Витек на первом у телевизора, Григорич у телефона на посту. А остальной народ — гулять.

Толик, да Валерка — вот и все, кто был из той же команды, в той же смене трудились, да еще и на одном этаже жили. Мимо них не пройдешь.

Так они компанией втроем и шлялись. Были на Арбате, на ВДНХ — там бутерброды с копченой колбасой, ходили по Парку Горького — шашлыки там ели из непрожаренной свинины. К Кремлю, по Красной площади. По улице Горького от начала и до конца. Ну, а что? Погода хорошая, пустые улицы, в магазинах простор и есть практически всё. Серый костюм, чуб на пол лица, серый глаз из-под чуба, сигарета, прилипшая к нижней губе… Вот только как-то само собой получилось, что все сроки подачи документов и сдачи экзаменов пролетели мимо. Славка говорил с прищуром тем, кто спрашивал, интересовался:

— А тебя шоркает? Ну, так не подмахивай! Только командиру так не сказал. Командиру он объяснял, что слишком поздно приехал, что не успел подготовиться, но вот на будущий год — точно будет поступать. И домой в письмах он так же точно писал. Но экзамены — это ведь только через год? Значит, можно пока немного расслабиться. Отдохнуть после срочной. С Толиком и Валеркой.

Тем более, Валерка тоже готовится поступать. Хороший парень Валерка.

Выносливый. Только не курит совсем. А Валерка объяснял, что ему еще отец в детстве, то есть перед армией, говорил, что лучше стакан водки выпить, чем сигарету выкурить.

— У тебя силы воли нет, что ли? Что ты к этой соске прилип? У меня отец бросил. Я вот вовсе не курю. Ты вообще знаешь, что у курящих мозги хуже работают? Ты лучше пей, пей, — твердил сосед, подливая болгарский вермут из высокой бутылки.

— Бр-р-р… Вермут…

— Да ты темный совсем! Это портвейн — бр-р-р…

— А какая разница? Утром разницы не было. Болели оба. Вернее трое, с Толиком, без которого застолье не обходилось. А Витек уже сдавал первую сессию… Каждый выходной день был прогулкой, потом покупкой, потом столом, потом гостями, потом долгими тягучими разговорами в сплошном табачном тумане, подпирая рукой тяжелые головы. Говорили об армии — а всегда и все мужики говорят об армии, когда выпьют вместе. Потом говорили немного о политике. Совсем немного — что тут говорить-то? А потом строили планы и фантазировали, как и что будет впереди. Лишь бы не послали в Афган.

— Нет, ну ты наркоман, что ли? Силы воли никакой? Нет, не поступишь ты… Чего не поступишь? А того, что силы воли нет. Там же учить надо, а ты даже курить бросить не можешь, — нудел Валерка. Взял, и бросил. Достал пачку из кармана — и бросил. На второй день было плохо. Шумело в ушах, кружилась голова, краснели глаза… На третий — еще хуже. Славик три дня гулял с Витьком. Витек водил его по такой же Москве, как до этого ходили компанией, но как будто совсем по другой какой-то. И места вроде незнакомые, и истории столько… И на каждом углу — киоск с сигаретами. И мужики, вот же зараза, все курят… Когда какими-то странными маршрутами добрались до ВДНХ, Славик купил там бутылку вина. На все слова Витька, что, мол, неудобно, и не надо бы все же, он отвечал:

— Все равно курить сильно хочется. А вино — оно даже полезное. Жара июльских улиц наложилась на бутылку «плодово выгодного». И теперь Витек тащил Славика в общагу. На Ленинградском подошел невысокий милиционер, козырнул, пристально смотря, попросил документы. Славик стеклянным взглядом уперся в его погон, уже ничего не соображая. Его клонило к этому погону все ниже, и он все пытался выпрямиться, гримасничал, держа приклеенную улыбку.

— Ну, сержант, да, — обиделся вдруг милиционер. — Что сразу на погоны-то смотреть? Плюнул и отошел. А Витек еще два часа тащил Славика домой. Тот уже даже протрезвел немного и покупал в «шайбе» по дороге еще, чтобы догнаться. Там давали стограммовые мензурки клубничного ликера. Вот ликер, похоже, был лишним. После ликера он тут же купил пачку сигарет и с удовольствием закурил. Наутро Валерка опять сказал:

— Нет, не поступишь ты, чувак… Силы воли у тебя нет. … Через год Славик уехал в Пензу. Еще через полгода написал письмо в общагу. Что самое странное — Григоричу. Он сообщал, что поступил в техникум, что живет у родителей, но после окончания обещают комнату в депо, а там, может, и квартиру. В общем, все у него хорошо. Вот только пить и курить не бросил. Силы воли не хватило.

Майор

Майор в войсках — это такое странное звание. Ты, вроде, уже не пацан, не лейтенант какой-то и даже не «вечный капитан». Но ты и не в полковниках-подполковниках. Шапка у тебя простая и воротник не каракулевый. И чтобы получить вторую звезду на свой погон, надо соответствующую должность получить и в ней прослужить хорошо, отличиться. А иначе так и уйдешь ты на пенсию майором — без каракулевой папахи.

В батальон прислали нового начальника штаба, майора Иванова.

Невысокий, чернявый, плотный, всю жизнь прокочевавший по южным землям от Таджикистана до Абхазии, которая ему понравилась больше всего.

— Знаешь, как мы там служили? — с мечтой в голосе он прикрывал слегка глаза, как будто всматривался в то, что стало уже историей.

— Мы же как в раю служили. Нам фрукты везли бесплатно. Нет, ты представь себе, бес-плат-но! И вино. У нас во фляжках было вино абхазское, а не какая-то там вода! А чача? Ты пил чачу?

— Не пью я, товарищ майор.

— Вот и я не пью. Нельзя мне… Но эта чача… Представляешь, от нее совсем не болела голова! Вот — совсем. Сколько не выпьешь вечером, а утром — как огурчик! Так ты, говоришь…

— Не пью я, товарищ майор.

— И правильно делаешь! Знаешь, сколько пьянка дел натворила у нас в гарнизонах? Знаешь, сколько у меня друзей так и остались капитанами? У меня дружок был в Абхазии. Ну, выпили мы чачи вечерком — после службы, понимаешь? После службы! Так жена устроила ему такой скандал, с битьем стекол и царапанием лица. А он замахивается — она орет: ну, ударь, кричит, ударь! Я, грит, тебя до старлеев-то доведу!

Это она ему, капитану, такое говорит.

— А он?

— А он поймал ее, голову зажал меж ног, портупею снял, да по заднице так ремнем отходил, что трусы на ней порвались. И говорит: а теперь иди и жалуйся, и показывай «следы побоев». И выкинул на улицу.

— Пошла?

— А как же. Побежала. Вот, он там, в Абхазии, и остался. Капитаном. А я уже в Москве — майор. И то, только потому, что холост.

…